Эффект бабочки

В какой-то момент я уснула. Поняла это, лишь когда сознание медленно, с неохотой вернулось в измученное тело. Воздух пах влажной землёй и пеплом догоревшего костра. В стороне краем глаза я заметила Наофуми. Его силуэт двигался с какой-то нервной решимостью, пока он методично перебирал свои вещи. Он явно собирался уходить вскоре. Я лениво потёрла опухшие веки, пытаясь отогнать остатки сна, прежде чем заставить своё тело принять сидячее положение. Ни доброго утра, ни единого слова. Его голова даже не дёрнулась, когда я встала со своего места, хотя я была уверена – он отметил каждое моё движение, просчитывая, не таится ли в нём угроза. — Собирайся, у нас нет времени здесь разлёживаться, — наконец произнёс он. Его голос был груб и всё ещё хрипл от сна. По крайней мере, мне не пришлось выслушивать обвинения в том, что я уснула во время дежурства. Маленькая милость, хотя я чувствовала, что расплата всё равно наступит – она всегда наступает. Я молча собрала свои скудные пожитки, стараясь делать это как можно быстрее, чтобы не испытывать его терпение. Половину дня мы провели, истребляя монстров, которые попадались на нашем пути. С каждым движением меча, с каждой разорванной плотью тварей мой уровень набирался достаточно быстро. Наофуми сражался молча, с какой-то мрачной решимостью. Его щит был не просто оружием – он был продолжением его существа, проявлением той стены, которую он воздвиг между собой и миром. Мы зашли настолько глубоко в лес, что силуэт столичного замка уже растворился вдали, превратившись в размытое воспоминание о цивилизации, которая отвергла нас обоих. Небо начало темнеть, но не из-за приближающегося вечера. Тяжёлые чёрные тучи наползали с горизонта, словно чернильные пятна на выцветшем пергаменте судьбы. Воздух стал плотным от предчувствия грозы. К счастью, мы оказались вблизи небольшого городка – скорее укрупнённой деревни, но всё же с признаками цивилизации. Покосившиеся домики с соломенными крышами окружали центральную площадь, где виднелись лавки и таверна. Жители торопливо заканчивали свои дела, бросая обеспокоенные взгляды на темнеющее небо. Пока Наофуми разбирался с продажей добытого, я стояла в стороне, стараясь не привлекать лишнего внимания. Я использовала это время, чтобы мельком изучить информацию в системе. Мой уровень уже дорос до 14, а Наофуми был на 10. За сегодня удалось поднять более 4 уровней, хоть и прошло всего полдня. Цифры росли, но ощущение беспомощности не уменьшалось. Дверь магазина скрипнула и герой щита вышел на улицу. Он кинул на меня взгляд – тяжёлый, пронизывающий, будто ожидая, что я в любой момент постараюсь сбежать, предать, как когда-то... Тем временем свинцовые тучи уже успели заполонить всё небо, низко нависая над крышами домов. Воздух стал вязким и холодным, казалось, будто в любой момент небеса разверзнутся потоками воды. Мы шли узкими улицами этого поселения, осматривая его окрестности. Здесь люди явно были беднее, чем в столице, а полу-людей было намного больше. Некоторые из них узнавали во мне собрата по несчастью и опускали глаза. Наофуми не менял своего каменного выражения лица. Его черты словно высекли из холодного мрамора – точёные, безжизненные, готовые треснуть от малейшего проявления эмоций. И вдруг небеса разверзлись, и стена дождя обрушилась на нас, словно чья-то рука опрокинула гигантское ведро. — Вот же чёрт... — процедил Наофуми сквозь зубы. Мы оба бросились к ближайшему укрытию, промокая до нитки за считанные секунды. Капли дождя были холодными и тяжёлыми. По счастливой случайности укрытием оказался небольшой дворик гостиницы. Деревянная вывеска скрипела на ветру. Владелец – полный мужчина с жиденькой бородкой и внимательными глазами – стоял в дверях, наблюдая