Оазис среди песков

В купальне царила полная тишина, которую нарушали лишь мягкие всплески воды в бассейне и ленивый, успокаивающий треск факелов, чьё мерцающее пламя отбрасывало на мраморные стены золотистые отблески. Воздух был тёплым и влажным, он обволакивал, словно тончайшее покрывало, впитывая запах соли, горячих камней и чего-то неуловимо пряного. Две фигуры сидели на каменной скамье перед источником, близко, почти соприкасаясь плечами. Они не решались нарушить хрупкое спокойствие этого места. Альфа уже накинул на себя мягкие домашние штаны и просторную белую рубаху. Ткань прилипала к его влажному телу, становясь полупрозрачной — через неё отчётливо проступали очертания крепких мышц и широкие, грубые полосы шрамов от кнута. Они будто оживали при каждом его движении, словно шептали свою боль. Льюис не мог оторвать взгляда. Он зачарованно следил за тем, как шрамы пересекали плечи и уходили за спину, и в этот момент Сайрек, склонившись ближе, аккуратно протирал его щеку от засохшей крови. Движения были бережными, почти ласковыми. — Что ты делаешь?! — вздрогнув, спросил Льюис, когда увидел, как альфа прокусил свой палец и попытался коснуться его раны. — Это поможет, — мягко, почти шепотом, ответил Сайрек. Его голос был низким, хрипловатым от пара и близости. — Не останется шрама. Позвольте мне... — Он снова осторожно потянулся к его лицу. Льюис замер, дыхание выровнялось, и он, с небольшим колебанием, позволил альфе провести пальцем по ране. От прикосновения защипало, но через мгновение боль ушла, уступив место лёгкому, почти щекочущему онемению. На щеке остался едва заметный, золотой след. Когда Сайрек протянулся к его руке, Льюис уже не сопротивлялся. Альфа взял его ладонь, почти нежно, как драгоценность, закатал рукав и снова прокусил палец. Его кровь стекала по коже тёплой, вязкой каплей, оставляя после себя светящийся след, который мгновенно впитывался в рану на руке. Льюис не мог отвести взгляд. Он впервые так близко наблюдал за этим — за тем, как золотая кровь исчезает в теле, за тем, с какой осторожностью и вниманием альфа касается его. В голове всплывали вопросы. Кто они, эти Серра’ахи? Все ли из них обладают такой силой? Или только Сайрек? — Сайрек, — наконец прошептал он, не в силах удержать своё любопытство, — расскажи… твоя кровь действительно исцеляет? Из-за неё твоя рана от стрелы так быстро зажила? Сайрек кивнул и отвёл взгляд в сторону факелов. — Да, господин. Мой народ верит, что Великая Нагайна подарила альфам свою слезу, чтобы мы могли защищать омег от псахов — наших древних врагов. С тех пор как ее слеза окрасила нашу кровь в золото, наши раны заживают бесследно, а кровь способна исцелить даже самые страшные болезни. Это тайна, которую мы храним поколениями. Если о ней узнают — весь мир обратится в наших врагов. — Он перевёл взгляд на Льюиса, и в его глазах отражались отблески пламени. — Я вверяю вам свою жизнь. У меня нет тайн от вас. Надеюсь, вы сохраните их, господин. Он опустил руку Льюиса и аккуратно поправил рукав, задержав пальцы чуть дольше, чем было нужно. Мгновение повисло между ними, густое, как пар над водой. — Могу я… — его голос стал ещё тише, почти неуверенным. — Могу я расчесать ваши волосы? Льюис, всё ещё пребывая под впечатлением от услышанного, рассеянно кивнул, глядя куда-то в пар, — Да, и да… Я никому не выдам твою тайну. Альфа мягко обошёл его и встал за спиной. Его ладони уверенно, но бережно прошлись по волосам омеги, собирая их, затем обмакнули влажные белоснежные пряди в мягкое полотенце. Движения были почти медитативными — будто он совершал нечто большее, чем просто уход за волосами. Будто проводил древний, давно забытый ритуал. Льюис нахмурился, повернув голову к альфе: — Подожди. Ты сказал, что слеза Нагайны даровала вам способность к исцелению и защиту от всех болезней… Значит ли это, что вы бессмертны? Он затаил дыхание, в глазах вспыхнул живой интерес, граничащий с благоговением. Влага на коже уже начала остывать, но его кровь кипела от любопытства. Сайрек задержался с ответом, словно взвешивал каждое слово, а потом произнёс с мягкой печалью, словно повествовал древнюю притчу: — Нет, господин… Мы не бессмертны. Мы все та же плоть и кровь, как и вы. Нас