Эффект бабочки

Я медленно провела ладонью по холодной стене, ощущая шершавость камня под пальцами. Комната, в которой я ночевала последние дни, больше походила на каменный мешок — сырая, темная, пропахшая плесенью и отчаянием. Лампа на столе едва теплилась, отбрасывая дрожащие тени, будто сама тьма не решалась подступить ближе, но и не желала отпускать. По моим расчетам, сегодня должен был случиться переломный момент. Тот самый вечер, когда Наофуми столкнется с очередной подлостью этого мира, а работорговец предложит ему «решение». Но в этой версии истории всё пойдет иначе. Я ждала, притаившись в тени узкого переулка, где запах гнили смешивался с тяжелым духом человеческой подлости. Время тянулось мучительно медленно, словно сама реальность сопротивлялась моему вмешательству. Я зевнула, прикрыв рот ладонью, но внезапно — крики. Грубые мужские голоса, топот, проклятия. Бандиты. Я натянула капюшон пониже, скрывая уши, и двинулась на звук. Он стоял посреди улицы, сжав кулаки, а рядом лежал, метаясь, уже знакомый мне оранжевый шар. Наофуми дышал тяжело, но не от усталости — от ярости. Его глаза горели холодным огнем, в котором не было ни капли прежней наивности. «Если я не могу атаковать... значит, я не могу сражаться. Не могу сражаться — не могу становиться сильнее. Не могу становиться сильнее — не могу продолжать... Чёрт!» Он пнул бедный шар, и тот с громким хлопком разлетелся на куски. Где-то здесь должен быть и он — работорговец. Ждет своего часа, как паук в паутине. Я шагнула из тени, и его взгляд вонзился в меня, как кинжал. — Кажется, у вас проблемы. Он резко обернулся, и я впервые за все время ощутила его ненависть. Не просто подозрение — чистую, неразбавленную враждебность. Его пальцы сжались на рукояти щита, будто он готов был размозжить мне череп одним ударом. — Не приближайся. Голос низкий, хриплый, пропитанный ядом. Я замерла. — Чего ты хочешь? — он почти рычал. — Я хочу помочь решить вашу проблему. Он фыркнул, и в этом звуке было столько презрения, что у меня по спине пробежал холодок. — Денег у меня нет. Если ты решила стащить с меня последнее — не позволю. Я сделала еще шаг. — Я хочу вступить в вашу группу. Сражаться вместе с вами. Его реакция была мгновенной. — Я сказал тебе не приближаться! Его крик прозвучал, как удар хлыста. Я застыла, чувствуя, как по телу разливается знакомое ощущение — отвращение. То самое, что я видела в глазах каждого жителя Мелромарка. Но я не отступила. — Я слышала вашу историю. Не верю, что вы могли такое сделать. Его глаза сузились. — Тем более... мы уже встречались. Я сбросила капюшон. Мои уши — заостренные, кошачьи — дрогнули на холодном ветру. В его взгляде мелькнуло что-то... узнавание? Но почти сразу же сменилось жестким недоверием. — Почему я должен верить в твою искренность? — У нас есть кое-что общее. — Я сжала пальцы, чтобы они не дрожали. — Люди Мелромарка ненавидят нас. Он молчал. — Они скупают наш товар за гроши, пользуясь нашим положением. Не пускают в гостиницы. Плюют нам в спину. Я была готова к его реакции. К его гневу. Но не к тому, что он рассмеется. Горько и цинично. — Это не дает мне никаких оснований доверять тебе. Вы, женщины, только и умеете, что говорить сладкие слова... а потом вонзать нож в спину. А, вот как. Значит, теперь это гендерный вопрос. Я для него — просто еще одна Майн. Но прежде чем я успела ответить, из темноты раздался низкий, маслянистый голос. — О-хо-хо... Кажется, я могу помочь в вашей проблеме, Герой Щита. Он вышел из тени, как демон из кошмара — круглый, улыбающийся, в высокой шляпе, отбрасывающей мрачную тень на лицо. Наофуми тут же насторожился. — Ты еще кто такой? — Я тот, кто может решить вашу проблему с