за разгулом стихии. Увидев нас, промокших и замерзших, он не стал задавать лишних вопросов, а просто предложил снять комнату, заметив, что дождь, судя по всему, планирует только усиливаться. Наофуми поворчал, явно не желая тратить с трудом заработанные деньги. Но окинув тяжёлое, почти чёрное небо мрачным взглядом, он всё же согласился на ночлег. В его глазах промелькнуло что-то похожее на смирение – редкое выражение для человека, который привык бороться с каждой неудачей, как с личным врагом. Нас отвели в небольшую комнату на втором этаже. Скрипучая лестница казалась ненадёжной, каждая ступенька стонала под нашими шагами, словно делясь своими секретами с древними стенами. Комната встретила нас запахом сырости и пыли. Две маленькие кровати с тонкими матрасами, которые едва ли могли предложить настоящий отдых, стояли у противоположных стен. Казалось, что герой щита мог и не уместиться на такой постели полностью. В углу притаился шаткий стол, а на полу лежал потёртый ковёр, когда-то, возможно, имевший узор, но теперь превратившийся в безликое серое пятно. Не то чтобы уютное место, но всяко лучше, чем мокнуть под дождём или спать в грязи у дороги. — Твоя кровать у окна, я буду спать у двери, — отрезал он, снимая промокший плащ. В его голосе не было вопроса, только утверждение. Он не доверял мне настолько, что даже во сне хотел контролировать единственный выход из комнаты. С тяжёлым вздохом он уселся на свою кровать, и старые пружины отозвались протяжным стоном, словно разделяя его усталость. Я молча положила свой небольшой рюкзак под стол и последовала его примеру, опустившись на край кровати. Мокрая одежда неприятно липла к телу, но я не решалась пожаловаться или попросить возможность переодеться. — Эй, — его голос разрезал тишину, нарушаемую лишь ритмичным стуком дождя по крыше. Мои звериные ушки дрогнули, улавливая его тон, в котором сквозило что-то, от чего внутри всё сжалось. Я медленно повернула голову, встречаясь с его взглядом – тёмным, непроницаемым. В его глазах плескалось раздражение, смешанное с чем-то ещё. — Ты думала, я просто так забуду о том, что ты решила сладенько поспать во время своего дежурства? — спросил он. Я тихо вздохнула, опуская глаза. — Будь полезной и отработай свою вину, — продолжил он, и я почувствовала, как что-то коснулось моих коленей. Подняв взгляд, я увидела небольшую горсть монет, которые он бросил мне. — Сходи купи нам еды, — сказал он, поворачиваясь на кровати и ложась спиной ко мне, лицом к стене, будто демонстрируя конец разговора. — Только не задерживайся. В последних словах прозвучало едва заметное предупреждение. Я помнила о рабской печати на моей груди – невидимой цепи, которая связывала нас. Одно его слово, одна мысль – и боль прошьёт моё тело, напоминая о месте, которое мне отведено в этом странном союзе. Я тихо встала, собирая монеты и пряча их в кармане. Набросив всё ещё влажную накидку, я направилась к выходу из комнаты. Перспектива поиска еды во время ливня меня явно не радовала, но выбора не было. Выйдя из гостиницы, я сразу же попала под безжалостный натиск стихии. Холодные капли дождя падали на моё лицо. С края накидки уже стекали струи воды, а волосы прилипли к щекам мокрыми прядями. Улицы деревни опустели, лишь изредка мелькали торопливые силуэты местных жителей, спешащих укрыться от непогоды. Я зашла в небольшую лавку, больше напоминавшую маленький продуктовый склад, чем настоящий магазин. Запах сушёных трав и копчёностей смешивался с ароматом свежего хлеба, создавая странное ощущение уюта. Продавец – худощавый старик с блёклыми глазами и крючковатым носом – вопросительно посмотрел на меня, явно не ожидая, что кто-то осмелится высунуться наружу в такую погоду. Я обвела взглядом скудный