можно убить, если отсечь голову… или обратить тело в пепел. — Он говорил размеренно, спокойно, — Великая Нагайна, пролила свою слезу на землю, чтобы альфы могли защитить омег, когда тьма начнёт подниматься из глубин. Но даже её дар не в силах остановить смерть. Мы всего лишь немного медленнее умираем. Голос его был глубок, почти шепчущий, как если бы он открывал тайну, запрещённую для простых смертных. Льюис опустил глаза на мозаичную плитку под ногами, а затем снова заговорил, наслаждаясь лёгкими, уже почти ласковыми движениями рук альфы в своих волосах: — Тогда почему у тебя остались шрамы?.. Разве ваша регенерация не должна их залечивать? На несколько секунд движения Сайрека замерли, и, к неудовольствию Льюиса, его ладони оторвались от головы. В воздухе повисла тяжёлая, зыбкая пауза. Альфа молча обошёл его, и, встав перед ним спиной, начал снимать рубашку. — Что ты… — Льюис приоткрыл рот, собираясь что-то сказать, но не успел. Сайрек быстро стянул рубаху через голову и снова опустился на колени, открыв свою широкую спину, пересечённую грубыми, плотными шрамами — словно древние символы, врезанные в плоть. — Эти шрамы, господин, позорны для меня. Они получены не во время схватки, а в наказание от моего отца. — Его голос стал глуже, будто он уносился в далёкое прошлое. — Их оставил не враг, а мой отец. За непокорность. За дерзость. За то, что я не молчал, когда велели. Льюис осторожно протянул руку и коснулся одного из шрамов. Кожа под его пальцами была тёплой, напряжённой. Мышцы подрагивали от внутреннего напряжения, но альфа не отстранился. Омега провёл ладонью вдоль длинной полосы, и перед его внутренним взором возник образ юного Сайрека, склонённого на колени под ударами кнута, совсем лишённого защиты. — Он был жесток… — прошептал Льюис, сжав губы. — Эти шрамы останутся со мной на всю жизнь. Это клеймо. — Голос альфы дрогнул. — Перед бичеванием кнут вымачивали в соли, чтобы шрамы не исчезли. Их цель — не ранить, а пометить. Они кричат, что альфа — непокорный, недостойный. После этого меня начали избегать. Ни один омега не смотрел на меня с желанием. Ни один не звал. Я стал чужим даже для своего клана… и в итоге был изгнан. Я… не достоин вашего внимания, господин. Вы вправе отказаться от такого альфы, как я. Он склонил голову, волосы упали на лицо, пряча его взгляд. Слова повисли в воздухе, глухие, болезненные, как раны, не залеченные даже золотой кровью. Льюис не ответил сразу. Вместо этого он встал, обошёл альфу и опустился перед ним на корточки, глаза в глаза. Его пальцы мягко коснулись подбородка Сайрека и приподняли его лицо. — В нашем королевстве шрамы считают украшением альф. — Его голос звучал твёрдо, но в нём была тихая нежность. — Они говорят о пережитом, о стойкости… и о силе. Я не стану думать о тебе хуже из-за них. Ты выстоял, Сайрек. Ты уже дважды спас мне жизнь. А это значит больше, чем любое клеймо. Он смотрел прямо в глаза альфы, в это расплавленное золото, в котором отражался не только свет факелов — но и невыразимая благодарность. Альфа смотрел на него, как смотрят на мираж — сначала с сомнением, потом с верой. Словно увидев оазис после долгих скитаний по пустыне.— Спасибо, господин… — выдохнул он, хрипло, срывающимся голосом. — А за что тебя наказали? Что ты сделал? — спросил Льюис, уже поднимаясь, собираясь вернуться в покои. — Я убил своего брата, — произнёс альфа спокойно, ровным голосом, как будто говорил о погоде. Льюис застыл, будто его тело сковал мороз. Он медленно обернулся, лицо его стало каменным, взгляд — выжидающим, Льюис ждал продолжения. — У меня было много братьев, — продолжил Сайрек, не поднимая головы. — Мы сражались друг с другом за взгляды отца, за его одобрение, за ту крупицу признания, что он иногда бросал, за минуту его внимания, что было редкостью как скудный дождь над пустыней. В одной из таких схваток, затмила меня ярость и мой ятаган пронзил брата на смерть. Он был любимцем отца. Тот пришёл в неистовство — и прав прав в своей ярости. Он высек меня, оставив эти шрамы и лишив шанса быть выбранным омегой. Голос альфы был глухим, будто каждое слово обжигало горло. — Среди наших кланов ревность считается проклятием. Ревность вызвана собственническим чувством, желанием