Пять Невест: Шестой Элемент Судьбы

Глава 17: Ночная учебная группа и типы девушек Ночной учебный марафон в просторной, но теперь уже немного сумбурной квартире Накано был в самом разгаре, хотя «марафоном» это действо можно было назвать с очень большой натяжкой. Атмосфера в комнате представляла собой странную, почти сюрреалистическую и тягучую смесь из всепоглощающей, свинцовой усталости, глухого, подспудного напряжения из-за неумолимо приближающихся экзаменов и всё ещё давящего, как пресс, ультиматума господина Накано. Однако, после того как Нино совершенно случайно (или не совсем случайно?) подслушала напряжённый разговор Мамору и Ицуки в ванной комнате, в воздухе ощутимо повисла еще и какая-то новая, хрупкая, почти невесомая и совершенно неопределённая аура солидарности. Нино всё ещё демонстративно не присоединилась к общим занятиям, забаррикадировавшись в своей комнате, но дверь её обители была теперь слегка, но весьма многозначительно приоткрыта, и Мамору Ари был почти на сто процентов уверен, что она внимательно, не пропуская ни единого слова, слушает всё, что происходит в гостиной. Футаро Уэсуги, тоже заметив эту перемену, с присущей ему прямолинейностью намеренно начал объяснять учебные темы особенно громко, чётко и отчётливо, на что Мамору лишь неодобрительно, но с пониманием покачал головой, всё же предпочитая более тонкие, деликатные и менее прямолинейные методы психологического воздействия. Мамору полностью сосредоточил своё внимание на Мику и Ёцубе, которые, казалось, были наиболее восприимчивы к его индивидуальному стилю преподавания и мягкому подходу. С Мику они с головой углубились в сложные, запутанные аспекты английской грамматики, и он, прекрасно помня её всепоглощающую страсть к истории, старался проводить неожиданные, но яркие параллели с оригинальными историческими текстами, документами и увлекательными биографиями известных личностей прошлого, чтобы по-настоящему заинтересовать её и удержать её внимание. Например, разбирая пассивный залог, он мог невзначай упомянуть, как судьба целых народов *«была решена»* на полях сражений её любимыми генералами. Ёцуба, как всегда полная неуёмной, бьющей через край энергии, отчаянно пыталась осилить ненавистную ей тригонометрию, и Мамору терпеливо, шаг за шагом, словно раскладывая сложный пазл, объяснял ей каждую формулу, каждую теорему, искренне и тепло подбадривая её за малейшие проблески понимания и каждый правильно решённый пример. Ичика, в свою очередь, неожиданно для всех взяла на себя роль добровольного ассистента и моральной поддержки для Футаро в его нелёгкой борьбе с упрямством Ицуки, которая после ночного откровенного разговора с Мамору о реальном положении дел стала чуть более открытой к посторонней помощи, хотя её природное, почти легендарное упрямство всё ещё время от времени давало о себе знать громкими протестами. Во время одного из нечастых и коротких перерывов, когда совершенно измотанный Футаро отправился на кухню за очередной, уже кажется, десятой по счёту порцией крепчайшего кофе, Ичика с заговорщицким, лукавым видом подошла к Мику и Мамору, которые как раз разбирали очередное историческое эссе. — Мику, дорогая, — озорно подмигнула она сестре, понизив голос до таинственного шёпота, — ты должна быть гораздо смелее и поагрессивнее в своих действиях! Такой уникальный шанс, такой подарок судьбы, нельзя так просто упускать! Ари-кун ведь такой серьёзный, такой ответственный и невероятно надёжный. Просто настоящий благородный самурай современности! И, кажется, он к тебе очень неравнодушен. Мику мгновенно густо покраснела до самых корней волос и, что-то невнятно и сбивчиво пробормотав, отчаянно попыталась спрятать пылающее лицо за толстым учебником английского языка. Мамору почувствовал, как волна всепоглощающей неловкости и смущения накрывает с головой и его. — Ичика-сан, пожалуйста, не смущай её так, — попытался он остановить неугомонную старшую сестру, стараясь придать своему голосу строгость. — Мы здесь, в конце концов, для того, чтобы заниматься усердной подготовкой к очень важным экзаменам. — Ой, да ладно тебе, Ари-кун, не будь таким занудой, — беззаботно, весело рассмеялась Ичика, её глаза искрились озорством. — Немного невинного флирта и лёгкой романтики ещё никому и никогда не