burn this beat!

      На телевизоре крутятся какие-то клипы, и эта херня абсолютно никак не привлекает внимание работников полицейского участка. Но когда начинает разноситься какой-то уж слишком знакомый голос, Иваизуми все-таки поднимает взгляд на тусклый экран и роняет газету на пол. Отставляет с громким звуком чашку в сторону, кофе плещется, обжигая руку, но сейчас так плевать, потому что…       — Долларовые банкноты виражом летят вниз, — читает идиотский реп в камеру мальчишка, — мы перебрасываемся центами вместо мяча в пинг-понге…       Второй парень встает на голову и начинает крутиться на ней, на них сыпется мелочь, сам репер присаживается на корточки, останавливает брейкдансера и целует его в таком положении в щеку. А потом разворачивается снова к камере, посылает туда воздушный поцелуй и говорит:       — Тот самый коп Ива, это тебе! — и подмигивает.       У Иваизуми начинает дергаться глаз.       — Кто это? — спрашивает кто-то из коллег.       — Это те самые долбоебы Ойкава и Суга, которых я задержал на прошлой неделе, а они вырыли пластиковыми ложками подкоп в изоляторе.       — Да ладно?       — Они тогда еще в окно постучались, комп рабочий попросили, чтобы видос с побегом залить, и дракона из мусорных пакетов на крыльце оставили, когда я их нахуй послал.

***

      Алиса абсолютно всегда в курсе всех клевых событий в Бруклине, да и за пределами Бруклина тоже, ведь не зря же она варится во всей этой тусовке. Именно от Алисы они узнают, что скоро будет проходить какой-то крутой баттл, на который стекутся уличные танцоры со всего Нью-Йорка.       — Крутяк, — Бокуто закидывает в рот картошку фри, — ребят, мы же будем?       — Будем, бро, — говорит Куроо. — Мы же будем, Кейджи?       — Будем, — кивает Акааши, ворует картошку у Бокуто, поворачивается к стенке, продолжая шуточный круг, и спрашивает у нее, — мы же будем, Джо?       — Кто такой Джо? — спрашивает Лев, пока вся остальная компашка разрывается хохотом.       Они сидят в доме Бокуто и Алисы — решили после тренировки всем скопом заехать в макдональдс, но оставаться там не хотелось, поэтому взяли еду на вынос и Котаро повел всех к себе. В зале висят постеры с какими-то гангста-реперами, на стол брошены новые кеды и дешевая видеокамера. На подоконнике оставлен диджейский пульт, который Алиса всегда таскает везде с собой в сумке.       Сам дом расположен ближе к Кони-Айленду, двухэтажный таунхаус с облупленным фасадом и покрашенными ступенями, Яку частенько туда срывается покурить. Внутри импровизированная крепость со смесью анархии, присущей Бокуто, вкуса Алисы и их общего душевного хаоса. Все как будто одновременно из барахолки, студии звукозаписи, секонд-хенда и художественной мастерской.       На кухне висят гирлянды, Куроо тихо шепчет Кейджи на ухо, что висят они там круглый год. В раковине оставлена парочка чашек. Пахнет смесью благовоний, чипсов и крепкого кофе. У Алисы в холодильнике отдельная полка под энергетики.       В шкафу Бокуто — неприкрытый ящик с пятью парами кроссовок и дурацкими разноцветными майками на каждый день недели, с подписями вроде «понедельник — разъеб», «четверг — скромняга», «суббота — фристайл».       По стенам тянутся фотки из клубов, с баттлов, с тусовок, полароиды, на них кто-то спит, кто-то орет, кто-то целуется, кто-то в луже. Все фотографии максимально живые. Алиса говорит, что если у тебя в доме нет стен, которые могут рассказать твои секреты — значит, это не дом, а клетка.       Они обсуждают последние новости, Алиса прямо-таки рассадник свежих сплетен с улицы и местных клубов. Все про всех знает. Вспоминается последнее выступление Ойкавы на джеме.       — Меня всегда поражает, как Тоору из головы берет тексты, когда фристайлит, — мотает головой Куроо. — Это уму непостижимо.       — А ты попробуй сам, — загадочно улыбается Ойкава и достает диск с полки. — Я врублю, Бо?       — Конечно, спрашиваешь еще!       Ойкава вставляет диск и врубает какие-то пафосные биты с придурочной драм-машиной на бэках. Покачивает головой и ему явно нравится то, что он только что включил. Остальные удовольствия не разделяют — Алиса фыркает и говорит, что он мог бы найти что-нибудь получше. Суга лишь ведет плечами, ведь в этом и есть весь Ойкава.       — Давай, Тетсу, под такие звуки прям и лезет в голову всякое, — он зазывает, откровенно подначивая.       Тетсуро соглашается, встает со стула, вслушивается в биты и перебирает в голове все подряд. Качает рукой, подражая сценическому образу Ойкавы.       — Ты смотришь на меня со взглядом щенячьим, потому что я словно пицца горячий, м-м-м, да! — выдает всерьёз, будто только что разъебал крутого эмси с Бронкса.       — Как пицца? — переспрашивает Ойкава. — Тебя из духовки, да в коробку?       — У тебя духовка в коробке, — отшучивается Куроо под дружный смех и передаёт ход.       Суга не торопится, вальяжно отпивает колы из жестяной банки, прокашливается, качает рукой и с просветленным лицом начинает:       — Ее, Ае! Йоу! Ае! Травка, епта! Из жопы бегемота! Ае-ае-ае! Утром, сука, встал и голова трещит, что-то в районе жопы громко пищит! Ае!       — Ску-у-учно! — говорит Бокуто и ему тут же переебывает подушкой Алиса.       Потом пытается Лев и у него получается даже чуть получше, чем у Суги. Яку отказывается участвовать в этом балагане. Вместо него Бокуто читает по принципу «что вижу, то и говорю», а Алиса заливисто смеется. В итоге все соглашаются с тем, что у Ойкавы просто врожденный талант к фристайлу, и этого у него не отнять.       — Согласен, Бог сначала придумал Ойкаву, а уже потом появился фристайл, — говорит Акааши, и все поддерживают.       Ойкава благодарит всех ребят и в честь признания зачитывает им только что придуманные строчки про то, какие же они все у него крутые, классные и прикольные. Все подхватывают и хлопают в ладоши, отбивая ритм.       Кейджи всматривается в состав соуса на упаковке и задумывается о том, когда ему в последний раз было так тепло и уютно в большой компании. Наверное, все-таки, никогда и не было, раз он даже вспомнить не может. Ни в большой компании, ни в маленькой. А тут царит дружеская атмосфера, и это явно завлекает. Расходятся они в охренительном расположении духа.       На следующий день Куроо и Акааши встречаются в зале и начинают с разминки. Акааши вытягивает руки вверх, сплетает пальцы вместе, тянется, медленно сгибается к полу. Позвоночник выгибается дугой. Куроо прислоняется к зеркалу и наблюдает.       — Ты собираешься разогреваться или начнешь так? — интересуется между делом Акааши, не поднимая головы.       — Ага, и связки разорву. Баттл только через неделю, а я уже в гипсе, — хмыкает Куроо, делает шаг вперед и встает рядом.       Они разминают ноги, в унисон покачиваются из стороны в сторону. Куроо кидает короткий взгляд на профиль Акааши — тот полностью сосредоточен и внимателен, будто контролирует каждое свое движение и прожитую секунду. В этом есть что-то до тошноты правильное. И от этого Куроо хочется сделать что-нибудь такое, чтобы сбить чужое спокойствие хоть чем-то.       — Ты не дышишь, — говорит он.       — Дышу, — спорит Акааши.       — Нет, не дышишь, Кейджи.       — А ты всегда комментируешь процесс?       Куроо усмехается, делает выпад назад, тянет ногу, потом резко выпрямляется. Акааши вставляет кассету, жмет плей и подзывает Куроо к себе жестом. Из динамиков льется необычный бит в этническом восточном стиле. Куроо в который раз удивляется вкусу Акааши, все же признает — звучит действительно неплохо и под это интересно что-то попробовать.       