Оазис среди песков

Тяжесть в теле была невыносимой. Льюис лежал на спине, задыхаясь в пропитанной потом простыне. Его руки судорожно сжимали края постели, но даже эта опора не спасала — живот казался чудовищно раздутым, кожа на нём была натянута, как пергамент, а внутри что-то рвалось наружу, извивалось, колотилось — и боль… Боль была такой, будто его внутренности выворачивали наизнанку. Он попытался закричать, но из горла вырвался лишь хрип. Комната вокруг была бледной и белёсой — будто лишенной цвета. В окна не проникал свет, воздух казался застоялым и липким. Послышались шаги. Тихие, отмеренные шаги. Дверь приоткрылась, и в проёме возникла высокая фигура в чёрном. Это был врач. Лицо скрыто под тканевой маской, а глаза — пустые, мёртвые, равнодушные. В руке он держал что-то блестящее. Скальпель. Льюис закричал. На этот раз — по-настоящему. — Нет… Нет, подождите! Рано… Я ещё могу… Пожалуйста, дайте мне подышать… Дайте мне еще время! Врач молча подошёл, не отвечая. Он даже не притронулся к Льюису — просто разрезал. Льюис почувствовал как холодное лезвие вонзилось в живот без предупреждения. Боль вспыхнула ослепительно, как белый огонь, разливаясь по телу. Он пытался вырваться, закричать, отбиться — но тело его не слушалось. Как будто его привязали к самой собственной плоти. Еще один разрез и хлынула кровь. Много крови. Она фонтаном окрасила простыни, пол и стены, будто пытаясь затопить всё вокруг. Льюис захлёбывался в собственном дыхании, глаза вылезали из орбит, он слышал собственный пульс как колокол. — Где он?! — выдохнул он, почти умоляюще. — Дайте мне его! Он… он должен плакать… Но тишина была оглушающей. Ни одного звука. Ни одного писка. Тело ребёнка извлекли и положили ему на грудь — холодное, неподвижное, белоснежное, как воск. Рот чуть приоткрыт, глаза закрыты. Ребенок был мёртв. — Нет… — прошептал Льюис. — Нет… нет… НЕТ! Он закричал, будто душу выдирали изнутри, закричал так, как никогда прежде — но звук оборвался, поглотился этой белой, вязкой тишиной. Его руки дрожали, он пытался обнять дитя, прижать его к себе, согреть, вдохнуть в него жизнь. Но уже было поздно. Его сын родился мёртвым. Кровь продолжала течь, покрывая всё вокруг — и Льюис понял: он умирает тоже. Медленно, без надежды на спасение. А скальпель, тот самый блестящий скальпель, снова оказался перед его глазами. Всё начиналось сначала. Льюис подскочил в кровати. Он судорожно начал водить руками по плоскому животу. Это был кошмар — просто страшный сон, навеянный страхами. Грудь всё ещё бешено вздымалась, а пот стекал с тела рекой, но кошмар уже был позади. Льюис старался выровнять дыхание и сфокусироваться на предметах в комнате. Вот он видит резьбу на спинке кровати, вот — справа у окна стоит туалетный столик, на нём лежит деревянный гребень, который ему подарил омми. Перебирая в голове мебель и предметы интерьера, Льюис, наконец, смог прийти в себя. Встав с кровати и, к своему неудовольствию, ощутив, как рубашка неприятно липнет к телу, он быстро прошёл в ванную за дверью и плюхнулся прямо в ледяную воду. Она мгновенно привела его мысли в порядок. Теперь голову Льюиса заняли более насущные проблемы: ему нужно получить отчёт от Шаньи, допросить пленника и отчитаться перед королём. Дел было невпроворот — некогда прохлаждаться, вспоминая кошмары. Если он не поторопится, его жизнь и впрямь превратится в этот самый кошмар. Льюис быстро переоделся в домашнюю одежду и наспех начал есть завтрак, принесённый молодым омежкой из горничных. Холли