295

      С тех пор как полгода назад родители официально вышли на пенсию, режим мамы из жаворонка скатился не то что в совиный, а скорее уж в какой-то вампирский. Вынужденная мера — здоровье бабушки, в силу преклонного возраста, оставляло желать лучшего, и теперь им приходилось ухаживать за ней поочерёдно. Так что, когда неделю назад, чистя зубы перед сном, я услышал громкую мелодию своего мобильного, нисколько не удивился.              Мама часто звонит мне поздно вечером, в основном, чтобы пожаловаться на несносный характер Ба или узнать, как прошёл мой день. Я уже морально приготовился выслушивать очередные стенания, но вместо этого мама огорошила совершенно неожиданным: «помнишь внука госпожи Ли, Ёнбокки? Вы дружили в детстве…»              Мы дружили в детстве…              В школьные годы я каждые летние каникулы отправлялся в небольшой городишко погостить у бабушки. Так давно это было, что уже затерялось где-то под пыльной грудой других событий, и вот, как будто кто-то дёрнул за ручку картотеки с надписью «детство». В ней лежат хорошие воспоминания, полные тёплой ностальгии и ярких эмоций — в том прошлом меня всегда ждала своя комната, увешанная плакатами и заставленная книгами. Я любил читать. Бабушка вкусно готовила и много пекла, когда я приезжал, так что за пару месяцев её заботы я успевал не только вытянуться ввысь, но и обзавестись «тяжелой костью». А ещё там у меня были друзья, с которыми я роднился за лето и всегда сильно тосковал по ним в первые месяцы разлуки. В Сеуле я такими крепкими связями так и не оброс, тут дети казались другими — более закрытыми и взрослыми. Не было в них того чистого, искрящегося озорства, как у моих «летних».              Помню ли я Ёнбока?              Помню, как бежал через лес, обливаясь потом. Солнце стояло в зените, пекло даже сквозь густую зелёную листву деревьев, а я забыл дома панамку. В тот день мы, как и во множество других, договорились встретиться на нашем месте, но теперь по особому поводу — Бан Чан отмечал поступление в университет Сеула, проставляясь барбекю с лимонадом. Я опаздывал, потому что Ба припахала помогать ей готовить кимчи и не выпускала из дома, пока я не нарезал все ингредиенты. Она всегда была строгой женщиной, но любящей и заботливой, так что я не злился на неё, но и не хотел упустить ни минуты предстоящего веселья.              Солнце стояло в зените, а мои кроссовки всё равно намокли от росы, когда я свернул на узкую тропинку, петляющую в самой густой части леса и ведущую к нашему секретному месту. На самом деле, оно было не таким уж и секретным, но местные туда обычно не совались. Или из-за того, что к маленькому пляжу можно было добраться лишь пешком, или из-за Чана, который присвоил его себе и каждый раз выгонял всех, кто пытался сунуться. «Они тут мусорят», — всегда оправдывался хён.              Влажные задники кроссовок неприятно тёрли пятку, в лёгких жгло, я давно запыхался, а икры уже порядком ныли. Пухлый рюкзак за моими плечами то и дело подпрыгивал, ударяя меня по копчику одной из лежащих в нём банок колы. Я старался не думать о том, что будет, когда мы откроем напитки, как и о том, что приготовленная бабушкой якква, скорее всего, раскрошится от такой тряски.              Я вырвался из чащи, когда все ребята были в воде. Рюкзак слетел с меня, глухо рухнув на землю. На ходу я скинул футболку, а следом за ней и кроссовки. В шортах запутался, шлёпнувшись прямо на раскалённый песок, но не издал ни звука. Остальные меня пока не заметили, дурачась в воде, брызгали друг на друга или топили. Я хотел к ним, к нему…              Когда он вынырнул из воды, пытаясь при этом перевернуть Чонина, его длинные тёмные волосы облепили всю голову, мешая обзору. Смуглая кожа вновь покраснела на плечах и спине. Он был таким несуразным, тощим, угловатым мальчишкой, со смешными конопушками на лице. Его смех по громкости уступал разве что моему гоготу, и улыбался Ёнбок ярче всех — в этом я уже признавал его неоспоримую победу, даже не пытаясь соперничать.              