недоверием, — работорговец широко улыбнулся, обнажив желтые зубы. — Не приближайся. Выкладывай, что за дрянь ты хочешь всучить. — Наофуми бросил взгляд на меня. — Вы заодно? Я едва сдержала вздох. — Я впервые вижу эту кошечку, господин герой! — работорговец развел руками, изображая невинность. Наофуми не выглядел убежденным. — Что ты предлагаешь? — Ах, — торговец причмокнул. — Что вы знаете о рабской печати, герой? Наофуми нахмурился. — Рабская печать? — Всё верно! — работорговец подбоченился. — Я — лучший в своем деле в столице, прошу заметить. И я готов помочь вам в столь... деликатной ситуации. Он сделал паузу, наслаждаясь моментом. — Видите ли, рабская печать позволяет хозяину полностью контролировать своего раба. Она делает его послушным. Покорным. — Его голос стал сладким, как яд. — Такой раб никогда не предаст. Не ударит в спину. И если попытается... Он щелкнул пальцами. — Боль. Наофуми замер. Я видела, как в его глазах вспыхивают искры — гнев, отчаяние... и что-то еще. Интерес. Работорговец ухмыльнулся. — Ну что, герой? Готовы купить надежность? Тьма вокруг сгущалась. Глаза Наофуми стали узкими щелями, в которых бушевал ураган отвращения и... чего-то еще. Отвращение — к самому понятию рабства. Но в то же время — холодный, методичный расчет. Единственный способ обезопасить себя от нового удара в спину. — Ты предлагаешь мне купить раба? — его голос звучал как лезвие, проведенное по камню. Работорговец закатил глаза, словно перед ним капризный ребенок. — Нет, что вы... — он медленно поднял руку, и его толстые пальцы, украшенные перстнями с кровавыми камнями, указали на меня. — Так уж вышло, я подслушал ваш разговор. Я предлагаю ей принять печать. Раз уж она так рвется доказать свою преданность. Наофуми повернул голову, и его взгляд — тяжелый, как гильотина — опустился на меня. Он взвешивал, оценивал меня, но не как человека - как товар. Его глаза потемнели, и я почувствовала, как по спине побежали мурашки. О чем он сейчас думает? О том, сколько я выдержу? О том, как далеко можно меня загнать, прежде чем я сломаюсь? — Стать рабом... ради того, чтобы быть в группе с Героем Щита. — Его губы искривились в ухмылке, но в ней не было ни капли веселья. Только ледяная жестокость. — Как тебе такая перспектива? Он сделал шаг ближе, и тень от его фигуры накрыла меня целиком. — Ты будешь делать всё, что я прикажу. И за любое непослушание... боль. Ты всё еще этого хочешь? Он пытался меня спугнуть. И чёрт возьми, это работало. На мгновение перед глазами промелькнула другая жизнь — тихая, серая, но безопасная. Но... Если я сбегу сейчас — он уже не купит Рафталию. Линия событий рухнет, скорее всего он погибнет. Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. — Я согласна. Работорговец издал свой мерзкий, довольный смешок. Наофуми бросил на него взгляд, полный презрения, но кивнул: — Веди. Внутри пахло теми, кто уже сломался. Запах пота, крови и отчаяния висел в воздухе, как густой туман. Я прижала платок к носу, но это не помогало — эта вонь въедалась в кожу, в легкие, в самое нутро. Наофуми шел сзади, намеренно держа дистанцию. Его взгляд скользил по клеткам, и я видела, как его лицо искажает гримаса омерзения. Но не к работорговцу, а к самому себе. За то, что он вообще здесь. Мы вошли в крошечную комнатушку, где уже было приготовлено всё необходимое. Он был так уверен, что Наофуми согласится... Работорговец взял кисть, обмакнул ее в чернила, смешанные с каплей крови Наофуми, и жестом велел мне расстегнуть рубашку. Я дрожащими пальцами освободила кожу у ключицы. Холодное прикосновение кисти и жгучая боль. Я стиснула зубы, но не издала ни звука. Печать вспыхнула алым, а затем вплелась в кожу, как раскаленный бренд. В