был расторопным малым и успевал донести завтрак с ещё не остывшими румяными булочками и горячим чаем, от которого вился пар. Льюис даже пару раз обжёг язык, когда запивал сладкие тёплые булочки с маслом и клубничным джемом. — Холли, ты сегодня в особенно хорошем настроении. Что-то произошло, пока меня не было? — спросил Льюис, допивая чай. Холли и впрямь выглядел радостным. Его взгляд застывал в одной точке, когда он заправлял постель, на лице появлялась едва уловимая улыбка, когда он смахивал пыль с картин. Чёрные волосы, что обычно были собраны в несуразный пучок, сегодня были красиво накручены в локоны и собраны в незамысловатую причёску. — Ах, господин! — воскликнул Холли. — Со мной такое произошло! — с улыбкой начал рассказывать омега, подбегая к Льюису. — Я влюбился! — всплеснул он руками, а Льюис чуть не подавился. Вот так новость: буквально вчера Холли ходил с разбитым сердцем, когда местный фермер, с которым он встречался, оказался женат. И вот — такие перемены. — Хм, поздравляю тебя. Кто же этот счастливчик? Сказал ли ты ему уже о своих чувствах? — участливо поинтересовался Льюис. — Да! И он подарил мне это! — Холли показал Льюису красивую заколку с маленьким янтарём, что так хорошо подходил к его зелёным глазам. — Очень красиво. Я надеюсь, у вас всё сложится хорошо. Если надумаете жениться — я помогу со свадьбой, — мягко улыбнулся Льюис. Пока Холли рассыпался в благодарностях и расхваливал своего альфу, в дверь комнаты постучали. — Да, входите, — отозвался Льюис. Увидев вошедшего, он жестом отпустил горничного, не желая, чтобы тот присутствовал при личной беседе. — Милорд, — кивнул вошедший бета в летах, с проседью в волосах и длинной бородой. — Шаньи, каков твой вердикт? — нетерпеливо спросил омега, вставая из-за стола и подходя ближе к лекарю. — Ваши догадки оказались верны. Корнеплод этого цветка весьма ядовит — его вполне достаточно, чтобы лошадь слегла за считанные часы. И хотя стебель и листья растения не ядовиты, я всё же рекомендовал бы избавиться от него в целях безопасности. Здесь я подробно расписал свойства растения, его опасность и рекомендации по его уничтожению. Можете ознакомиться, — старый бета протянул свою худощавую руку со свернутым листом пергамента Льюису. — Спасибо большое за проделанную работу, Шаньи. Ты меня сильно выручил, — Льюис принял отчёт и кивнул в знак признательности. — Не стоит благодарности, милорд. Я всего лишь делал свою работу, — лицо Шаньи, как всегда, оставалось непроницаемым. Ни одна морщинка на нём не дрогнула, а глаза, ставшие со временем мутными, уже не выдавали ничего, кроме скуки. — Милорд, позвольте напомнить о приближающемся цикле. Остался всего месяц, а вы уже более года принимаете отвар. — Да, я помню об этом, — Льюис заметно погрустнел. — Подготовь отвар ещё раз. Я не могу сейчас выпасть из жизни даже на пару дней. Мне нужно быть в строю — как никогда. — Господин, как я уже говорил вам ранее, отвар не рекомендован не рожавшим омегам. Тем более, не рекомендован продолжительный приём… — Я знаю, — перебил Льюис, — но у меня нет иного выбора. Я не могу просто прекратить выполнять свои обязанности, выпав из жизни на целую неделю. Это лишь подтвердит все предрассудки о похотливых омегах, неспособных вести дела. Пусть отвар будет готов в срок, Шаньи. Я рассчитываю на тебя, — закончил он, пристально глядя в холодные глаза худощавого старика. — Как скажете, милорд. Это ваш выбор. Шаньи поклонился и медленно вышел, прикрыв за собой