мешало сконцентрироваться на важном! Даже наоборот, иногда это очень помогает. Кстати, Мику, а почему бы тебе, пользуясь случаем, не спросить у нашего уважаемого Ари-куна, какие именно девушки ему нравятся? Это же очень важная, стратегическая информация для… э-э… для лучшего понимания его как репетитора и как многогранной личности! И, конечно же, для дальнейшего укрепления наших драгоценных «партнёрских» отношений! Мамору бросил на Ичику уничтожающий, укоризненный взгляд, но Мику, к его немалому и искреннему удивлению, медленно, почти нерешительно подняла голову от учебника, и в её обычно спокойных, безмятежных глазах блеснуло живое, неподдельное любопытство. — Ари-сан… — тихо, почти неслышным шёпотом, начала она, её пальцы нервно теребили край своих неизменных, ставших частью её образа наушников. — Какие… какие девушки вам обычно нравятся? Если это, конечно, не секрет. Вопрос застал Мамору совершенно врасплох. Он никогда особо не задумывался об этом так глубоко, детально или конкретно. Его жизнь до недавнего времени была сосредоточена на учёбе, семейных обязанностях и его тайной страсти – разработке игр. — Ну… — медленно протянул он, отчаянно пытаясь собраться с мыслями и одновременно чувствуя на себе испытующий, чуть насмешливый взгляд Ичики и полный робкой надежды – Мику. — Наверное, мне импонирует кто-то… умный, думающий, глубокий, с кем можно было бы поговорить на действительно интересные, нетривиальные темы, обсудить что-то важное. Кто-то, кто по-настоящему, до глубины души увлечён своим делом, как… — он искоса, с тёплой улыбкой взглянул на Ичику, — как Ичика-сан своим актёрством, или вот ты, Мику-сан, – своей безграничной любовью к истории, особенно к выдающимся генералам периода Сэнгоку. Да, увлечённость – это очень важно. Ещё, пожалуй, важно, чтобы человек был добрым, понимающим… возможно, даже немного застенчивым на первый взгляд, но с сильным, несгибаемым внутренним стержнем. И, наверное, с хорошими, воспитанными манерами, — добавил он, невольно вспомнив о тех высоких ценностях и стандартах, которые с детства прививались ему в его семье. — Кто-то, кто искренне ценит семью и добрые традиции, но при этом неуклонно, шаг за шагом, стремится к саморазвитию, новым знаниям и открытиям. Кто-то, кто носит наушники не просто так, для модного вида или чтобы отгородиться от мира, а потому что богатый мир музыки, аудиокниг и знаний для неё действительно очень важен и значим. И кто, несмотря на возможную внешнюю сдержанность, немногословность и даже некоторую отстранённость, обладает на самом деле глубоким, чутким, отзывчивым и невероятно добрым сердцем. Мику внимательно, не проронив ни единого слова, не сводя с него глаз, слушала его немного сбивчивую, но искреннюю речь, и её щеки медленно, но верно заливал всё более и более густой, почти пунцовый румянец. Ичика одобрительно, с видом знатока хмыкнула, и на её лице расцвела победная, самодовольная улыбка. — Неплохой такой набор качеств, Ари-кун. Очень даже неплохой, я бы сказала, почти идеальный. Мику, ты всё слышала? Умная, беззаветно увлечённая историей и великими генералами, добрая, немного застенчивая, но с сильным, как сталь, сердцем, обожает музыку и новые знания… Ну просто вылитая ты, разве не находишь? – Ичика озорно, с триумфом подмигнула сестре. — Ичика! Прекрати! – с отчаянием воскликнула Мику, окончательно смутившись и пряча пылающее лицо в ладонях. В этот самый момент Ичика вдруг радостно, почти по-детски хлопнула в ладоши, мгновенно меняя тему и выражение лица. — Кстати о моих многочисленных увлечениях и талантах! У меня для вас всех просто отличные, сногсшибательные новости! Я… я прошла то самое важное, судьбоносное прослушивание! Меня утвердили! Съёмки начнутся сразу же после окончания этих проклятых экзаменов! — Правда?! Ичика-сан, от всего сердца поздравляю! — искренне, почти взахлёб обрадовался Мамору, его голос был полон неподдельного восхищения. — Это просто великолепно! Невероятно! Ты действительно этого более чем заслуживаешь. Ты настоящая старшая сестра – всегда заботишься о других, постоянно пытаешься всех примирить и поддержать, и при этом с таким завидным упорством и несгибаемой волей идёшь к своей заветной мечте. Он почувствовал такой искренний, тёплый прилив гордости и неподдельной