единолично обладать омегой. А это недопустимо. Альфы не обладают ничем, они лишь могут иметь честь принадлежать омегам, если те их выберут. Мы — не хозяева, но слуги избранного. И в тот день, я был признан недостойным. После того случая, никто не захотел бы выбрать меня даже на одну ночь, никому не нужен проблемный альфа. Но я так и не смог усмирить свою ревность и эгоистичные порывы. Поэтому отец остриг и прогнал меня, отдав в руки работорговцам. Он не двигался. Его колени упирались в холодный камень пола, и он не осмеливался поднять глаза. Он ждал приговора, как преступник перед судом. Льюис подошёл ближе. Он стоял теперь прямо перед Сайреком, глядя сверху вниз. В его взгляде не было больше сочувствия — лишь холодная решимость. Его глаза, прежде мягкие, как воды оазиса, теперь напоминали метель в разгар зимы — беспощадную и холодную. — Сайрек, — отрывисто сказал он. — Я уже сказал, что не осуждаю тебя за твои шрамы. Я сказал, что не стану судить тебя за ошибки прошлого. Но знай: я не потерплю, чтобы в моём доме пролилась кровь. Он наклонился и крепко взял альфу за подбородок, заставляя того поднять голову. — В Эфесе братоубийство — непростительный грех. Я верю, что ты был доведён до края и у тебя были свои причины. Но если ты ещё раз поддашься своей ярости — вызовешь кого-то на бой или причинишь вред каким либо образом— без моего прямого дозволения, я прогоню тебя. Ты меня понял? — Да, господин, — отозвался альфа глухим и тихим голосом.— Я не посмею разочаровать вас. — Отныне ты — мой человек. Всё, что ты делаешь, будет считаться отражением моей воли. Любой проступок, может нанести мне вред. Понимаешь ли ты это? — Да, мой господин, — повторил Сайрек, кивнув. — Я не опозорю вас. — Ты помнишь, о чём мы говорили сегодня утром? Напомни мне первое правило, — голос Льюиса стал строже, он выпрямился, наблюдая за реакцией. — Не падать ниц перед посторонними, — чётко произнёс альфа. Льюис слегка нахмурился, будто не припоминал, чтобы слово посторонние присутствовало, но решил не заострять внимание. — Верно. А вот второе правило: не вредить никому без моего на то дозволения. Это значит — никаких дуэлей, никаких ударов с горяча, никаких угроз. Это ясно? - Я все понял, господин. — Если ослушаешься, я не стану тебя пороть, а просто прогоню тебя. Как ты и сказал, проблемные альфы никому не нужны. — Я… не посмею, — едва слышно прошептал альфа. В его голосе послышалась дрожь, не от страха наказания, а от боязни потерять ту хрупкую надежду, что вновь расцвела в груди. Льюис удовлетворённо кивнул. Затем, помедлив, он заговорил снова: — К слову. Мне доложили, что ты игнорировал слуг, когда они обращались к тебе. Как ты это объяснишь? - Омега хотел отложить этот разговор и провести его в кабинете, в более официальной обстановке, но раз уже они начали вести откровения тут, в купальне, незачем было больше откладывать. — Я… не смел говорить с кем-либо без дозволения господина, — голос альфы был полон стыда. — Я боялся разгневать вас, если сделаю что-то лишнее. Но если вы позволите, я впредь буду отвечать, когда ко мне обращаются. — Я дозволяю, — коротко сказал Льюис. Его гнев, как буря, начал утихать. Он почувствовал, как проникает внутрь какое-то тёплое, странное чувство. Этот альфа и впрямь был послушен и кроток, вряд ли Льюису следует ожидать от него проблем. — Так как ты теперь свободный альфа, ты можешь говорить с кем угодно, ходить куда угодно, и тратить свое жалование по своему усмотрению. Ты можешь выбирать свои увлечения, друзей, одежду и еду по своему желанию. Вот что значит быть свободным в королевстве Эфес. Он замолчал на мгновение, будто решая, стоит ли говорить следующее. — Ты даже можешь создать семью… если найдёшь кого-то достойного. Это может быть омега, или бета, достигший совершеннолетия… Льюис осёкся. Мысль о том, что альфа может уйти… выбрать другого… заставила его сжать губы. Но он не имел права удерживать его. Ни как господин, ни как омега. Если альфа захочет уйти, Льюис должен будет его отпустить и остаться совсем один среди кучи людей что хотят его смерти. Льюис мотнул головой. Нет, еще рано об этом думать, к тому же он сам недавно считал истинного еще одной причиной для головной боли. Если тот найдет