дверь. Льюис, оставшись наедине с собой, лишь чертыхнулся, проклиная свою слабость. Почему он должен проходить через это мучение каждые полгода? Льюиса передёрнуло от воспоминаний — от тугой боли внизу живота, от жара и неестественных желаний, от которых мог спасти лишь горький отвар. Он бы с радостью продолжал принимать его, но в больших количествах отвар опасен. Возможно, именно он стал одной из причин гибели его омми, который злоупотреблял им в молодости: семь из восьми его беременностей закончились выкидышами. Последнего ребёнка пришлось вырезать из утробы. Всё было в крови. Омми скончался, а ребёнок родился мёртвым. У меня нет выбора, — напомнил себе Льюис и решил больше не думать об этом. Когда он укрепит свои позиции, он рассмотрит другие варианты. А пока — отвар оставался единственным выходом. Уже в дурном настроении Льюис спускался по винтовой лестнице в подвал. Каменные ступени уходили всё глубже, и каждый его шаг отдавался гулким эхом. Полуосвещённый проход вёл на два уровня ниже поверхности земли, где не было ни окон, ни дневного света — только тусклые масляные лампы, отбрасывающие длинные, неровные тени на стены. Здесь находилось всего одно большое помещение для допросов и две узкие камеры с железными прутьями. Пол был холодный, каменный, покрытый мелкой пылью и пятнами времени. В воздухе стоял затхлый запах, от которого едва спасала тонкая вентиляционная решётка под потолком. В этом глухом месте всё говорило о безысходности — от гулкой тишины до ржавого скрежета замков. Когда-то здесь часто бывал отец Льюиса. В те годы, будучи следователем, он допрашивал здесь преступников и изменников, зачастую — часами. Льюис с детства помнил этот подвал, как-то он по своему любопытсву забрел сюда не смотря на запрет, и теперь, ступая в знакомое мрачное пространство, он невольно ощущал холод, пробирающийся под кожу. Он бросил взгляд на стену, где всё ещё висели пыточные инструменты, покрытые пылью — крюки, зажимы, верёвки. Он заставил себя отвернуться. Нет. Не думай об этом. Не прикасайся к этому. Пусть кто-то назовёт его тряпкой. Или неженкой, боящимся запачкать руки. Пусть считают, что омега не может быть следователем, если не умеет проливать кровь. Он не собирался пытать людей — ни сейчас, ни в будущем. У него были люди, которые могли это сделать, если дело дойдёт до крайности. Но сам он... Он верил, что пытки — излишни. Его дар был куда надёжнее железа и боли. Льюис чувствовал истину. Он слышал ложь. И в этом подземелье, среди гнилых камней и забытых теней, этого было более чем достаточно. Льюис приблизился к решёткам и остановился, глядя на скорчившуюся на полу фигуру. Заключённый вздрогнул от шагов, но почти сразу выпрямился, с видимым усилием возвращая себе наглость. — Пришёл поразвлечь меня? — осклабился он. — Я думал, ты до усрачки испугался, когда мы вас окружили. Лицо твоё было белее мела. Думал, пришлют альфу, матерого, выбить из меня признание… А тут ты, омежка. Уж тебя-то я не боюсь, ха! Что, соскучился по ласке? Иди ко мне, я могу тебя приласкать. Помнится, ебал я как-то беловолосую шлюху в борделе, уж не ты ли это? Ах-хах. – Хрюкнул альфа. Льюис не шелохнулся. Словно все оскорбления и похабщина не достигли его слуха. Он заложил руки за спину, его лицо оставалось непроницаемым, как гладь застывшего озера. — Ложь, — произнёс он тихо, но отчётливо. — Ты боишься. Ещё как. Ты знаешь, кто я… и на что способен. Твои дружки давно мертвы. Тебя ждёт та же участь. Но у тебя есть выбор. Один-единственный: рассказать всё, что ты знаешь. Если твои слова помогут следствию — тебя помилуют. Отсидишь срок и выйдешь на свободу. Начнёшь жизнь сначала. Если же нет… — Льюис наклонился чуть ближе к прутьям, голос его потемнел. — Я передам тебя королевскому палачу. Он то умеет развязывать языки. А если не сумеет… от тебя останется только мясо. — Твои угрозы на меня не действуют! — зашипел альфа. — Лучше уж королевский палач, чем месть клана! У нас с предателями поступают так, как тебе и в страшном сне не снилось, принцесса! — он сплюнул в сторону решётки, едва не попав Льюису в сапог. Льюис слегка приподнял бровь, как будто услышав не оскорбление, а подтверждение. Вот оно. Льюис почувствовал, это- трещина в броне. — Значит, ты боишься… но не меня. — Голос Льюиса стал мягче. Почти сочувственный. Он расправил губы в слабой улыбке — Ты боишься своего клана. Больше, чем самой смерти. Понимаю. Это естественно. Ты боишься пыток, отрезанных ушей, распоротого живота… боишься, что они узнают, что ты говорил с правдавидцем и увидят в тебе предателя. Они ведь не терпят слабости и станут мстить. Тебе, твоей семье, всем кто тебе дорог. Ты это знаешь. А знаешь ли ты, что отличает меня от других? Я умею чувствовать ложь. Я слышу дрожь в голосе, вижу пульс на виске, чувствую запах страха. Ты пахнешь им. Как зверь, загнанный в клетку. Пленник отвёл взгляд, но больше не усмехался. Он сжал кулаки, прикусил губу, будто сдерживая дрожь. — И я знаю, что ты уже жалеешь. Жалеешь, что согласился. — Льюис подошёл ближе, его голос стал почти шёпотом. — Ты не знал, что мы выживем. Не знал, что всё пойдёт не по плану. Не знал, кто именно будет в том лесу. И теперь ты ждёшь, когда за тобой придут. Твои же. — Заткнись, — прорычал альфа, но голос его дрогнул. Льис еще раз убедился, что на правильном пути. — Ты хочешь жить. Признаться себе в этом страшно, но ты хочешь. Хочешь выйти отсюда живым. Хочешь, чтобы никто не знал, что ты говорил со мной. И я могу это устроить. Если ты мне расскажешь всё — я не назову твоё имя. Ты исчезнешь из этого дела, для всех ты останешься мёртвым. Новый дом, новая жизнь. Но только если ты будешь сотрудничать. Сейчас. Наступила тишина. Только редкий капель воды откуда-то с потолка, да дыхание пленника, ставшее прерывистым. Наконец, он проговорил, глядя в пол: — Это был… бета. В годах уже. Лет шестьдесят, не меньше. Но не какой-нибудь там старикашка. Уверенный. Жёсткий. Заплатил нам сто золотых — вперёд. Пятьсот — после. За твою смерть. — Имя? — Не сказал. В капюшоне был. Почти не глядел в лицо. Но говорил он… шипя. Как будто язык у него слишком широкий. Или зубы вставные. Я не знаю. Голос — скрипучий, будто шкурой по железу. Руки с прожилками, все в мазолях… — Благородный? — Нет. На вид — нет. Крестьянин, может, или мастеровой. Честно, не смог понять. Льюис кивнул. — Со мной был сопровождающий, альфа. Его следов не нашли. Его могли взять в плен для выкупа? — Клан Мора не берёт пленных. Это наш закон, — тихо ответил альфа, отведя взгляд. — Мне жаль. Но, скорее всего... - Ясно. Как вы узнали, где меня искать, вы уже второй раз нападаете в самый удачный момент. - Я не знаю, - отвел взгляд альфа. И Льюису не понравился ветер просквозивший в его словах. - Ты растерял остатки рассудка, раз решил мне солгать. Забыл кто я? Еще один промах и я сам выдам тебя твоему клану, будет тебе наказанием за моего друга. - Я действительно не знаю! Я лишь пешка, указания нам отдает глава клана. Он как-то узнал о том, куда вы направляетесь. Кто-то