ассортимент товаров, мысленно пересчитывая монеты, что мне дали. Мой взор упал на небольшой стенд с уже готовой к употреблению едой. Простые деревянные миски с рисом, вяленым мясом и нарубленной морковкой. Рядом лежали ломти грубого хлеба – не изысканная пища, но достаточно сытная, чтобы восстановить силы после долгого дня. — Две порции, пожалуйста, — произнесла я тихо, стараясь не встречаться взглядом с продавцом. Мои звериные черты делали меня объектом любопытства и часто презрения. Я давно научилась держать голову опущенной, говорить тихо и стараться быть незаметной. Торговец молча кивнул, вложил еду в холщовый пакет и протянул мне, забирая деньги сухими, морщинистыми пальцами. Я плотно прижала пакет к себе, надеясь хоть немного защитить его от дождя, и натянула накидку посильнее. Выйдя из лавки, я снова оказалась во власти стихии. Дождь не думал утихать, наоборот, казалось, что он только усилился. Возвращаясь в гостиницу, я чувствовала, как холод проникает до костей, а усталость накатывает тяжёлой волной. Но в глубине души теплилась надежда, что, возможно, выполнив это поручение, я заслужу хотя бы временное перемирие. Когда я вернулась в номер, Наофуми сидел за столом. Я тихо прикрыла за собой дверь, отмечая, что его ботинки стояли в углу комнаты, чтобы высохнуть, вместе с плащом. Сам он остался в своей "броне", если уж эту промокшую ткань можно было так назвать теперь. В комнате стало теплее, видимо, кто-то растопил камин на первом этаже, и тепло поднималось через щели в полу. Он сидел спиной ко мне, сосредоточенно склонившись над чем-то на столе. Его пальцы двигались методично, с точностью механизма. Я тихо разделась, сняла мокрую накидку и повесила её рядом с его вещами, чтобы высохла. Затем, собрав остатки смелости, подошла к нему, держа в руках пакет с едой. — Уже вернулась? Его голос прорезал тишину комнаты, словно острие ледяного кинжала. Он заставил себя повернуться в мою сторону Он взял пакет с едой из моих дрожащих рук. Положив пакет на край стола, он принялся методично убирать разложенные там вещи. Стол был заставлен пучками трав с тяжелым, удушающим ароматом, склянками с мутными жидкостями и инструментами, назначение которых оставалось для меня загадкой. Ещё вчера я заметила его увлеченность этими лекарственными травами, странные эксперименты, которые он проводил шепотом, думая, что я сплю. Сегодня он пополнил свою коллекцию, купив несколько зловещего вида инструментов — тонкие серебряные щипцы, изогнутые ножи с рукоятями, покрытыми непонятными символами, и стеклянные трубки причудливых форм. Закончив с уборкой, он переключил внимание на принесенный мной пакет, его движения стали более небрежными, словно еда интересовала его куда меньше, чем таинственные травы. Я опустилась на свою кровать. Пружины жалобно скрипнули, выдавая мое напряжение. Я сидела, затаив дыхание, ожидая его реакции на промокший пакет. Дно размякло от дождя, несмотря на все мои попытки защитить его своим плащом. Он извлек содержимое пакета с хирургической точностью: две миски с рисом, миску вареной моркови, и свёрток с вяленым мясом. Его длинные пальцы разделили еду на две неравные порции. Я заметила, как он машинально положил себе меньше, оставив мне больше риса и почти все мясо. Этот жест заботы, настолько не вяжущийся с его ледяным выражением лица, заставил что-то сжаться в моей груди. Он повернулся ко мне, протягивая миску. В его движении читалась усталость. Я осторожно поднялась с кровати, стараясь не встречаться с ним взглядом, и взяла у него еду. — Спасибо... — мой голос был едва слышным, словно я боялась нарушить хрупкое равновесие между нами. — В следующий раз купи хотя бы ложки, — ответил он, и в его голосе прозвучало нечто среднее между