Кейджи играет плечами на пробу, выставляет ногу вперед, перенося на нее весь свой вес, закручивает руки над головой поочередно. Тетсуро подключается, собирает свои верхние кости по частям, словно изображает робота, резко обмякает всем телом и через пару секунд очеловечивает свои движения.       Проходят два часа их экспериментального танца, споров насчет подхода к темпу, чувства ритма, и Тетсуро понимает. Все, что говорит Акааши — все его фразы — это даже не попытка выразить свое мнение, а просто напросто вставки, чтобы было, чтобы создавалось ощущение, будто он все-таки есть. И от этого нормально так корежит по нервам.       Куроо тормозит, садится на пол и прислоняет затылок к стене. Спину начинает покалывать от интенсивной тренировки. В зале все так же неизменно пахнет пылью, надо бы устроить генеральную уборку. И обязательно проветрить ночью сквозняком, потому что спертым воздухом уже невозможно дышать.       — Кейджи, вот ты вроде и танцуешь рядом, а все равно как-будто пиздец как далеко, — Куроо устало выпускает вздох.       Акааши не останавливается, только хмыкает и продолжает двигаться, искоса поглядывая на Куроо. По виску стекает блестящая капелька пота, футболка липнет к телу, очерчивая изгибы тела. Куроо засматривается на него. Лента на кассете слегка заедает. Раз, два, три, поворот, взмах руками, остановка, вопрос:       — Ты о чем?       — Я тебя не чувствую рядом.       — Ты думаешь, я не стараюсь? — резко и остро вскидывается Кейджи и смотрит прямо в глаза.       Куроо перехватывает взгляд, но не в силах его удержать — бегает по лицу напротив, словно размышляет, стоит говорить, или же лучше замять тему. Он перебирает подходящие слова в голове, но все звучат либо резко, либо тупо. Прочистив горло, он выдает:       — Я думаю, что ты все еще боишься.       — Возможно, — не отрицает Акааши. — Если я стану собой, ты…       Он не договаривает, а Куроо терпеливо ждет и не подгоняет его. Но молчание затягивается, и приходит понимание — конец фразы вряд ли будет когда-нибудь услышанным и донесенным до чьих-либо ушей. И без того тяжелый воздух становится более вязким, подобно клею, который нихера не клеит и лишь мешает. В итоге, Акааши лишь вяло опускает руки, слегка улыбается и говорит:       — Мы с тобой мало знакомы, и ты не знаешь, какой я на самом деле. А я — не знаю, хочу ли вообще вспоминать.       На такой ноте они продолжают тренировку, но в воздухе повисают те самые недосказанные слова и давящая атмосфера. Куроо подходит к Акааши сзади, кладёт руки ему на плечи. Чуть массирует, двигая пальцами вдоль мышц. Акааши вздрагивает, но не отходит. Только выдыхает тихо и шепчет:       — Я не привык, что кто-то трогает.       — Я не трогаю. Просто напоминаю, что ты здесь. Сначала ты двигаешь телом — потом душой.       Куроо делает шаг назад, и они пробуют сначала. На этот раз плечи действительно чуть ниже, дыхание свободнее, и даже движение бедром у Акааши выходит живее, чем обычно. Тетсуро смотрит и думает, что ещё немного, и он все-таки сможет увидеть настоящего Кейджи. В этом зале абсолютно все начинается с тела.       Куроо перебирает вещи в своем рюкзаке и забавляется — Акааши сейчас делает то же самое, но как же четко их отражает содержимое сумок. У самого Куроо сидишка в треснутом кейсе, на котором маркером написано «Battle Mix 4», обмотанная изолентой флешка, бутылка воды с разорванной этикеткой, да и хрен знает сколько уже лет этой воде. В самой глубине рюкзака развалившийся мп3 с потертой наклейкой «Run-DMC». Помятый сникерс торчит из кармана, в другом кармане спичечный коробок с номером, написанным на ребре. Куроо кому-то тогда понравился, но сейчас даже не вспомнит, кто именно оставил ему этот коробок.       