Я выпутался из шортов и бросился к ним. Завизжал от контраста температур, когда ступней коснулась холодная вода, и прыгнул прямо на него, тут же обхватил руками и утащил вместе с собой ко дну.              Не знаю, почему мне так запомнился именно этот момент, может, потому, что в нём, с ними, с ним — я был безусловно счастлив? Мы дурачились в воде, пока не посинели губы, а потом долго грелись у костра, жарили мясо, пили сладкую газировку и слушали, как играет на гитаре Чан.              Я невольно улыбаюсь своим воспоминаниям, как наяву ощущаю тепло солнца на коже, мокрый песок в плавках, металлический привкус крови во рту из-за разбитой в пылу «морской» битвы губы. Ещё помню тёплые объятия — он спал у меня на плече, выбившийся из сил, шумно сопел прямо в ключицу, пока остальные тушили костёр и собирали за нами мусор. Я не решался его будить до последнего. В ту ночь, как и во многие до, он остался ночевать у меня. Мы долго болтали, жаль только, не помню о чём, но когда за окнами начало светать, я мазал его кремом, чтобы облегчить боль от солнечных ожогов. Старался быть осторожным. Кожа под пальцами была такая горячая, и вся покрыта мелкими веснушками — их всегда к середине лета становилось больше. Он смотрел на меня, не моргая, своими огромными глазами, прямо в мои. Я тоже смотрел, как будто мог найти в них ответ, почему так гулко бьется сердце в груди. А потом… я его поцеловал.              Вскинув руку, я слежу за движущейся по циферблату стрелкой — до поезда ещё два часа. Сегодня я взял полдня отгула, чтобы успеть немного прибраться дома и выехать на вокзал до начала вечерних пробок. В коридоре стоят коробки с вещами Соль, моей бывшей девушки, я так и не придумал, куда их деть после того, как мы пару месяцев назад разошлись. Она всё обещает их забрать, но они по-прежнему попадаются мне под ноги. Почему-то именно теперь прямоугольные картонные «брошенки» начинают раздражать. Надо написать ей снова, предъявить ультиматум — пусть забирает, или я их выброшу. Конечно, я так с чужими вещами поступить не могу, но вдруг она наконец-то образумится. На крайний случай отвезу их её родителям.              Я засиделся в прихожей, а мне пора бы выходить. Надеваю второй ботинок, туго завязываю шнурки и поднимаюсь с пуфика на онемевшие ноги. Я почему-то нервничаю, вновь ощущая себя растерянным подростком. Смотрю на себя в зеркало и не понимаю, зачем вырядился в дорогой костюм-тройку, как будто иду на собеседование. Узнает ли он меня вот такого, взрослого? Я вытянулся ещё больше, плечи стали шире, а скулы и подбородок острее. Первые морщины на лбу… а ведь бабуля говорила, чтобы я не хмурился так часто. Волосы у меня теперь тоже длинные, хоть и подстригся на днях. А ещё чёрные, свежевыкрашенные из-за ранней седины. Я пытаюсь улыбнуться своему отражению, расслабиться, но вижу, как начинаю сутулиться из-за нервов, потому что улыбка получается кривая, неискренняя — мне не нравится.              Подхватываю с полки ключи от машины и стараюсь больше на себя не смотреть. Я ведь сам себя накручиваю, причём на пустом месте. Всего пару дней, может, неделя, и моя жизнь наверняка вновь вернётся в привычное русло. Если бы Чан не застрял в Берлине из-за проблем с открытием нового филиала компании, то взял бы все хлопоты на себя, а я бы и не узнал… Может, только потом, постфактум. Но от этой мысли мне становится лишь горше.

