295

      Перрон постепенно пустеет, люди покидают поезд и спешат дальше по своим маршрутам и делам. А я мнусь с ноги на ногу у четвёртого вагона, кручу головой по сторонам и не вижу никого, хотя бы отдалённо напоминающего Ёнбока. Может, мы разминулись? Мне бы даже хотелось, так же сильно, как сбежать прямо сейчас. Но я дал слово и уже давно не ребёнок, чтобы позволить страху затмить мне рассудок. Так убеждаю себя, а сам чувствую, как всё внутри переворачивается, мышцы вибрируют, напряжённые, натянутые до предела.              Я одновременно хочу и не хочу сталкиваться со своим прошлым, с ним. Даже не знаю, что ему сказать, как вести себя рядом. В голове начинают метаться мысли, и я вместе с ними, хожу туда-сюда, проверяю знак над перроном — правильный. Номер поезда и вагон — тоже. Лезу в телефон, перечитываю несколько раз сообщение мамы, ещё раз осматриваюсь, но по-прежнему — всё сходится. Может, это она что-то напутала и прислала мне неверные данные? Может, Ёнбок должен был приехать не сегодня, а завтра, или… Может, сам передумал, или с работой не выгорело? Но тогда бы мне сообщили.              Кручу в руках мобильный, дрожащими пальцами ёрзаю по заблокированному экрану. Мне прислали номер телефона Ёнбока, но я не стал добавлять его в контакты и звонить тоже не собираюсь — боюсь услышать его голос.              Боже, почему же так страшно? Кажется, я так не боялся даже тогда, когда под моим кулаком хрустнул нос Чана — а ведь подумал, что убил его. Он упал и на пару невыносимо долгих секунд отключился — это-то и отрезвило меня от пелены затуманившей разум ярости. Обошлось переломом и долгими нотациями. Может, и сейчас что-нибудь сломать, но уже себе? Вполне уважительная причина уехать отсюда.              Прикрываю глаза, стараюсь дышать ровнее, закусываю внутреннюю сторону щеки, до боли, до крови. Нужно взять себя в руки. Аж смешно от абсурдности. Я получил руководящее место в фирме, потому что способен сохранить голову холодной в любой стрессовой ситуации. Так почему же сейчас не получается? Почему в ней как будто магма шипит, растворяя в себе мозг? Ёнбок — никто. Спустя столько лет от него прежнего могло ничего не остаться, как и от меня самого. Мы чужие друг другу люди, незнакомые, далёкие, просто циферки в огромном списке населения земного шара.              Позади меня что-то громыхает, и я рефлекторно оборачиваюсь. Проводник откатывает вбок огромный чемодан на дребезжащих колёсиках и тянется к дверям вагона за ещё одним. Прилагает усилия, чтобы не уронить, но смеётся, разговаривая с кем-то по ту сторону металлической обшивки. Через несколько секунд весь багаж оказывается на плитке платформы, и я могу наконец-то увидеть, с кем же велась беседа.              Вот так с ходу и со спины совершенно не ясно, парень это или девушка — волосы чуть длиннее моих, выбеленные, частично собраны в небрежный пучок на затылке. Огромное ярко-жёлтое худи не даёт шанса рассмотреть фигуру, да и голубые джинсы широкого кроя не вносят ясности. Через плечо перекинута большая спортивная сумка — так много вещей. Я решаю, что если это девушка, то обязательно предложу ей свою помощь, дотащу багаж до автобусных остановок или такси, так как никого из встречающих, кроме меня, на перроне уже не осталось. Ну а с Ёнбоком разберусь потом, на крайний случай просто напишу ему сообщение.              