burn this beat!

      Плесень на четырехдневном кофе разрастается, тянется по стенкам чашки, кричит «чувак, эй, я вообще-то тоже тут!». Акааши сидит на подоконнике, оперевшись босыми ступнями на тумбочку около окна, и держит в руках еще одну чашку с кофе — и что, что в четыре часа утра не стоит употреблять подобные напитки — пальцы обжигаются. Так он хотя бы чувствует.       Акааши Кейджи давно взял в привычку никогда ничего никому не обещать. Обещания — это обязательства, сковывающие твои ноги и руки, мешающие двигаться в непредвиденных ситуациях. Так что нельзя давать какие-либо обещания. Ты не можешь знать наверняка, что произойдет с тобой завтра, да даже через пару минут. А ненужный балласт на плече вряд ли будет полезным в случае чего.       Экран мобильника потух, потому что разрядился. Кейджи специально довел его до такого состояния. Отключить его самостоятельно не поднялась рука. Несколько пропущенных звонков и сообщений, которые он так и не решился открыть, морально давят. Давят точно так же, как и плесень в той чашке на подоконнике.       Акааши Кейджи даже себе давно ничего не обещает.       Прошедшие дни он существует. Сидит читает что-то, ходит по дому, ложится на пол и рассматривает потолок. Иногда спит, но это редко. Иногда включает музыку — ту самую кассету, которую ему когда-то подарили. Выключает, не дождавшись припева. Иногда начинает танцевать прямо в комнате и в тишине.       Прокручивает в голове ту самую фразу Куроо, которая почему-то прочно въелась в подкорку его мозга. Сначала ты двигаешь телом — потом душой. Телом Кейджи уже умеет. Второе должно само вытекать из первого. Раз за разом пробует, отключив поток мыслей. Может быть, даже получается. Жаль, никто не видит.       Из открытого окна доносятся редкие звуки проезжающих машин, каких-то ночных криминальных элементов, буйных подростков. Опасно, наверное, не закрывать окно на ночь, но он же не спит, а значит можно.       Дергается, ощутив фантомное прикосновение Куроо к своим плечам. Вспоминает приятные мурашки, раскатывающиеся по телу под чужими теплыми пальцами. Акааши знает, это неправильно и так быть не должно. Гонит мысли из головы прочь.       И поглощает его тишина, в которой чьи-то голоса эхом множатся в геометрической прогрессии. Вот он сидит здесь, в городе, полном звуков. В доме, где никого нет и никто не позовет его по имени. В комнате, где все, что его держит — заплесневелый кофе. И вдруг он понимает. Не то чтобы он не хочет возвращаться. Просто он боится того, что может случиться, если он вернется.       Кейджи достает плеер и дрожащими пальцами вставляет в него кассету. Ту самую пустую, на которую ничего не записывает. Время от времени он ее для чего-то включает и думает, что могло бы сейчас воспроизводиться, если бы он все-таки что-то записал.       А сейчас и представлять не надо, на ней уже что-то записано. Сначала слышится шорох, какие-то шаги вдалеке, шуршащие звуки на первом плане. Потом звуки прекращаются, начинается музыка и чей-то танец. Кейджи определяет его по шагам, вспоминает, в какой это день они тренировались с Куроо.       После окончания музыки и всей тренировки плеер не отключается. Лента продолжает идти, вдруг раздается хрипловатый голос:       — Господи, он меня убьет, когда узнает, что я случайно записал на его кассету какую-то хуйню!       Кейджи выпускает смешок. Волнение в чужом голосе чувствуется максимально близко, будто тот говорил прямо в динамики. Куроо фонит, но слышится четко. Неожиданно он продолжает речь:       — Ну ладно, раз я уже все испортил, то скажу пару слов, — Куроо мягко смеется и замолкает, словно думает, что бы он хотел сказать. — В общем, если ты когда-нибудь решишь это послушать, то хочу, чтобы ты знал. Ты прячешься за контролем — а я в тебе нашел свободу. С того самого первого дня.       