раздражением и усталым смирением. И тут меня осенило с такой силой, что я чуть не выронила миску. Всё это время мы питались в походных условиях, хватая еду руками или используя самодельные приспособления из коры и веток. У старухи, в доме которой мне довелось провести несколько дней, была своя посуда. Я настолько привыкла к нашему кочевому существованию, что совершенно забыла о таких базовых вещах, как столовые приборы. Мой растерянный взгляд упал на него, но его, казалось, совершенно не смутила эта ситуация. Лишь легкая тень раздражения скользнула по его лицу. Он опустился на край своей кровати и начал есть руками, отправляя рис в рот . Я не могла оторвать взгляд от этой картины. Он сидел напротив меня, погруженный в себя. Каждое его движение было точным, выверенным, но лишенным какой-либо жизни или удовольствия. В памяти всплыл фрагмент оригинального сюжета — после предательства вся пища стала для него безвкусной, как пепел. Наблюдая за ним сейчас, я видела подтверждение этой детали. Его взгляд был устремлен в миску, но глаза оставались пустыми, безжизненными. По его лицу было видно, что еда не приносит ему никакого удовольствия — он просто выполнял необходимую функцию для поддержания жизни. Я опустила глаза на свою порцию и начала есть. К счастью, в этот раз пища имела вкус — не изысканный, но достаточный, чтобы почувствовать соль и перец. Комната наполнилась звуками нашей трапезы — тихим шорохом риса, сдержанным дыханием, глухим стуком мисок о деревянный стол. За окном продолжал барабанить дождь, монотонный и бесконечный. После еды Наофуми молча собрал миски и поставил их на подоконник, словно рассчитывая, что дождь, стекающий с крыши, смоет остатки пищи. Затем он опустился на свою кровать, закинув руки за голову, и уставился в потолок. Его профиль в тусклом свете единственной свечи казался высеченным из камня — острые черты лица, плотно сжатые губы, глаза, смотрящие в никуда. Я сидела на своей кровати, не зная, чем себя занять. Время тянулось. За окном сгущались сумерки, превращая мир за пределами нашей комнаты в размытое серое пятно. Свеча догорала, отбрасывая на стены причудливые тени. Наконец Наофуми повернулся на бок, лицом к стене, словно даже во сне не желая видеть меня. Он натянул на себя одеяло и произнес единственное слово: — Отдыхай. В нем не было ни заботы, ни тепла — просто констатация факта, очередная необходимость для поддержания нашего существования. — Спокойной ночи... — тихо произнесла я, но ответа, как и ожидалось, не последовало. Тишина поглотила мои слова, словно никогда их и не было. Я решила не затягивать неизбежное и последовать его примеру. Сняв только верхнюю одежду, я забралась под одеяло, такое же старое и неприятное на ощупь, как и у него. Кровать скрипела при каждом движении, словно жалуясь на мой вес. Утро встретило нас неожиданной ясностью. Небо, ещё вчера затянутое свинцовыми тучами, сегодня сияло холодной синевой, словно смыло все краски, кроме самых базовых. Мы покинули гостиницу на рассвете, не обменявшись ни единым словом. Наофуми двигался с решительностью человека, который точно знает, куда идет. Его спина, прямая и напряженная, шла впереди меня, задавая темп, который я с трудом выдерживала. Каменная тропа, ведущая через поселение, была усеяна лужами — зеркалами, в которых отражалось небо. На краю поселения, где каменная кладка уступала место утоптанной земле, расположился торговец. Он расстелил потрепанный ковер прямо на влажной земле, а на нем разложил свой товар — безделушки, амулеты, маленькие склянки с мутным содержимым. Сам торговец был под стать своему товару — сгорбленный, морщинистый. Наофуми остановился так резко, что я чуть не налетела на него. Он присел на корточки, оказавшись лицом к лицу с