◊ ◊ ◊

      На работе мне не раз предлагали корпоративную машину с водителем, моя должность подразумевает некоторые дополнительные бонусы вроде этой. Я всегда отказывался, предпочитая садиться за руль самостоятельно. Покупал ведь тачку не для того, чтобы она ржавела на парковке под домом, да и водить люблю — отвлекает от лишних мыслей и разгружает голову. Но вот сегодня я растерян, не могу сосредоточиться на дороге и еду на автопилоте. Слышу, как в голове лязгают ящики картотеки памяти, открываясь и закрываясь. Из них то и дело вылетают обрывки запылившихся воспоминаний.              Это так странно, мне казалось, что многие события тех лет давно уже стёрлись из моей головы, но один звонок матери — и они атакуют меня как стайка голодных комаров. Под кожей чешется. В тех местах, где меня обнимали бабушка, друзья, он. В тех местах, где он меня касался взглядами, пальцами и губами — жжётся. Губы как будто вновь горят, обветренные и припухшие от долгих поцелуев. Чонин вечно шутил, что меня пчёлы покусали, а я смущался, потому что не мог им объяснить истинных причин. Ббоки смеялся тоже, хотя у самого ситуация была не лучше.              Тогда я не задумывался, к чему это всё приведёт. Мне было хорошо выбегать с друзьями под тёплый дождь, прыгая в лужах, или прятаться в лесу только с ним. Стелить плед в тени густой листвы деревьев и, развалившись, читать книги. Мы часто так делали, до того первого поцелуя, а после я стал читать куда медленнее, потому что Ббоки оказался ярче и интереснее любой фантастической истории, описанной на бумажных страницах. Я научил его целоваться, а он научил меня терпению, которое было необходимо в месяцы разлуки.              Мы провели вместе ещё два чудесных лета. Ничего не обещая, ни о чём не заботясь — я приезжал и словно попадал в другую реальность, разукрашенную пёстрыми красками радости, с широкими мазками новых впечатлений. Помню, как мы с ним отправились на наше место вдвоём, поздним жарким вечером. Небо было безоблачным, и в его густой черноте искрились звёзды. Половинка луны подсвечивала водную гладь, которую мы разбили своими обнажёнными телами. Сначала просто брызгались, визжали, топили друг друга и смеялись. С тех пор как Ббоки украл чей-то голос, присвоив себе бархатистый тембр, его мальчишеская внешность совсем перестала сочетаться с низким и глубоким звучанием. Это выводило меня из себя, потому что каждое слово, каждый смешок заставляли мою кожу покрываться мурашками, а щёки — гореть смущением. Мне становилось мало его поцелуев, а ему моих.              Когда мы выбились из сил и запыхались, то оказались прижаты друг к другу. Я поддерживал его в воде за худые бёдра, а он обвил меня руками и ногами, позвал по имени. Я не помню, как это звучало, но помню, что вспыхнул спичкой, загоревшись изнутри. В тот раз он поцеловал меня первый, глубоко и чувственно. Мне в живот упиралось его твёрдое возбуждение, а моё — ему в ягодицу. Это было неловко, но в то же время приятно. Мы раньше не касались друг друга в столь интимных местах, но его горячее дыхание, трепещущие ресницы и сильные руки, впивающиеся пальцами в мою кожу, придали смелости. Я скользнул одной ладонью по его ноге, сжал ягодицу, и как-то так вышло, бездумно, не специально, что подушечка моего пальца прошлась по его сфинктеру. Ббоки, конечно же, почувствовал, замер и весь сжался, напрягся, превратившись в каменную глыбу, повисшую на моей шее. Я испугался, что перешёл невидимую грань дозволенного, и что он вот-вот меня оттолкнёт.              Когда он отпустил меня и спрыгнул в воду, я хотел извиниться, сказать, что не специально, что не хотел его пугать. Но его тёплая ладонь обхватила мою, и мы направились к берегу. Остановились, когда вода оказалась на уровне середины бедра. Ббоки повернулся ко мне, в его потемневших глазах отражались звёзды, он ничего не говорил, лишь рассматривал меня. Пристальный взгляд забирался под самую кожу, и я так засмущался, что хотел прикрыться руками, но не смог пошевелиться. Он прикоснулся к моему плечу, провёл мокрыми пальцами по ключицам и спустился ими ниже, к напряжённому соску. Заскользил кругами по ареоле, то и дело задевая чувствительную бусину, а мне показалось, что я превратился в Феникса, который вот-вот сгорит в собственном огне.              