свое счастье, Льюис с радостью его отпустит, просто надо будет нанять больше людей в охрану и все. Он справится. Он отвёл взгляд. — Всё, что я прошу, — продолжил он ровнее, — пока ты состоишь в моей охране и находишься под моим покровительством, — это соблюдать законы нашего королевства и не причинять зла другим. Позже попроси Малека показать тебе свод устоев — тебе стоит изучить их. Тогда ты лучше поймёшь, как устроено наше королевство. Льюис, переглянувшись с альфой, подумал, что сам хотел бы больше узнать о земле, где родился Сайрек. Может, тогда он начнёт по-настоящему понимать, поступки альфы. — Слушаюсь, господин, — покорно кивнул альфа, но уже через мгновение добавил с неожиданной решимостью в голосе: — Могу ли я задать вам вопрос? — Задавай, — позволил Льюис, вскинув бровь. Любопытство все же взяло верх. — Сколько у вас альф? — спросил Сайрек настойчиво. Льюис на секунду задумался: — Ты имеешь в виду тех, кто работает на меня? Около четырёх. Двоих ты уже видел, ещё есть конюх Тарн и садовник Филл. Позже познакомишься с ними. — Я имел в виду ваших альф. Не слуг, — перебил Сайрек, пристально глядя в глаза. Льюис замер, сразу поняв, о чём тот. Лицо омеги вспыхнуло. Это был крайне нескромный вопрос — ни один воспитанный альфа не позволил бы себе столь личного. Незамужние омеги не имели права открыто вступать в отношения, а уж говорить о любовниках вслух... Льюис почувствовал, как напряглись его плечи. Этот альфа определённо нуждался в серьёзном уроке этикета. — У меня нет альф, Сайрек. Я свободный омега. И мне не пристало вступать в отношения до брака. Это всё? — голос Льюиса прозвучал холоднее, чем он намеревался. Он хотел прекратить этот разговор как можно скорее. Однако он не мог не заметить, как глаза Сайрека засияли. Ещё минуту назад альфа излучал раскаяние и покорность, а теперь — торжество, словно юноша, которому только что сообщили, что он унаследует целое королевство. — Да, мой господин. У меня больше нет вопросов. Спасибо, что одарили меня вниманием сегодня. Я буду следовать вашим правилам и не опозорю вас. — Это тебе спасибо, Сайрек, — тихо сказал Льюис. — За то, что снова спас меня сегодня. Он уже повернулся, намереваясь покинуть купальню, когда почувствовал, как тонкая ткань его ночной рубашки чуть натянулась. Сайрек аккуратно, почти нежно, удержал её за край. Льюис резко обернулся, изумлённый такой вольностью. Его взгляд метнулся к лицу альфы — тот всё ещё стоял на коленях, с видом преданного пса, но в глазах его вспыхивало что-то другое. — Простите, господин, — прошептал Сайрек. — В прошлый раз, в знак благодарности за своё спасение, я получил поцелуй. Сегодня... я снова спас вас. Смею ли я надеяться?.. Он не договорил, но и не нужно было. Его глаза говорили за него — умоляющие, покорные, будто он и правда просил лишь глоток воды после долгой жажды. Он не пошевелился, не приблизился, просто смотрел снизу вверх, тихо и терпеливо, почти по-детски, но за этой маской смирения пряталась чёткая цель. Он просил поцелуй. И знал, что получит его. Льюис открыл рот, чтобы отказать — но не смог. Вместо этого он почувствовал, как внутри разливается тепло, как что-то сжимается в животе, а дыхание становится чуть сбивчивым. Запах жасмина, исходящий от альфы, словно дурманил. Он облизнул губы, сам того не замечая, и, не позволяя себе передумать, резко наклонился. Его губы коснулись губ Сайрека легко, почти невесомо, но во влажном поцелуе чувствовалось всё: и робость, и притяжение, и та настойчивость, которую альфа умело скрывал под маской покорности. Сайрек не двинулся. Но в ту долю секунды, когда Льюис коснулся его губ, весь его внутренний мир перевернулся. Он не просто жаждал этого — он молился об этом. Он хотел большего, но знал: сейчас — нельзя. Сейчас достаточно просто почувствовать, как губы омеги соприкасаются с его. Он запомнил вкус, тепло, дыхание — всё. Он почувствовал, как кровь забилась в висках, как будто получил благословение богов. Льюис резко отстранился, взгляд его был растерянным, лицо — пылающим. Не сказав ни слова, он почти стрелой выбежал из купальни. А Сайрек всё ещё стоял на коленях. И улыбался, чуть заметно, прикасаясь пальцами к губам, где секунду назад его омега оставил свой поцелуй.