Лента дергается и все звуки заглушаются. Кейджи сидит с плеером в руках и в горле застревает большой ком. Липкий и мешающий дышать. Глаза отчего-то начинает щипать, но из них ничего не льется. Акааши встает, пытается включить телефон, но тот мигает и оповещает о том, что хозяин телефона долбоеб и не зарядил устройство.       Он судорожно подключает мобильник к зарядке, все-таки добивается успешного включения и набирает номер. Первый раз за все прошедшие дни. Раздаются гудки, первый протяжный, второй будто еще дольше — Кейджи смотрит в окно, ну да, ночь же. Хочет уже сбросить, но с того конца раздается волнительное:       — Алло?       И Кейджи со вздохом прикрывает глаза. Впервые за долгое-долгое томительное и мучительное время ему действительно не страшно.       Улица пахнет сигаретами и холодным асфальтом. В такое ранне утро в Бруклине еще не проснулись даже ранние пташки. Акааши стоит под вывеской старого гастронома, греет руки в карманах и разглядывает камни под подошвами своих кроссовок. Под глазами пролегают глубокие синяки от недосыпа, а волосы чересчур взъерошены. Он словно выдернул себя посреди ночи прямо из кровати, из ржавого состояния внутренней комы. Взял — и вышел. Если бы не вышел, то так и остался бы сидеть на подоконнике до следующего года.       Куроо появляется как всегда — будто из воздуха, по мановению волшебной палочки. И даже вида не подает, жук такой, что бежал сюда со всех ног. Точно ведь, бежал.       — Ты в порядке? — спрашивает он.       — Что-то вроде того, — отвечает Акааши.       Тяжелая и мерзкая пауза, разъедающая своей молчаливой тишиной. И не потому что говорить нечего — страшно просто, вот и все.       — Я слушал кассету, — сдается все-таки. — Ты случайно туда записал.       Куроо лишь улыбается уголком рта.       — Я делаю все случайно.       — Нет, — качает головой Акааши. — Ты все делаешь намеренно, даже когда притворяешься, что это не так.       Куроо немного переминается с ноги на ногу. Потом достает из кармана зажигалку, вертит в пальцах, а он ведь даже не курит. Зажигалка с гравировкой, так сразу и не разглядеть. Но по дурацкой расцветке чувствуется почерк Бокуто.       — Ты ведь не просто так исчез, — говорит Куроо, не отрывая глаз от зажигалки.       — А ты не просто так ждал, — чуть тише парирует Кейджи.       И снова эта мерзкая пауза, несказанные, но плотные и осязаемые слова повисают в воздухе, пока они оба решаются хоть что-то сказать друг другу. Но ведь это невыносимо сложно — вот так вот просто взять, натворить хуйни, а потом появиться и как ни в чем ни бывало начать что-то говорить.       — Я думал, если сделаю шаг, то ты отступишь, — наконец признается Куроо.       — А я думал, если исчезну, то ты про меня забудешь, — отвечает Акааши. — Похоже, мы оба плохо друг друга знаем.       И тогда Куроо подходит ближе. Просто чуть ближе к нему, без резких движений, без каких-либо спонтанных странных действий и порывов. Он просто оказывается рядом, стоит и дышит.       — Можно я сейчас просто постою с тобой? — спрашивает он.       — Ты уже стоишь, — выдыхает Акааши.       Издалека слышится какой-то шум, несколько разных голосов, не совсем уж и культурную речь. Кейджи поднимает голову и видит четверых парней, которые явно надвигаются в их сторону. Один тащит на плече старую заляпанную, но рабочую магнитолу. Остальные шагают рядом, максимально расслабленно.       — Ты это слышишь? — спрашивает Акааши.       — Лучше б я не слышал, — хмыкает Куроо.       — Эй! — выкрикивает один из подошедших. Крупный парень с короткой стрижкой, в нелепой клетчатой рубашке, скалит зубы в жалком подобии приветствия, — Да это ж Куроо собственной персоной! Бля, сколько лет, сколько зим! Ты че, живой ещё?       — Был, пока тебя не увидел, — не моргнув, отвечает Куроо. — Ты где свою свору подобрал, на заднем дворе ломбарда?       — Не кипятись, — ржет второй, с серьгой в носу, — Мы мимо шли. Вдруг тут кто-то реально умеет двигаться, а не как вы, клоуны с балетной репетиции.       Акааши подозрительно прищуривается, а Куроо выпрямляется. Воздух накаляется с неописуемой скоростью. Один из парней хлопает по плечу того, кто нес магнитолу:       — Бросай, чувак, пора жарить!       