Пальцы второй руки сжали моё бедро, заставили сделать шаг ближе, а потом поднялись выше и коснулись яичек. Я почему-то зажмурился, подумав, что он знает о том, что я делал в Сеуле, когда нас с ним разлучали километры дорог и сезоны года. О том, что его имя слетало с губ, когда я сжимал себя, ублажая. Я никому не рассказывал об этом, но мне казалось, что Ббоки всевидящий, способен пролезть в мою голову и выведать самые сокровенные тайны. Я не хотел, чтобы он знал, ей-Богу, мне было так страшно и стыдно, ведь он тоже не говорил о подобном, и мне думалось, что для него наши летние приключения остаются в рамках нескольких месяцев. А потом я уезжал, и он жил свою жизнь дальше, лишь изредка вспоминая меня, передавал привет через Ба, или же писал короткие смс о каких-то смешных моментах или казусах. Ничего о нас, ничего о чувствах, ничего о будущем.              Ббоки всегда был смелее и безрассуднее — в тот раз тоже. Его низкий шепот скользнул внутрь меня. «Не бойся, думаю, тебе понравится», — ухмыляясь, сказал он, а потом плюнул в свою ладонь, совершенно обескуражив меня. Теперь я цеплялся за его плечи и молился о том, чтобы не поднялся ветер, ибо ноги дрожали, отказываясь держать моё тело вертикально, и даже легкое дыхание природы могло бы заставить меня рухнуть, словно полое дерево в ураган.              Он сжал меня своими пальцами, заскользил по стволу, а моё сердце забилось с бешеной скоростью. Я опять жмурился и чувствовал, что взмок не от речной воды, а от собственного горячего пота. Ббоки вторгся в мой рот своим языком, лишая возможности дышать, а там, внизу, прижался сильнее, обхватив наши возбуждения и терзая их сладкой, неравномерной пыткой. Я чувствовал его жар, чувствовал, как пульсирует кровь в венах на его члене, чувствовал, как грохочет сердце под его рёбрами. Так же сильно, как под моими. Я был безвольной куклой в его руках, долго мечтавший о чём-то подобном, но в результате оказался совершенно не готов к реальности ощущений. Всё закончилось быстро, я спустил в его ладонь через пару минут. А он, отстранившись, продолжал дрочить себе, пока я пялился и пытался отдышаться. Я вздрогнул, когда на мой живот попали горячие струи его спермы, и истуканом, вместе с ним, наблюдал, как она стекает вниз, к воде.              Он оказался прав — мне понравилось.              Он был смелее и безрассуднее. В то же лето я познал на себе, что такое минет. Вот это никогда не забуду. Его горячий рот, упругий язык, влажные от слёз ресницы. Он старался сделать мне приятно, запомниться, и у него получилось. Многие после пытались превзойти его, были опытнее и умелее, но он навсегда остался первым. Именно в его глазах я впервые увидел своё настоящее отражение — чувства рвались из меня, как вода из разрушенной дамбы. Заливали его восторженными вздохами, ласковыми прикосновениями, мольбой не останавливаться и глупой, юношеской благодарностью.              Я влюбился в него.              Заглушив двигатель на парковке, я тянусь к бардачку. В нём валяется початая пачка сигарет, которую я не трогал уже несколько недель. Горло сжимается от сладких и горестных воспоминаний, и мне кажется, что только никотин может обезболить, расслабить мышцы. Я выхожу из машины и, хлопнув дверью, подкуриваю. Корю себя за то, что даже спустя столько лет чувствую на рецепторах запах речного ила и травяного шампуня Ббоки. Это всё давно осталось в прошлом, ведь мы не виделись, не списывались и не созванивались… сколько? Лет двенадцать, тринадцать? Я не могу решить простейшее уравнение, хотя очень неплох в цифрах. Тупею, отказываясь воспринимать реальность — мы чужие люди. Наши пути давно разошлись.              