Я делаю несколько шагов в их сторону, готовлюсь окликнуть человека, благодарящего проводника низким поклоном. Под слишком длинным рукавом худи почти не видно кистей рук, и чужая ладонь смешно обхватывает ручку одного из чемоданов прямо вот так, в коконе жёлтой ткани. Я немного успокаиваюсь, решая, что смог избежать, ну или как минимум отсрочить встречу со своим прошлым, когда оно настигает меня резким разворотом чужого корпуса. Я цепенею на полушаге, спотыкаясь и заваливаясь в сторону. Большие карие глаза разрезают пространство между нами и впиваются в меня взглядом безжалостно, неотвратимо. Моё сердце останавливается, а кровь холодеет, ведь я узнаю его сразу.              Совсем не такой, каким помню, но в то же время — до мелочей идентичный.              Розовые обветренные губы растягиваются в знакомой кривой ухмылке, острые клыки бликуют на солнце, а глаза вдруг сужаются, прищуриваясь. Его мимика ничуть не изменилась. Я смотрю на него неотрывно, как будто призрака увидел, и кажется, даже не моргаю. Двести девяносто пять километров сокращаются за одну секунду — а теперь всего два метра воздуха, брусчатки, пять неторопливых шагов, но по-прежнему — больше десяти лет разлуки. Мои разбитые мечты, сердце, дни и ночи, наполненные болью, выстраиваются стеной частокола в последнюю линию обороны. А с его стороны непреодолимый ров — предательство, молчание, два обручальных кольца и ребёнок где-то там, в Кванджу.              О нет, мы с ним больше никогда не сможем оказаться плечом к плечу на одном квадратном метре этой планеты.              Но Ёнбок не может заглянуть в мою голову, прочитать мысли. Он делает шаг ко мне и ещё один следом. Я лишь вскидываю руки, чтобы остановить его, предупредить — ведь нельзя же вот так, сквозь все преграды, просто взять и прорваться невредимым. А он может, переступает мой воображаемый ров, сметает грудью частокол и, как будто так и задумывалось, падает прямо в распростёртые объятия. Он таковыми их считает, сам превращает защиту в приглашение. Сжимает меня сильно, в ноздри забивается сладким запахом лета и терпким — пота. А я слабею и сдаюсь — обнимаю его в ответ и прижимаю к себе так же крепко. Невыносимо тянет в груди и хочется разрыдаться, только не знаю, от чего больше — обречённости или радости.              Чемодан за спиной громыхает колёсами, и мне кажется, что они вот-вот отвалятся. Плечо оттягивает тяжёлая сумка, а другое — присутствие рядом шестидесяти килограмм моих душевных терзаний. Пол-лица оплавлено горячим дыханием, которым Ёнбок обдал меня ещё на перроне, своим низким голосом шепча прямо под кожу: «Привет, Джинни». И вроде ничего такого, вон он, семенит в метре от меня, рассказывая про то, как трупом уснул перед самым Сеулом, и проводник еле-еле добудился, чтобы выпихнуть из поезда. Ббоки всё такой же непринуждённый и болтливый, как и раньше. А я опять не могу выдавить из себя ни одного членораздельного слова. Киваю, улыбаюсь через силу, а в груди распирает от того, как хочется остановиться и просто закричать, выпустить наружу бурлящие чувства, и похрен, что испугаю кучу народу, что испугаю его.              Мне самому страшно, но я так глубоко в шоке, что попросту не способен совладать с самим собой. Наверное, это даже к лучшему — лучше вот так, в ступоре и молча, с каменным лицом переставлять ноги, делая необходимый минимум. Могло ведь быть иначе — разрыдался бы, дал волю чувствам, похерил впечатление о новом себе. Хотя… должно ли мне вообще быть дело до того, каким он меня видит?              Чёрт, я так запутался, заблудился в собственных мыслях и чувствах.              — Классная тачка, — говорит Ёнбок, когда я роняю его сумку в багажник.              — Пристегнись, — кидаю ему сухо, заводя машину.              Вождение отвлекает меня и успокаивает. Я стараюсь не думать о том, что в машине не один. Включив привычную волну радио с лёгким блюзом, кручу руль и вливаюсь в плотный поток машин. До вокзала я добрался без пробок, успел проскочить, но обратно придётся ползти. Запертым вместе с Ёнбоком в одной консервной банке, так что от его внимания не уйти.              