торговцем. Я заметила, как старик невольно отпрянул, словно почувствовав исходящую от моего спутника ауру опасности. — Где здесь можно по-быстрому раздобыть денег? — спросил Наофуми без предисловий, его голос был низким и хриплым, как будто он разучился говорить с людьми. Торговец посмотрел на него долгим взглядом, в котором смешались страх и любопытство. Затем, словно приняв какое-то решение, он заговорил, и его голос оказался неожиданно мелодичным для такого изможденного тела: — Есть заброшенная шахта недалеко отсюда. Там полно минералов и драгоценных камней — не высшего качества, конечно, но можно найти то, что стоит пару-тройку серебряных монет. Он замолчал, облизнул потрескавшиеся губы и добавил, понизив голос: — Только местные туда не ходят. Говорят, там поселился монстр. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Наофуми, однако, остался невозмутимым, словно речь шла о погоде, а не о смертельной опасности. — Инструменты у вас есть? — спросил он, игнорируя предупреждение. Торговец кивнул, указывая на покосившийся сарай неподалеку: — Могу одолжить кое-что из сарая, если вы собираетесь туда идти. Но я бы не советовал... — Мы справимся, — оборвал его Наофуми, поднимаясь на ноги. — Показывайте сарай. Мы последовали за торговцем к обветшалому строению, которое, казалось, держалось только на силе привычки. Дверь скрипнула, открываясь, и на нас пахнуло сыростью и гнилью. «Шахта», — пронеслось в моей голове. В оригинальном сюжете там должен был быть двухглавый пёс — чудовище, сражение с которым позволило бы Рафталии преодолеть свои страхи и стать настоящим воином. Но теперь с Наофуми была не Рафталия, а я. Стоит ли нам вообще идти туда? Пока я стояла у входа в сарай, погруженная в свои мрачные мысли, Наофуми методично перебирал инструменты. Затем произошло нечто странное. Наофуми на мгновение замер, словно прислушиваясь к чему-то, доступному только ему. Он поднялся, выставив руку вперед, и произнес слова, которые я не смогла разобрать из-за шума в собственной голове. Перед ним возник большой зелёный щит, парящий в воздухе, излучающий слабое сияние. Выражение его лица изменилось — впервые за всё время, что я его знала. В его глазах промелькнуло удивление, смешанное с чем-то похожим на надежду. На долю секунды маска безразличия спала, и я увидела настоящего Наофуми — растерянного, уязвимого, живого. — Наофуми? — мой голос прозвучал неожиданно громко в тишине сарая. Он мельком взглянул на меня, и я увидела, как осознание того, что я стала свидетельницей его эмоции, заставило его мгновенно вернуть маску на место. Он прочистил горло, и его голос вновь стал холодным и безжизненным: — Не важно. Пойдём, я взял необходимое. Шахта встретила нас запахом сырости, плесени и чего-то ещё . Узкий проход, едва освещаемый факелом, который Наофуми держал в руке, уходил вниз, в темноту. Мы шли долго, слишком долго, чтобы это было нормальным. Казалось, шахта не хотела нас отпускать, заманивая всё глубже и глубже в свои мертвые недра. Воздух становился тяжелее с каждым шагом, наполненный запахом гниения и странными шепчущими звуками, доносящимися из темноты. Наконец проход расширился, выводя нас в просторную пещеру. Зрелище, открывшееся нашим глазам, было одновременно прекрасным и зловещим. Стены пещеры были усыпаны кристаллами, мерцающими в свете факела, словно глаза невидимых существ, наблюдающих за нами из мрака. Они переливались всеми оттенками синего и зеленого, создавая иллюзию подводного мира. Наофуми немедленно принялся за работу, словно был в нетерпении поскорее закончить и покинуть это место. Он передал мне факел и наши вещи, а сам схватил кирку и направился к ближайшей стене, где кристаллы казались особенно крупными. — Стой здесь и следи за