Я больше не вернулся в тот городишко, к бабушке, к друзьям, к нему. Следующее лето было суматошным, я поступал и Ббоки тоже. Но несмотря на это, в моей душе теплилось воодушевление, пульсировало предвкушением скорой встречи — она так и не состоялась. Ёнбок не прошёл по баллам в Сеульский университет и уехал учиться в Кванджу. Стал ещё на две сотни километров дальше. Я честно пытался не паниковать, веря, что мы что-то придумаем, что жизнь снова притянет нас друг к другу, ведь не могло же быть иначе.              Через месяц после начала учебы, когда я уже обустроился в общежитии, родители вырвали у меня кусок этой веры. Поставили перед фактом, что забирают бабушку к себе и продают её квартиру. Это значило, что больше не будет нашего секретного места, не будет поцелуев в тени деревьев, брызг воды в лицо и вечеров у костра вместе со всеми… и с ним тоже. Но я был молод, полон амбиций, и мне казалось, что если постараться, то нет ничего невозможного. Я придумал будущую сказку сам, даже не поставив в известность Ббоки. Устроился на работу — вечерним уборщиком в офисное здание. Да, не самое престижное место, но эта вакансия позволяла мне не жертвовать учёбой, ну и платили лучше, чем в каком-нибудь кафе официанту или бариста. Я грезил, что к летним каникулам успею накопить достаточную сумму и отвезу Ббоки на Чеджу. Возвращаясь в свою комнату полумёртвым, валился на постель и думал лишь о том, как ярко будет сверкать его улыбка под солнцем, как буду ворчать на него за то, что он опять забыл намазаться солнцезащитным кремом и сгорел. И конечно же, о том, как подарю ему ответную ласку, приумноженную моей любовью. Я старался подготовиться, много читал о том, как это всё должно происходить между мужчинами. Боялся, стыдился себя и своих мыслей, но ради него был готов рискнуть, попробовать — уже понимал, что он простит мне мою неопытность и неумелость.              Я так утонул в своих мечтах, что совсем позабыл о реальности. В ней наше общение постепенно сошло на нет. Работа и учёба отнимали много сил, и я отвечал на сообщения Ббоки не сразу, а он писал всё реже и реже. Момент, когда совсем перестал — ускользнул от меня. Где-то в середине учебного года я в очередной раз приехал к родителям. Мы ужинали и болтали за столом, Ба была в хорошем расположении духа, как всегда, обильно сыпала сплетнями. Я поперхнулся на её радостном: «Ёнбокки женится!» Думал, что послышалось, что не так понял, но даже когда мне повторили в третий раз — не мог поверить. Вылетел из-за стола и, заперевшись в ванной, тут же набрал его.              «Данный номер больше не обслуживается», — безразличный механический голос отнял у меня часть души.              Растерянный и встревоженный, я вернулся за стол и, стараясь не показывать своего беспокойства, попросил бабушку рассказать о свадьбе подробнее. Каждое её восторженное слово осталось рубцом на моём сердце, а ведь она даже не представляла, какую боль мне причиняет. Она поведала, что у Ббоки всё хорошо, он учится, но немного поспешил с отношениями — девушка забеременела, и они решили создать семью.              «Семья» — на языке становится совсем горько, и мне приходится сплюнуть ядовитую слюну прямо на асфальт. Противно от самого себя, от этих мыслей, вновь роящихся в голове, от желчи, что поднимается из желудка и разъедает изнутри. Я выбрасываю окурок в урну и неспешно двигаюсь в сторону здания вокзала, чтобы проследить на табло за прибытием поезда.              «Семья», — после шокирующей новости я ещё долго думал о том, а смогли бы мы с ним создать нечто подобное? Может, не в Корее, а где-то в другой стране, более толерантной? Эти мысли казались глупыми, впрочем, как и мои никому не нужные чувства. Ёнбокки бросил меня, нас всех — сменил номер телефона и больше не выходил на связь даже с Чаном. А я злился. Закипал каждый раз, когда думал о его веснушках, улыбке и множестве совместных ярких моментов. Я ведь потерял не только первую любовь, но и лучшего друга. А он… Он даже не удосужился объясниться, лично сказать мне, что больше никогда не будет нового лета.              