Чувствую кожей, как он рассматривает меня, изучает заново. Мне бы тоже взглянуть, но я не решаюсь, страшась, что тогда придётся разговаривать, а мой язык всё ещё бесполезным придатком покоится во рту.              Так не может продолжаться дальше. Мне хочется выгнать его из машины и вжать педаль газа до упора, оставив Ёнбока где-то за пределами моей нынешней реальности. Но в то же время хочется вытрясти из него все ответы, почему и за что он был когда-то со мной так жесток. Я торможу на очередном красном и прикрываю глаза, вновь закусывая и так истерзанную щёку. Боль не внутри, а снаружи, осязаемая — я сам контролирую уровень ощущений. Да, хоть что-то контролирую.              По мне скользят чужие тени, заставляя морщиться от перепада яркости. Это человеческое стадо, там, за лобовым стеклом, организованно минует пешеходный переход, разделяя дорожное полотно на тех, кто угнал далеко вперёд и тех, кто застрял на светофоре. Я вот тоже застрял, так и не смог выкинуть Ёнбока из своего сердца. Чувствую, как что-то скребётся глубоко внутри — просит свободы.              Приоткрыв глаза, я скашиваю взгляд в сторону притихшего попутчика. Его рука покоится на животе, почти полностью спрятанная в ткани, лишь кончики фаланг виднеются. Мне бы увидеть кольцо на пальце, чтобы окончательно убедиться и может, даже смириться.              Жёлтый. Зелёный. Мотор урчит под капотом, и мы мчим вперёд, чтобы снова запереться друг с другом, только уже в более свободном вольере — моей квартире. Я могу думать лишь о клятве, которую дал Ёнбок: в горе и в радости, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии. Теперь двести девяносто пять километров разделяют его не со мной, ведь между нами от силы сантиметров сорок, а с семьей, которую он наверняка любит. Он дал клятву им. А мне вот ничего не обещал, и я ему тоже.              Глупо, но я даже в своих чувствах не признался, хотя для этого было бесчисленное количество возможностей. Смолчал, сначала не понимая их, а после испугался всего и сразу: быть непонятым, отвергнутым, осмеянным, хотя знал, что он никогда бы так со мной не поступил. Мне было хорошо рядом с ним и казалось, что так будет всегда. Что ж, я ошибся.              На подземной парковке сыро и зябко, но у меня на лбу проступает пот. Чемоданы из багажника приходится тянуть в четыре руки — слишком тяжёлые для меня одного. Я то и дело касаюсь тёплой кожи чужих пальцев и думаю, что всё-таки сглупил — надо было снять ему номер в гостинице, отвезти туда… и заблокировать номер телефона. Чан вернётся совсем скоро, и пусть бы он дальше разбирался с объявившимся другом детства, а я притворился бы, что не виделись, не встречались, не обнимались. Поздно — табло лифта тасует цифры, приближая нас к моим привычным шестнадцати, а размытое пятно отражения на отполированном металле кабины демонстрирует, что я в ней не один.              Тринадцать шагов до поворота направо и ещё двадцать один до квартиры. Электронный замок пищит на каждом нажатии, а потом щёлкает, предзнаменуя для меня нелёгкие деньки в неожиданной компании.              — Проходи и будь как дома, — распахиваю перед Ёнбоком дверь и приглашаю, без улыбки и искренности — лишь формальность.              Мне кажется, он чувствует моё дурное настроение, мои метания — молчалив с тех пор как сел в машину, и сейчас тоже, лишь кивает и неловко улыбается.              — Я могу завтра же поискать хостел, чтобы не стеснять тебя, — тихо говорит он, разуваясь.              