тот же миг в моем интерфейсе появилась новая строка — Группа: Наофуми Иватани. Его имя, уровень, здоровье... Он тоже видел это. И тут же наложил ограничения : "Запрет на атаку хозяина. Запрет на неподчинение приказам. Запрет на ложь." Я почувствовала, как печать сжимается у меня на груди, словно предупреждая: попробуй нарушить. — Это всё? — голос Наофуми был пустым. Работорговец кивнул, ухмыляясь. Я молча бросила ему серебряную монету — плату за добровольное рабство. — Твоё имя. Погрузившись в свои мысли я не расслышала вопроса. — Имя! — его крик заставил мои уши прижаться к голове. — Мамори. — Вставай. Мы уходим. Я застегнула рубашку, скрывая печать, и бросила последний взгляд на работорговца. Мы долго шли по тёмним улицам города. Был слышен лишь стук наших шагов по грязной дороге. Я думала о старухе, у которой снимала комнату. Надо было предупредить. Но теперь возвращаться туда с ним — смерти подобно. — Ты и правда дура? Его голос разрезал тишину, как нож. Его взгляд блуждал по улицам, будто искал что-то — или кого-то. Я промолчала. — Видимо, ты ещё и глухая. Он вздохнул — не с досадой, а с усталостью. — Почему вы так считаете? Его шаг не замедлился, но плечи напряглись. — Какой смысл кому-то хотеть связываться с человеком, против которого сейчас всё королевство? — голос его был сухим, как треск веток под сапогами. — Да ещё и соглашаться на то, чтобы стать его рабыней? Он резко обернулся, и я увидела в его зелёных глазах — таких же, как мои — своё отражение. Он прищурился, сверля меня взглядом. — Не вздумай плакать потом. Холодный ветер рвал волосы, загоняя чёлку в глаза. Мы остановились на выжженной поляне — кажется кто-то уже ночевал здесь до нас и судя по следам, это был он. — Здесь есть река. Иди скупайся. От тебя так и прёт, особенно после того места. Я замерла. Странно что сама не почувствовала. Не просто абстрактную "грязь", а запах. Пот, страх, тлен рабского шатра — всё это въелось в кожу. В книгах герои никогда не пахли, но к сожалению здесь всё иначе. Я оставила рюкзак у пня, вытащив из него тряпичное полотенце и кусок мыла, ранее приобретённое в городе. Река встретила меня ледяными объятиями. В прошлой жизни меня волновало лишь сколько за воду отдать придётся. Здесь же что есть, то есть. Рыба скользила между ног, пугаясь моих движений. Вода была кристальной, но не могла смыть главного — печати на груди. Когда я вернулась, Наофуми уже достал 2 покрывала из моего рюкзака. Видимо рыться в моих вещах ему не чуждо. Покрывала лежали у костра, кухонный нож в его руках ловко снимал чешую с рыбы. Значит, кухонные ножи системой не считаются за оружие. Его перчатки были мокрыми. Видимо за эти несколько дней жизнь неплохо научила его выживать. Я молча села на своё покрывало, протягивая руки к огню. Он не взглянул на меня, лишь протянул палку с обглоданной рыбьей тушкой. — Держи над костром, пока не пожарятся. Рыба была пресной. Без соли, без специй. Мы жевали молча, и только треск костра нарушал эту гнетущую тишину. — Прошу прощения... Он поднял взгляд, полный усталой настороженности. — Могу я узнать ваше имя? Пауза. — Иватани Наофуми. То, что я Герой Щита, ты знаешь. Он выплюнул рыбью головёшку в траву. — Зови просто Наофуми. Короче. Ночью мы решили дежурить и спать по очереди. Когда он разбудил меня для дозора, в его движениях не было ни капли доверия. Но его сон был прерывистым — каждые полчаса он вздрагивал, рука инстинктивно сжимаясь на рукояти щита. В свете костра его лицо казалось измождённым, но даже во сне мышцы оставались напряжёнными. Ждал что я ушла, бросила или пытаюсь напасть, пока он беззащитен. Я сидела, подбрасывая ветки в огонь, и наблюдала, как его пальцы дёргаются в полудрёме.