Окончательно моё сердце разбилось, когда я узнал, что в «семье» Ли родилась здоровая девочка. Её назвали Йерим. Наверное, именно тогда и пришло смирение, неизбежное принятие моей ненужности. Я разочаровался во всём мире. Бросил работу и пытался заткнуть образовавшуюся в груди дыру хоть чем-нибудь. Принял симпатию сокурсницы и через два дня уже трахал её на студенческой вечеринке так, словно это она виновата во всех моих бедах. С ненавистью, отвращением. Я не хотел её. Точнее — хотел не её. Желал услышать не стон удовольствия, пока вдалбливал хрупкое тело в кровать, а раскаяние — чтобы, закрыв глаза, слышать всхлип Ёнбока, слова извинения, такую же боль в его голосе, какая засела у меня внутри.              За одной пассией была другая, ещё одна и ещё — я не помню их имён. Никто со мной не задерживался, никто не мог усмирить мою ненависть. Я скатился в учёбе и чуть не вылетел из универа — тогда-то за меня и взялся Чан. Мы подрались до сбитых костяшек и окровавленных лиц, когда он пытался меня вразумить. Каким-то удивительным образом это помогло. Может, я просто наконец-то выпустил всю злость, а может, правду — после того как врачи подлатали нас, я рассказал ему всё-всё, утаив лишь особо интимные подробности. Ожидал, что он меня оттолкнёт, осудит, но нет — принял и утешил. Спас.              Конечно, боль не ушла как по волшебству, но с надёжной поддержкой, потихоньку, по шажочку, я таки выполз обратно к свету. Со временем понял, что у многих так — первая любовь болезненная, обречённая на неудачу, — так что я не такой уж и уникальный, скорее, наоборот — как все. Почему-то от этой мысли мне становилось спокойнее. Я видел людей, которые улыбались и думал, что они прошли через нечто похожее, потрясшее их до основания, но смогли выстоять. Вот они, передо мной — в магазинах, кафе, транспорте и просто на улице. Ходят, живут свою жизнь, заново влюбляются. Некоторые уставшие после работы, некоторые счастливые, несутся домой, где их кто-то ждёт. Я тоже хотел выстоять, пусть и казалось, что фундамент раскрошился окончательно, но я всё же сумел восстановить его. Сначала полностью ушёл в учёбу, поставив на первое место карьеру. Потом понемногу начал вылезать из своей раковины одиночества, познакомился с друзьями Чана, ходил с ними в походы и на экскурсии, ездил в другие города. Они в целом много путешествовали, и мне это казалось спасением — не засиживаться на одном месте, узнавать новое, расширять круг общения. Не зацикливаться на прошлом.              Джиён ослепила меня своим появлением — яркая, со звонким девичьим голосом, светлой кожей и горящими жизнью глазами. Красивая и добрая, очаровала собой и вымыла всю грязь из моей души. Я сильно удивился, когда осознал, что влюбился в неё, что снова счастлив. Дышал полной грудью, кружа её на руках, радовался заботе и старался отплатить тем же с лихвой. Теперь и меня ждали дома — в маленькой съемной квартирке всегда пахло свежеприготовленной едой, царил порядок, и ласковые руки обнимали меня, уставшего после работы. Я снова начал мечтать и спустя полтора года таки смог поехать на Чеджу. Вместе с Джиён.              Две недели отпуска пролетели быстро. Солнечные дни сменялись страстными ночами, и каждое утро я просыпался с улыбкой, рассматривал свою девушку и не мог поверить, что всё это на самом деле. В последний вечер перед отлётом мы ужинали в дорогом ресторане на берегу моря. Оно было неспокойным, накатывало на волнорезы и шипело пеной. Чайки кружили в небе, горланили, перекрикивая шум прибоя. Возможно, это были знаки, на которые стоило обратить внимание.              