сказал ему. Вчера утром он получил письмо и велел ждать вас на дороге после обеда. — Хорошо. Этого достаточно. Пока. Он повернулся, оставив альфу в темноте. Но прежде чем уйти, бросил через плечо: — Ты сделал первый шаг. Я приду через пару дней. Если вспомнишь что-то ещё — не стесняйся поделиться. Через неделю я отправлю тебя в темницу — официально за попытку кражи. Отсидишь пару лет, выйдешь на свободу, начнёшь новую жизнь. Для всех ты будешь мёртв. Я скажу, что никто из нападавших не выжил, никого не удалось взять живьём. Это всё, что я могу для тебя сделать. — Спасибо, — тихо прошептал альфа уже в пустоту и, выдохнув, осел на землю. Утерев пот, он резко утратил все силы. Как он мог всё рассказать? Разве он мог быть уверен, что омега не обманет? Альфа чертыхнулся. Теперь у него не было пути назад. Этот правдавидец и впрямь дьявол. На выходе из темницы его встретили Грегори и вчерашний стражник. — Господин следователь. — Милорд, — поприветствовали его альфы. — Добрый день. Что удалось узнать? — Льюис перешёл сразу к делу. — Мы обнаружили и предали земле десять тел. Все — из клана Мора, как и при прошлом нападении. Тело Дариуса найти не удалось, следов тоже, — отчитался стражник. — Благодарю. Я только что допросил пленного — увы, он не сказал ничего полезного для следствия. Думаю, поговорю с ним ещё раз. Заберите его через неделю — я пришлю вам письмо. И пусть никто не знает, что он здесь. Оформите его как обычного вора. — Слушаюсь. Передам ваши указания начальнику стражи. Доброго дня, господин следователь. Стражник удалился, а Льюис повернулся к Грегори. — Грег, прошу тебя ещё раз обыскать ту рощу. Возьми альф из ближайшей деревни и прочешите окрестности. Пока не найдено тело Дариуса, я не поверю в его смерть — и не прекращу поиски. — Да, господин. Я тоже надеюсь, что он жив. Возможно, ему удалось вырваться от убийц и затеряться в лесу. Мы будем искать, пока не найдём. — Спасибо. Как твоя рана? — тихо спросил Льюис. — Уже лучше, я как огурчик! Вам не стоит переживать, господин. Вам бы стоило больше отдыхать — за эти дни все эти нападения и расследования вас совсем измотали. — Спасибо, Грегори. Я отдохну, когда разберусь с тем, кто пытается меня убить. А потом устрою себе отпуск. Грегори слабо улыбнулся и, поклонившись, удалился. Льюис поднялся к себе в кабинет, чтобы составить отчёт для короля. Сев за стол и взяв в руки бумаги Шаньи, он на мгновение замер, вчитавшись в строчки, покусывая кончик пера. Затем начал писать.

***

Отчёт Его Величеству. Лекарь провёл исследование найденного растения и подтвердил возможность отравления лошадей его корнеплодом. В народе этот цветок зовётся цикута. Его стебли и листья не ядовиты, но корень представляет смертельную опасность. Растение, как правило, произрастает возле воды. Рекомендуется искоренить его и распространить среди жителей информацию о его вреде. Уничтожать растение следует с корнем, в защитных перчатках, после чего — сжигать. Если цикуты слишком много — сжечь всё поле. Выпас скота вблизи крайне опасен: животное, съев корень, умирает в течение дня. Человек погибает в течение часа. Подробные меры предосторожности изложены в приложении от лекаря Шаньи. Прошу Ваше Величество ознакомиться и передать отчёт канцлеру. В данный момент я веду расследование, чтобы выяснить, кто был заказчиком покушения на мою жизнь. Как только получу достоверную информацию, незамедлительно доложу. Долгих лет жизни Вашему Величеству. Ваш покорный слуга, Льюис Энтони дэ Валуа.