входом, — бросил он через плечо. — Если услышишь что-то странное — сразу кричи. Я кивнула, хотя он уже не смотрел в мою сторону. Он работал молча, погруженный в свои мысли. Постепенно я заметила, что его движения становятся более эффективными, словно он открывал в себе скрытые способности. В какой-то момент он отступил от стены и прошептал что-то. На его руке появился новый щит — меньше предыдущего, с острыми гранями, напоминающими структуру кристаллов вокруг нас. Я поняла, что он открыл специальный щит, позволяющий ему либо копать быстрее, либо повышать количество добываемого материала. Это объясняло изменение в его технике — теперь каждый удар кирки приносил больше минералов, которые он аккуратно складывал в мешочки. Я скучала, наблюдая за его незамутнённым энтузиазмом во время работы киркой. С каждым звонким ударом о камень его глаза загорались алчным блеском. Казалось, Наофуми мысленно пересчитывал золотые монеты, которые мог принести каждый светящийся кристалл, выбитый из недр этой проклятой шахты. Влажная прохлада подземелья пробирала до костей, заставляя кутаться в плащ, который уже давно не спасал от холода. Мои ушки внезапно дёрнулись, уловив шорох вдали. Вот он, монстр. Из густой, как смола, темноты к нам медленно выступал огромный двухглавый пёс. Его налитые кровью глаза горели голодным огнём, а с клыков, длиной с мой кинжал, стекала густая слюна. Чёрная шерсть сливалась с тьмой, делая очертания зверя размытыми, словно кошмарное видение, созданное больным разумом. Я ощутила, как по спине пробежал холодок, и сердце замерло на миг, прежде чем забиться с утроенной силой. Я скинула рюкзак на землю, пальцы крепко обхватили рукоять клинка, и металл с шипением вышел из ножен. — У нас проблемы, Наофуми, — мой голос прозвучал тише, чем я рассчитывала, слова застряли в горле, ставшем внезапно сухим. Он оторвал взгляд от руды, медленно положил кирку на землю, и я услышала тихий щелчок механизма, когда малый щит занял привычное место в его руке. В его глазах не было страха — только холодный расчёт и мрачная решимость человека, привыкшего к тому, что весь мир желает его смерти. Пёс принялся в атаку, по всей видимости решив, что моя фигура меньше — значит я слабее. Типичная ошибка для тварей, руководствующихся инстинктами. Я напряглась, готовясь отразить атаку. Но Наофуми оказался быстрее. Он выбежал передо мной, блокируя оскаленную морду пса своим щитом. Звук удара эхом прокатился по каменным стенам. От силы столкновения Наофуми вдавило в землю, его сапоги проскользили по каменистой поверхности, оставляя борозды. Тяжесть монстра давила на него, заставляя ноги подкашиваться. — Давай уже, атакуй, пока я его держу, — процедил он сквозь стиснутые зубы. Мне не нужно повторять дважды. Я направила свой клинок на пса и с громким криком, в котором смешались ярость и страх, нацелилась отрезать одну из его голов. Но... Время будто замедлилось для меня. Звонкий лязг металла эхом отразился от стен, а осколки моего клинка, сверкая в свете факелов, упали на землю. Этот клинок — первый, тот, что я купила у оружейника. Никто не следил за его состоянием. Не проверял. Не точил. Он сломался. Не выдержал напора, хоть и поранив пса. Я отпрыгнула назад, всё ещё смотря на тот жалкий обломок, оставшийся у меня в руках. Бесполезный кусок металла — всё, что осталось от моего единственного оружия. Пёс взревел от боли, раскидывая кровь из раны на землю и на нас. — Чёрт... — Наофуми выругался сквозь зубы, продолжая удерживать пса. Вторая голова в агонии укусила его плечо, прокусив кожаный доспех, как бумагу. Алая жидкость хлынула на пол, а его зелёный плащ начал окрашиваться бардовым цветом. Я замерла, парализованная ужасом, наблюдая, как жизнь вытекает из человека, который