Я достал синюю вельветовую коробочку, когда нам принесли десерты, но не успел произнести ни слова. Джиён накрыла мою руку своей, посмотрела в глаза и отрицательно качнула головой. Когда официант отошёл от столика, она объяснилась — слишком рано. По её мнению, сначала нужно было закончить обучение, найти нормальную работу и только потом задумываться о свадьбе. Меня кольнуло в сердце, но взаимные признания в любви тут же залечили эту рану. Джиён хотела быть со мной и дальше, любила меня, но не желала торопить события. Я принял её доводы и в очередной раз смирился.              До следующего лета наши отношения не дожили. Затухли как огарок свечи, вместе с чувствами. Не знаю, из-за её отказа это было, или произошло бы так или иначе, но мы отстранились друг от друга, и это расстояние лишь увеличивалось с каждым прожитым днём. Мы разошлись без скандалов, спокойно обсудив ситуацию, и можно даже сказать, остались друзьями. До сих пор обмениваемся поздравлениями по праздникам.              После я влюблялся ещё дважды, заводил интрижки и отношения, расходился и опять увлекался кем-нибудь. Каждый раз, ставя точку в очередных отношениях, удивлялся пустоте в сердце. Мне больше никогда не было так же больно, как в тот самый первый раз. Даже когда изменяли, предавали — я как будто уже был готов, заранее надевал броню и не позволял ударить в самую уязвимую часть души. Закалился? Или очерствел?              Слухи о Ёнбоке стихли, ещё когда мы с Джиён подыскивали совместную квартиру. Госпожа Ли почила, а вместе с ней оборвалась и последняя ниточка, ведущая к моему прошлому. Ббоки исчез из моей жизни, но не из мыслей. Приходил неприкаянной тенью во снах, напоминал о себе звёздным небом или тёплой речной водой. Первыми поцелуями с не первыми партнёршами. Воспоминаниями Чана, которыми он делился в компании новых и старых друзей.              Я всегда молчал, больше не позволяя его имени осесть на моих губах, занимал себя беседами, чтением, работой — чем угодно, чтобы не видеть перед глазами его улыбку и мелкий сморщенный нос, усыпанный веснушками. Не пускал Ббоки в свою новую жизнь, заперев узником в башне юношеских воспоминаний. Я шёл дальше, стараясь не оглядываться, но чувствовал, как он волочится за мной, цепляясь за волосы, кожу, мысли. От него невозможно было избавиться окончательно, я понимал это, ведь он был частью моей жизни — мы росли вместе, и многое первое свершилось именно с ним. Но можно было хотя бы попытаться смазать его образ, перепутать воспоминания, притушить яркие вспышки в груди, когда я находил его в чертах незнакомых людей.              Нас разделяли двести девяносто пять километров — именно столько между Сеулом и Кванджу. Между мной настоящим и им прошлым. Столько же засечек я оставил на своем сердце каждой мыслью о нём.              Я бездумно шагаю к третьей платформе, интуитивно обходя снующих по зданию вокзала людей. Слышу, как объявляют прибытие интересующего меня поезда и чувствую, как с каждым пройденным метром мои ноги наливаются свинцом, перестают слушаться, сокращать расстояние, которое я стремился увеличить так долго.              Нужно было отказаться, придумать отговорку, не соглашаться. Нужно было сказать «нет». Но я не смог. Замер с телефоном в руке, когда услышал мамино: «нашёл работу в Сеуле, и ему нужно где-нибудь пожить пару дней или недельку». Я смотрел в стену перед собой и не понимал, о чём меня просят. В тот момент чувствовал, как раскрывается старая рана в груди, как трещат удерживающие её швы, лопаются, позволяя вспененной крови хлынуть наружу. Я захлёбывался — своими воспоминаниями, болью, ненавистью и… отчаянным желанием увидеть его вновь. Во мне не нашлось ни сил, ни слов, чтобы ответить маме полноценно.              — Сможешь пустить его к себе?       — Угу.              — Сможешь встретить его?       — Угу.              — Сможешь простить его?       Последний вопрос был задан самому себе, после того как завершился разговор, и на него я так и не нашёл подходящего ответа.