Круги на воде

Его немного глушит, — не шумные трибуны и не бормотание отца, не всплеск воды и не щелчки камер, — его глушит её сосредоточенный вид, прикушенная изнутри щека и яркое пятно розовых губ на бледной-бледной коже. Митя выдаёт себя с потрохами, глядя прямо на неё, а не на дорожки. Жадно хватает знакомо-незнакомый образ. Она сосредоточенно следит за своими спортсменами, а Митя — за ней. В восемнадцать он убеждал самого себя, что это пройдёт, как и у всех, мало что ли парней влюблялись в неё — очевидно молодую, красивую, которую они видели каждый день. Только Митя не переболел. Все пять лет вспоминал, чувствовал сухость в горле, если Кир упоминал мать в переписке, искал её хотя бы взглядом, когда навещал отца. А теперь она близко, в метрах от него, и ему больше не восемнадцать, он не глупый школьник, который играл с её сыном. Митя ощущает собственную улыбку, которая настойчиво тянет уголки губ вверх, когда видит, как Вера отходит от своих спортсменов и улыбается победе сына. В нём от её улыбки — взрывы и хлопки, настойчивое желание вскочить с места и пойти прямиком к ней. Слава богу, отец не замечает. Шума нет, только разрастающееся и поглощающее с головой желание находиться рядом с ней. Сильнее, чем все годы до этого момента, будто, наконец, сформировавшееся полностью. Ставшее, наконец, понятным и реальным. Митя смотрит и принимает решение — он не может не попробовать.

***

Он не знает, что говорить, когда спускается к бассейну, зная о её привычке плавать по вечерам. Совершенно очевидно — у него нет права ловить её, нарушать её время, но у Мити разрушительная нехватка её в организме. Будто бы увидел — и теперь нужно ещё больше. Он не хотел подглядывать, нет, он не хотел красть этот момент, но, всё-таки, крадёт его. Вера... Александровна, — ещё страшно называть её по имени, ещё живы старые привычки, предрассудки, — улыбалась ему, он рискнёт сказать, что флиртовала, и он не думал, что спустя пять минут увидит её такой. Обнаженной, под струями душевой воды, по сценарию самых смелых фантазий; абсолютно не подозревающей о невольном свидетеле. Дыхание заканчивается уже на вдохе. Митя сильнее сжимает её очки и резиновую шапочку, которые благородно принёс (в женскую душевую, но он не думал, он не планировал, он просто хотел быть полезным). Смотрит, как воришка, мажет взглядом по плечам, лопаткам, спине... Ему должно быть стыдно, но он стоит на месте долгие секунды, оставляя в памяти этот образ, прежде чем спрятаться за стеной, положив её вещи на скамейку. Сердце стучит бешено. Митя сглатывает и заставляет себя уйти.

***

Он не может понять: она с ним или она играет. Митя не знает, может ли верить себе в вопросе её чувств. Но она целует его и она смотрит так, будто для неё это так же серьёзно, как для него. Мите хочется верить, что Вере он нужен. Что она его любит. Любит не как временное увлечение, не как друга сына, не как мальчишку, которого тренировала; любит как мужчину, с которым можно построить жизнь. Даже если пока что он справляется за них обоих, его любви достаточно для двоих, он может подождать. Митя приходит к ней с утра, днём, вечером и посреди ночи. Старается быть опорой — выходит паршиво, на троечку, потому что Вера сильная, Вера привыкла все проблемы создавать и решать сама. Веру очень сложно разгадать. Она отталкивает, а потом целует. Говорит, что он ей не нужен, а после приходит сама. Мите страшно её касаться, но хочется так, что сводит мышцы. Не нужно класть пальцы на пульс, чтобы знать, как внутри толкается по венам рвано кровь. Митя целует её осторожно: щеки, краешек губ, губы, шею. Ловит её вздохи, ворует вид её прикрытых глаз и дрожащих ресниц, проступающей красноты щёк. Митя дуреет, потому что знает, что после неё он не сможет испытать это ни с кем. Он настойчиво гонит мысли о том, что у них в итоге ничего не выйдет.

***

Отец продолжает читать морали. Говорит чушь о том, что он наиграется и пойдёт искать чего-то нового, затирает про амбиции и золотые медали, бьёт по больному, когда упоминает Кирилла и его реакцию. — Поздно, пап, нотации читать. Я _уже_ её люблю. — И когда успел? Ты в городе бываешь набегами. Митя качает головой. Он не повышает голоса и не нервничает. У него в голове одна только уверенность в том, что он чувствует, наплевав на весь мир, который против. Они ничего не понимают. Но это абсолютно не важно. — Если ты намекаешь, что это просто страсть, то спешу тебя разочаровать: я люблю её давно. Отец только хмурит брови и в его выражении лица мелькает что-то вроде жалости. — Митя, поверь мне, тебе нужно держаться от неё подальше. Ничего хорошего из этого не выйдет. — Это я сам решу. В конце концов, Митя уверен, что ничего с этим уже не поделать. Он её любит невыносимо.