защищал меня ценой собственной крови. Он посмотрел на меня, стиснув зубы. Его взгляд был полон не физической боли, а чего-то гораздо более глубокого — понимания и смирения с неизбежным. — Беги, — одно слово, сорвавшееся с его губ, ударило меня сильнее, чем могла бы ударить любая из голов этого монстра. Что? Его взгляд полон боли, будто он понимает — нанеси такой удар мне, и я просто развалюсь на две части. Его рука, держащая щит перед второй головой собаки, уже безудержно трясётся. — Ты глухая?! Я сказал тебе бежать! — его крик разорвал пелену оцепенения, окутавшую меня. Он взглянул на остатки клинка в моих руках, понимая, что это уже совершенно не походит на оружие. В его глазах читалась не злость, а отчаяние человека, теряющего последнюю надежду. Бежать? Куда? Оставить его здесь? Я не могу. Но и сражаться я не могу, не с этой пародией на меч. Внутри меня разгорелась борьба между инстинктом самосохранения и… чем-то другим. Наофуми повернул взор на собаку, всё ещё просаживаясь под её давлением, надеясь, что мне хватит мозгов, чтобы спасти хотя бы свою тушку. Его плечи дрожали, но он продолжал держаться, хотя каждая секунда стоила ему неимоверных усилий. Я лихорадочно оглянулась вокруг, найдя лишь заржавелую кирку, которую Наофуми оставил, когда бросился меня защищать. Выбора нет. Я схватила эту кирку двумя руками, чувствуя, как шершавая древесина впивается в ладони. Рванувшись на пса, я нанесла удар по черепушке морды, которую Наофуми удерживал щитом. Удара было достаточно, чтобы пробить кожу, но недостаточно, чтобы пройти насквозь черепа. Ржавый металл царапнул по кости и застрял. Тварь взвыла от боли, и я почувствовала на лице тёплые брызги её крови. Тогда я развернула кирку в воздухе и острым концом ударила по шее монстра. Тот взвыл от боли, отпустив Наофуми и откатываясь назад. — Воздушный щит! — голос Наофуми разрезал тишину, и я увидела, как зелёное свечение материализовалось позади чудовища. Наофуми призвал щит позади пса, заставив его столкнуться с импровизированной стенкой. Зверь ударился о барьер с тупым звуком, и за это время я успела подойти и нанести ещё один удар по телу пса. Второй удар, третий удар. Я наносила их со всей силы, словно выплёскивая накопившиеся страх и ярость. Столько острых ударов в шею заставило собаку принять поражение и свалиться мёртвой. Её рана была глубокая, казалось, киркой прорубилось больше половины шеи. Даже если бы она выжила, она бы не удержала эти две головы, ставшие теперь бесполезным грузом. Опыта насыпало прилично, добавив больше одного уровня. Цифры, появившиеся перед глазами, казались нереальными на фоне окружающего нас кошмара. Я обернулась к Наофуми, видя, что зверь повержен. Он опустился на одно колено, тяжело дыша и поддерживая вес своего тела щитом, который теперь служил ему костылём. Его лицо было бледным. Из его раны всё ещё сочилась кровь, стекая по руке и капая на землю с кончиков пальцев. Он поднял взгляд, посмотрев на меня, всё ещё тяжело дыша после того, что произошло. По его лицу стекало несколько капель пота, смешиваясь с грязью и кровью. И только сейчас я осознала, что жгучая боль в моей груди прекратилась. Призыв бежать был приказом, который я ослушалась, совершенно не заметив боли рабской печати в порыве адреналина. Метка на моей груди должна была причинить мне невыносимые мучения за неповиновение, но... ничего не произошло. Наши взгляды встретились, и в его глазах я увидела не гнев за неповиновение, а что-то иное — удивление, смешанное с уважением. Возможно, даже благодарность. В этом тёмном, сыром подземелье, среди запаха крови и смерти, что-то изменилось между нами. Что-то, чему я ещё не могла дать названия, но что ощущалось как первый луч солнца после бесконечной ночи.