радости за неё, что, немного забывшись от переполнявших его эмоций и общей усталости, по-дружески, ободряюще и слегка неуклюже похлопал её по голове, почти так же, как это иногда делал немного грубоватый, но прямолинейный Футаро. Ичика удивлённо замерла на одно короткое мгновение, её глаза слегка расширились, а потом она широко, открыто и совершенно счастливо улыбнулась ему. — Спасибо, Ари-кун! Огромное спасибо! Твои слова поддержки и наша с тобой небольшая репетиция перед самым прослушиванием мне тогда очень, очень сильно помогли. Я чувствовала себя гораздо увереннее и спокойнее. Внезапно улыбка медленно исчезла с лица Ичики, и она серьёзно, с беспокойством посмотрела на плотно закрытую дверь комнаты Ицуки. — Ари-кун, я заметила, что вы с Ицуки сегодня опять немного повздорили и не нашли общего языка из-за её методов учёбы. Знаешь, в чём-то вы с ней на самом деле очень похожи. Вы оба невероятно упрямые, целеустремлённые и всегда стоите на своём до самого последнего. Возможно, именно поэтому вам порой так трудно найти общий язык и прийти к компромиссу. Она сейчас у себя в комнате, заперлась, и, мне кажется, она очень сильно расстроена, возможно, даже тихонечко плачет. Может быть, ты всё-таки попробуешь ещё раз поговорить с ней? С глазу на глаз, без лишних свидетелей. Мне кажется, ты умеешь находить нужные, правильные слова, когда это действительно важно. Есть кое-что, что, по-моему, сможешь сделать только ты. Мамору почувствовал острый, неприятный укол вины. Он действительно был, возможно, излишне резок, настойчив и нетерпелив с Ицуки сегодня вечером. — Ты совершенно права, Ичика-сан. Пожалуй, я действительно должен с ней поговорить. Постараюсь её понять и найти к ней подход. Поздней ночью, когда учебники были окончательно отложены, а силы у всех иссякли, ребром встал неизбежный и довольно щекотливый вопрос о ночлеге для измотанных репетиторов. — Наши дорогие гости не могут, просто не имеют права спать на этом неудобном диване! — решительно, почти возмущённо заявила Ёцуба, с сочувствием глядя на Мамору и Футаро, которые уже откровенно начали кемарить прямо за учебным столом, уронив головы на руки. — Это совершенно невежливо и негостеприимно! Мы не можем позволить нашему уважаемому гостю, Ари-сану, спать на этой старой, скрипучей софе! — Мику, дорогая, — Ичика легонько, но настойчиво подтолкнула сестру вперёд, её глаза хитро блеснули, — предложи Ари-куну свою комнату. Она у тебя самая уютная, тихая и спокойная во всём доме, в традиционном японском стиле, с татами и футоном, я уверена, ему очень понравится. А ты можешь совершенно спокойно поспать сегодня со мной. У меня кровать большая, нам двоим точно не будет тесно, — она снова хитро, многозначительно подмигнула Мамору. Мику, густо покраснев в очередной, уже, кажется, сотый раз за этот длинный вечер, но на этот раз уже с большей долей уверенности и решимости в голосе, коротко кивнула. — Да… Ари-сан… если вы, конечно, не против… моя комната совершенно свободна. Вы можете совершенно спокойно спать на моей кровати, на моём футоне. А я… я могу поспать с Ичикой. Мне не трудно. Мамору был искренне, до глубины души тронут такой неожиданной, почти материнской заботой и настоящим японским гостеприимством. После долгой, изнурительной и невероятно напряжённой ночи, полной споров, откровений и тяжёлых мыслей, перспектива провести остаток ночи в удобной, тихой и уединённой комнате казалась настоящим, почти неземным раем. Футаро, после недолгих, но бурных препирательств и громких заявлений о том, что ему совершенно не привыкать к спартанским условиям и он может спать хоть на полу, всё же, поддавшись на уговоры, с видимой неохотой согласился на диван в гостиной. Оказавшись в небольшой, но очень уютной комнате Мику, Мамору почувствовал себя немного неловко, даже скованно, словно он без разрешения вторгся в очень личное, сокровенное пространство. Всё здесь дышало её присутствием и напоминало о ней – аккуратные ряды книг по истории Японии и всемирной истории, бережно расставленные на деревянных полках, изящные традиционные японские куклы в стеклянных витринах и старинные украшения на туалетном столике, лёгкий, едва уловимый, успокаивающий аромат каких-то редких восточных благовоний, возможно, сандала или лаванды. Он осторожно лёг