Тот скидывает ее с плеча на асфальт, словно мешок с кирпичами, и жмет плей. Грохочет резкий уличный и грубый бит. Та самая грязь, в которой варятся настоящие джемы. И первый же чувак резко влетает в круг, нарезая восьмерку плечами с вихрем рук и плотным фризом под конец.       — Ну че, Куроо, покажем, кто тут настоящий король улицы? — орет короткостриженый.       — С удовольствием, — Куроо выплевывает жвачку и вытирает ладони об свои джинсы. — Кейджи, у нас срочное дело. Разъебать пару крыс с Куинса.       — Ты уверен? — Акааши скользит взглядом по агрессивным телам.       — Абсолютно.       Куроо врывается первым. Без подготовки и разогрева, ебашит в такт грязного бита, выгибает спину, прокручивает свои движения через грудную клетку, будто срывает с себя все накопившееся за последние дни. Акааши медлит только секунду, а потом выходит вперед. Делает резкий шаг в ритм — с идеальным акцентом на себя, сдвигает вес, сбрасывая его вниз с плеч. Смешанный с хер пойми чем хип-хоп — это классика. В легкие врывается воздух. За это он и научился любить джемы.       — Давай, красавчик! — выкрикивает один с другой стороны.       — Не нарывайтесь, — осаживает его Куроо.       Толпа на улице сгущается, не смотря на раннее время суток. Кто-то подтягивается с домов, возле которых разворачивается балаган. Пара подростков присаживаются на бордюр, снимают на старенькую мыльницу. Куроо и Акааши знатно разъебывают, и противники слегка приуныли — но не настолько, чтобы позорно слиться. Они лезут снова, бит не сбавляет темп, только нарастает. И тут, по всем канонам идиотских приключений, из-за угла слышится чавкающий звук хрустящего бургера и голос:       — Ну и нахуй вы тут без нас карнавал устроили?       Суга появляется с картонным стаканчиком в одной руке и пакетом из фудтрака в другой. За ним, чуть отставая, появляется Ойкава, обернутый какого-то хрена в шарф и в очках, будто только что вылез из библиотеки — и при этом он сразу же хлопает ладонями в такт биту, улыбаясь, словно ребенок, которому разрешили поиграть в грязи.       — Че происходит? — спрашивает Ойкава, кивком приветствуя Куроо и Акааши.       — Уличные кретины решили вспомнить, как их выносили на прошлых джемах, — отвечает Куроо, и с этими словами кивает в сторону «врагов».       — А-а-а, ностальгия! — сладко тянет Суга, отставляет стакан, бросает в сторону бумажный пакет и вальяжно врывается в круг. — Ну что, мальчики, теперь точно будет по-взрослому.       — Ты танцевать собрался с кетчупом на щеках? — фыркает Ойкава, быстро стирая с его лица соус салфеткой.       Суга двигается так, как будто круг — это подиум, и каждый взгляд должен быть прикован именно к нему, и ни к кому больше. Он ебашит пафосно, проворачивает поп-лок в своей манере — через чистое позерство, но с четкой присущей ему дерзостью. У него довольно пластичное тело, но он будто играет в «а что, если я сделаю вот так?». Пародирует соперников, копирует их движения с преувеличенной серьезностью, а потом рвет шаблон и врубает свою версию.       Опускается руками на асфальт, прокручивает пятой точкой, кокетливо показывает язык, дергает бедрами, плавно встает и перекрещивается руками. Откидывает назад несуществующие длинные волосы — это его любимое движение, возможно, он точно хочет себе такую шевелюру — идет на крупного парня, показывая какие-то ведомые только ему распальцовки, и снова виляет бедрами. Даже прохожие начинают свистеть и хлопать. А на финале делает кик, будто сбрасывает пыль со своих кроссовок, и закатывает глаза, мол вот вам, нищета.       — Да это же наша старая школа на кислоте, — орет один из пацанов с другой стороны. — Какого хрена вас столько?!       — Мы растем, детка, — Суга подмигивает и отправляет воздушный поцелуй.       И как бы ни выебывались эти парни, становится сразу ясно, кто действительно король улицы.       — Блять, вы как вирус, — бурчит кто-то, — где один — там сразу десять.