У Акааши же стеклянный футляр с кассетой, может быть — подарок от кого-то важного. Маленький флакон духов, всегда заряженный плеер, пачка жвачек. Куроо как-то заметил, что Кейджи ест всегда по половине жвачки, а не целую. Аккуратно свернутая футболка для того, чтобы переодеться после тренировки. Очки для чтения — Куроо так и не увидел, как выглядит в них Акааши. Привлекает внимание какой-то журнал, знакомая обложка и кричащая надпись в заголовке.       — Можно? — спрашивает Куроо и тянется к журналу после кивка Акааши.       Это журнал с рейтингом баттлов за прошлый год. Имя Кейджи перечеркнуто в таблице.       — Почему зачеркнуто?       — Отказался от участия перед самым началом, — спокойно говорит Кейджи. — Подумал, что мне это не нужно.       — А Бокуто там разъебал, у него даже почетный бейджик остался. Потрепанный правда уже, — смеется Куроо. — Он его просто всем прохожим показывает до сих пор.       — Я бы удивился, если бы Бокуто не разъебал, — Кейджи хмыкает и закрывает сумку.       Куроо только придя домой понимает, что Кейджи остерегается телесного контакта не потому, что боится людей, вовсе нет. Он его избегает, потому что боится именно себя, сожранного внутри когда-то давно после каких-то обстоятельств. Как будто внутри Акааши Кейджи разрастается ржавчина, если прикоснуться к ней — все к чертям развалится. Кто-то убедил его, что он не более, чем ошибка. А он, сука, поверил.       Куроо набирает номер по памяти — совершенно случайно выучил, правда — но на том конце снова сбрасывают трубку. Акааши почему-то не приходит последние два дня, и это дико напрягает. Остается только строчить смс-ки, звать на рандомные джемы, тусовки, куда-то еще, да и просто чтобы вместе с Тетсуро.       Сначала Куроо думает, что у Кейджи просто завал на работе. Потом думает, ну может заболел человек, что такого, всякое бывает. И чем дальше — тем тревожнее становятся ощущения. Зачем тогда Акааши сбрасывает звонки, если все в порядке?       Куроо стоит у зеркала и нервно трет шею до покраснения. Смотрит на свое одинокое отражение. И это раздражает. Они же должны были ставить связку, должны были разогреваться, спорить, смеяться, вытягивать друг из друга жизнь. Пишет еще одно сообщение:       «ты ок?»       Без ответа.       Потом ещё одно:       «мне просто нужно знать, что с тобой всё нормально. хотя бы одно слово, блять, Кейджи.»       Не прочитано.       Приходится воплощать в жизнь свои недавние грезы о генеральной уборке. Открывает настежь все окна, входную дверь, наслаждается подступившим свежим воздухом. Вечерняя прохлада мотивирует двигаться дальше. Сначала он вытирает пыль абсолютно на всех поверхностях. Не щадит даже скопление на настенных часах, дотягивается еле как. Вспоминает с усмешкой про рост Льва и вмятину на верхнем косяке зала, которую тот оставил случайно еще года полтора назад.       Изредка поглядывает на дверь. Выжимает тряпку, моет полы. Три раза проходится, залезая даже в углы. Дышать и вправду становится легче. Куроо расставляет все по местам и оглядывает успех проделанной работы. Когда Кейджи вернется, он точно заценит. Если вернется, поправляет себя мысленно Тетсуро. И от этого исправления на языке играет горечь. Мобильник все так же молчит, и батарейка на нем выдохлась. Прямо как и сам Куроо. Он закрывает зал и уходит.       Вечером Тетсуро сидит у Бокуто дома и грустно ковыряется в тарелке с хлопьями. На работе сегодня выходной, поэтому делать ему совершенно нечего. Он поднимает голову и спрашивает у Котаро:       — Слушай, ты Кейджи не видел?       — Не, бро, откуда бы. Он чё, пропал?       И это «пропал» прибивает Куроо к земле. Он идёт домой в тот вечер медленно. Ноги тянет так, будто каждое движение — это жесткая борьба с гравитацией и избиение в одни ворота. Что-то ноет внутри, а за спиной разверзается такая бездна, что теперь даже и не сказать заранее, можно ли до ее противоположного края дотянуться рукой. Куроо останавливается возле дома и пишет еще одно сообщение:       «если ты решишь вернуться, я буду ждать»