на мягкий, чистый футон, расстеленный для него самой Мику, и, несмотря на рой мыслей и эмоций, переполнявших его сознание, почти сразу же, как только его голова коснулась подушки, наполненной гречишной шелухой, провалился в глубокий, безмятежный сон. Это была его первая по-настоящему спокойная и комфортная ночь на удобной кровати (пусть это и был всего лишь футон) за очень, очень долгое время, так как дома он, увлечённый своими амбициозными игровыми проектами или тщательной подготовкой к занятиям с сёстрами, часто засиживался до самого рассвета, забывая о сне. Среди глубокой, бархатной тишины ночи Мамору ощутил какое-то неопределённое движение рядом, лёгкое смещение воздуха и едва заметное продавливание футона. Он с огромным трудом, словно поднимая свинцовые гири, разлепил отяжелевшие веки. В густом, почти непроницаемом полумраке комнаты, едва различимом благодаря тонкой полоске лунного света, деликатно проникавшему сквозь неплотно задёрнутые бумажные сёдзи, он увидел неясный, хрупкий силуэт, который с тихим шорохом устраивался на футоне совсем рядом с ним. Сердце пропустило удар, подпрыгнуло к горлу и замерло на мгновение. Когда его глаза, после некоторой борьбы, немного привыкли к темноте, он с немым, почти благоговейным изумлением узнал Мику. Она была в своей обычной, немного детской пижаме с принтом из маленьких котят и, кажется, двигалась во сне или в глубоком полузабытьи. Очевидно, после ночного похода в туалет она автоматически, по многолетней привычке, направилась к своей постели, совершенно не осознавая в этот момент, что там уже кто-то есть, что её место занято. Она тихонько, почти неслышно вздохнула, словно маленький котёнок, и уютно улеглась рядом, инстинктивно отвернувшись от него и свернувшись калачиком. Мамору лежал абсолютно неподвижно, боясь даже дышать, не то что шевельнуться. Он был в полном, оглушающем шоке, но изо всех сил старался не издать ни единого звука, чтобы случайно не напугать её и не смутить ещё больше, если она вдруг неожиданно проснётся и осознает всю неловкость ситуации. Прошла, кажется, целая вечность, хотя на самом деле, вероятно, всего лишь минута, другая. Дыхание Мику стало ровным, спокойным и глубоким – она крепко, безмятежно спала. Мамору очень осторожно, едва заметно, стараясь не потревожить её хрупкий сон, повернулся на бок, лицом к ней. Холодный, призрачный лунный свет, пробивавшийся сквозь узкую щель в сёдзи, теперь мягко, почти нежно освещал её умиротворённое, такое юное лицо. Длинные, тёмные ресницы отбрасывали лёгкие, трепетные тени на её гладкие щёки. Тонкая прядь волос выбилась из-под одеяла и касалась подушки. Она выглядела такой беззащитной, такой трогательной и невинной в этот момент. Чувство невероятной, почти невыносимой нежности и какой-то острой, пронзительной, почти болезненной теплоты медленно, но неудержимо поднялось в его груди, затапливая всё его существо. Он смотрел на неё несколько долгих, бесконечных минут, отчаянно борясь с вихрем противоречивых, незнакомых ему ранее эмоций. Он не должен был этого делать, это было неправильно, но… Затем, очень медленно, почти на грани ощутимого движения, и невероятно осторожно, он подвинулся чуть ближе, почти на миллиметр, и так же осторожно, едва касаясь её плеча своими пальцами, легко обнял её за плечи, почти невесомо притягивая к себе. Мику что-то невнятно, сонно пробормотала во сне, какое-то ласковое слово или имя, и чуть плотнее, доверчиво прижалась к нему, словно маленький, замёрзший птенец, инстинктивно ища тепла, защиты или простого человеческого участия. Мамору замер, его сердце колотилось так громко и сильно в груди, что, казалось, его оглушительный стук мог разбудить не только её, но и весь спящий дом. Он медленно закрыл глаза, глубоко вдыхая лёгкий, едва уловимый аромат её волос – смесь травяного шампуня, чего-то неуловимо сладкого, как цветущая вишня, и просто запаха чистоты и сна. Он чувствовал, как его собственное запредельное напряжение и накопившаяся за последние дни смертельная усталость медленно, постепенно отступают, растворяясь в этой неожиданной близости, убаюканные её тихим, мерным, безмятежным дыханием рядом. В этот момент, в этой тихой комнате, под лунным светом, он впервые за долгое время почувствовал что-то похожее на покой. Конец главы