***

      Толпа гудит. На потолок старого склада, оборудованного под площадку, отливает свет мигающей лампы. Биты давят в грудную клетку, отдается вибрацией по костям, будто в тебе пульсирует еще одно сердце. В центре очерченный мелом круг и следы сотни подошв. Алиса была права — сюда слетелись все. Даже те, кто танцевал на легендарных кассетах, передаваемых из рук в руки, и те, кто только учится крутиться на пальцах.       Судить будут две бывшие легенды улицы — высокая женщина с синими дредами и мужик с олдскульной хваткой. У него на лице написано, что он видел, как рождалась уличная культура в Нью-Йорке. В качестве ведущего паренек с микрофоном и кучей браслетов на руках.       Участники баттла сменяются один за другим. Наступает очередь Кейджи, он кивает кому-то головой. На складе утихомиривается гул и наступает тишина. А потом биты резко нарастают. Кейджи по инерции начинает технично двигаться. Настолько идеально, что даже воздух режется об острые углы его движений. Он крутится, замирает в точке, бросается в сторону, и все как по накатанной, все как надо.       Куроо внимательно следит за каждым движением, и кажется даже не дышит. Ему отчего-то становится холодно, хотя на складе душно. Кейджи заканчивает, следом звучат аплодисменты, но как будто приглушенно. Судьи обмениваются взглядами, первое слово берет женщина с дредами:       — Техника — блеск, — она утвердительно кивает. — Вижу, что ты годами учился каждому шагу. Но танец — не геометрия.       — Улица не чувствует тебя, — глухо говорит олдскульный мужик.       Кейджи благодарит и выходит из круга к своим. Толпа уже переключает внимание на следующего участника. А Акааши впервые за долгое время чувствует, что он снова в том светлом классе. Но все это даже не про победу и не про чужое признание, как раньше. Сейчас это про то, что он сам до сих пор не научился впускать туда свою душу. Он поворачивается к Куроо.       — Они правы, — говорит Акааши сам. — Но я вообще не представляю, как быть живым.       — Тогда давай учиться, — Куроо только смотрит на него, а во взгляде уже и так читается все вслух несказанное. И не надо, это личное.       Баттл продолжается на взводе. Танцы уже на грани безумия, с каждым следующим участником нарастает более впечатлительное шоу. Все на нервах и нереально напряженные. Куроо заканчивает свою часть, толпа ревет. И тут из толпы в круг вваливается какой-то чувак. У него незнакомое лицо, но слишком уверенное и дохуя дерзкое. Он прерывает ход выступления, влезает без очереди, отталкивая следующего участника. Останавливает музыку, вырывает микрофон у парня в браслетах. Голос сиплый, но громкий.       — Не ебу, че вы тут показываете, но вот этих, — он кивает на них, — я уже раз двадцать выносил в Статен-Айленде. Особенно этого коротышку, — пальцем указывает на Яку, — он там вообще валялся лицом в грязи.       Тишина. В одну секунду Яку оказывается в круге.       — Повтори, сука, — цедит Яку сквозь зубы.       — Слышал ты все, — ухмыляется тот. — Может, тебе напомнить, как ты улетал жопой вперед?       Дальше все происходит мгновенно. Яку набрасывается, без лишних движений и слов. Просто ебашит по челюсти. Сначала раз, потом второй. Этот парень отлетает на спину и едва успевает подставить руки, чтобы приземлиться не больно. Куроо кидается разнимать, но и ему прилетает по скуле, уже непонятно от кого.       — Пацан, ты совсем охуел?! — орет кто-то с толпы.       Женщина с дредами подбегает, хватает Яку за плечо. Алиса пытается влезть — бесполезно, Бокуто хватает ее за руку, чтобы и ей не прилетело. Яку рычит, отталкивает всех:       — Это был не баттл, а хуесосская подстава. Я ненавижу, когда меня поливают говном.       — Он унизил твою команду, окей, но ты первый полез с кулаками, — говорит женщина из судейства. — Это баттл, а не разборка на переулке, тут и решаются конфликты по-другому.       — И ему, блять, повезло, что я не встретил его в переулке, — фыркает Яку, утирая кровь с кулака.       — Все, довольно, ты отстранен официально с наших баттлов. На три месяца.       Толпа гудит, кто-то свистит, кто-то орет, что это было максимально по жести. Куроо смахивает капельки с ссадины на скуле и подходит ближе к Яку.       — Ничего, Мори. Ты поступил по-своему, и я тебя понимаю.       Яку невероятно злой и на взводе, даже и не вспомнить, когда они видели его таким в последний раз. Он отходит в сторону, Алиса протягивает бутылку с водой. Он берет, не глядя.       — Сука, че за день, — выдыхает он.       Яку выходит на улицу, уже остывший после драки, но до конца не выдохшийся. Сминает руками ту самую бутылку воды, проходит мимо старой кирпичной стены. В голове роются противные склизкие мысли. А может ли он вообще быть кем-то, кроме уличного зверя? Слышится голос Льва. Яку не хочет подслушивать, но все же останавливается, когда улавливает свое имя.       — Он такой сильный просто потому что боится быть слабым, — говорит Лев. — Он очень хороший человек, на самом деле, но так сложились обстоятельства.       — У него поэтому такой агрессивный стиль даже в танце? — во втором голосе распознается Акааши.       — Для него танец — это война, — отвечает Лев. — Он всегда бьет первым, потому что боится, что если не сделает этого — его первым и уронят. И это… — Лев замолкает на пару секунд, — это как будто бы делает его одиноким. Он вырос там, где вообще любая слабость в минус. Понимаешь, он же такой маленький, — Лев показывает руками образ чего-то микроскопического, и Яку подавляет в себе желание ущипнуть его за бок. — Не самый заметный и слишком крохотный, чтобы громко зарычать, но слишком упрямый, чтобы отступить. На первых уличных тусовках он вообще никому не был нужен. Его толкали в толпе и смеялись. Но когда он выходил в круг, то разносил биты так, как будто защищал свое же имя. Каждое его агрессивное движение типа удара и защиты, ну или как способ сказать, что нет, я не слабый, я здесь, не трогай. Он мне однажды знаешь че сказал?       — Что? — вновь подает голос Кейджи.       — Я не танцую, чтобы почувствовать. Я танцую, чтобы не сдохнуть. Вот как-то так.       Яку замирает, даже не дышит. Он отходит медленно, будто кто-то врезал по затылку. Даже не злится. Такое странное ощущение, когда кто-то вслух произносит то, что ты прятал внутри десятки лет и не обговаривал вслух ни с кем. И делает это так, будто знает тебя лучше, чем ты сам.       Ночью он не может уснуть и смотрит в потолок. Лев все-таки ни разу не соврал. Больно признавать, но может в этом и кроется какая-то своя точка роста.