***

Закончив и перечитав письмо, Льюис задумался, затем начал медленно расхаживать по комнате. Наёмник сказал, что им сообщили, где устроить засаду, ранним утром. Но в этот час лишь люди в поместье знали, что Льюис выехал ко двору. И то — лишь узкий круг. Значит, среди них завёлся предатель. Кто мог передать письмо наёмникам в то утро? Дариус был с ним с самого рассвета — он не мог успеть. Остаются Грегори, Малек, Барри, возможно, и Тарн слышал их разговор, когда готовил им коней. И… Сайрек. Он тоже знал, куда направлялся омега с самого утра. И именно он явился в самый нужный момент — как по велению судьбы, чтобы спасти его. Его тоже надо допросить… Стоило Льюису подумать об этом, как в комнату сквозь полуоткрытое окно ворвался тёплый ветер, неся с собой терпкий, насыщенный аромат жасмина. Это был запах альфы. Льюис остановился, не дойдя до двери, и повернул голову. Подошёл к окну, заглянув в сад. И увидел Сайрека. Он двигался между деревьев, будто сам был их частью. Свободные синие шаровары чуть колыхались при каждом движении, лёгкие ботинки скользили по траве, не оставляя следов. Торс — полностью обнажённый, загорелый — сиял в солнечных бликах. Капли пота стекали по коже, подчеркивая линии мускулов и изгибы крепкого тела. Вьющиеся чёрные локоны прилипали к шее , подрагивая на ветру. И он... танцевал. Или сражался? Или делал и то, и другое, растворяя одно в другом, создавая что-то своё, дикое и красивое. Каждое движение было грациозным, как у кошки, и в то же время мощным, как у зверя, готового к прыжку. Он не просто отрабатывал удары — он жил в этом ритме. Импровизированная палка в руке, заменяющая меч — лишь продолжение его руки, а тело словно сама музыка. Льюис затаил дыхание. Это зрелище разительно отличалось от вчерашней сцены в лесу. Тогда Сайрек сражался насмерть. Он был яростью и защитой, смертельной стихией, сметающей всё на пути. А сейчас… он был соблазном. Искусством. Он парил, подпрыгивал, переворачивался в воздухе с лёгкостью птицы, приземлялся мягко и снова уходил в новый поворот, в новый взмах, в новую вспышку. Его тело дышало красотой и силой. Так никто не двигался. Это был не стиль боя, это был — он. И Льюис не мог оторвать взгляда. Он забыл, зачем подошёл к окну. Забыл, что должен был сделать. Забыл обо всех заботах. Вдруг подул ветер и Сайрек замер, глубоко вдохнув. Ветер усилился, подхватил его волосы, сорвал с веток несколько лепестков и закружил их в воздухе. Альфа поднял голову — и посмотрел прямо на Льюиса. И улыбнулся. Легко. Игриво. Словно говорил: ты смотришь? Я знаю. Смотри дальше. И Сайрек начал двигаться снова — но уже иначе. В каждом повороте теперь была нарочитая демонстрация. Он красиво выбрасывал руку вперёд, медленно разворачивался, наклонялся, давая солнцу вылепить рельеф спины. Один из прыжков он сделал слишком близко к окну — почти вызывающе. Льюису открылся полный вид на плечи, на ключицы, на идеально очерченные мышцы, перекатывающиеся с каждым движением. Даже капли пота теперь выглядели нарочно расставленными акцентами. Льюис был поражён, этот альфа что? Красовался перед ним? И Льюису вдруг стало невыносимо жарко. Он невольно прикусил губу и отпрянул от окна, будто боясь, что его застигли на месте преступления. Сердце билось слишком быстро. «Прекрати», — подумал он с досадой. То ли себе, то ли альфе. Но взгляд снова метнулся к окну. А Сайрек всё ещё танцевал. Для него. Только для него. И Льюис уже не был уверен, что с ним происходит. Что делать с этими чувствами, вспыхнувшими так внезапно. Была ли причина в истинной связи, в приближающейся течке… или же всё дело в его грязной, омежьей сущности? Льюис не знал. В этот момент он ничего не понимал — и просто продолжал зачарованно наблюдать за танцем альфы.