Я же теряюсь с ответом. Для меня он выглядит чужеродно в этом пространстве, словно забытая кем-то вещь после одной ночи страсти. Та, за которой уже никогда не вернутся. Не знаю, почему думается именно так.              Его лицо непривычно светлое, хоть всё ещё и усыпано веснушками, а глаза печальные — и как я не заметил этого раньше? Наверное, чтобы видеть, нужно было смотреть, а я так старательно закрывал глаза руками. Думал только о своих чувствах. Я его не знаю, помню парня с яркой улыбкой и заразительным смехом, а вот этого взрослого мужчину — нет. У моего гостя сердце пришито к людям, которые остались далеко-далеко, а сам он отправился в город, в котором никогда не был. Не был же? Он не контактировал ни с кем из наших ребят, но если бы хоть раз приехал… Ладно, мне нужно подышать, покурить, чтобы выжечь его запах из лёгких. Поэтому я беру чемоданы и тяну их за собой, в гостевую спальню.              — В шкафах есть полотенца, халат и тапочки — пользуйся, — стараясь казаться хоть чуточку гостеприимным, декламирую я, — в ванной можешь брать любые принадлежности, кроме бритв.              — Спасибо, — улыбается он так, как будто и не было этой молчаливой пропасти длиной в дорогу до дома, — но я притащил всё с собой.              Ёнбок несколько раз тычет ногой в пухлую спортивную сумку, брошенную у изножья кровати, а я лишь пожимаю плечами.              — Хорошо, принимай душ, раскладывай вещи, а я… приготовлю ужин.              Я сбегаю, хоть и иду неспеша, но мысленно рвусь подальше, в безопасное пространство. Пачка сигарет, припрятанная на балконе моей комнаты, встречает тремя последними сигаретами — нужно будет сделать заказ продуктов, а заодно и этой отравы. Теперь нас двое, теперь я точно закурю.              — Угостишь? — слышу за спиной на первой же затяжке, и чертыхаюсь про себя. Как будто у меня есть выбор. Был же, до того, как согласился его приютить, а вот теперь нету — никуда уже не денешься.              — Дорого тут, наверное, снимать? — не поворачиваясь ко мне, Ёнбок выдыхает дым вместе со словами.              — Это моя квартира, не съёмная, — зачем-то поясняю я.              — Ого, — он смеётся, но я слышу, что сдавленно, нескладно, — а ты неплохо поднялся.              Вновь пожимаю плечами, затягиваюсь, смотря на зеркалящие панорамными окнами высотки, обступившие мой дом. Сбоку раздаётся тяжёлый вздох, и я наконец-то оборачиваюсь, вновь сталкиваясь со взглядом его большущих глаз. Всегда удивлялся им, в детстве мне они вообще казались какими-то анимешными, да и он весь — как нарисованный персонаж комикса. Худой, кости можно было пересчитать, не прикасаясь, но жилистый и сильный. А голова была большая, с вечно растрёпанными на ветру волосами, ну и вот эти глаза — огромные, бездонные колодцы, в которых я таки утонул.              А какой он сейчас, понять не могу. Точно по-прежнему худой, судя по острым линиям лица и слегка впалым щекам, но теперь более симметричный, что ли. Хотя, чёрт его знает, за этими безразмерными шмотками может скрываться как и привычный скелет, так и пивное пузо. Не хочу в этом разбираться ни сейчас, ни потом.              — Хёнджин, — зовёт он меня и нервно сглатывает, а я смотрю, как остриё кадыка резко подпрыгивает и срывается обратно вниз, — я тебе правда очень признателен, но мне кажется… Думаю, не стоило, ну… — он не договаривает, морщит лоб и нос, отворачиваясь, и опять вздыхает, — блять.              Не могу понять, от чего мне больнее — от того, что он на расстоянии вытянутой руки, а я не могу пошевелиться и коснуться его, или же от того, что на его лице нет и тени былого, некогда знакомого мне озорства.              Ёнбок расслабляется, опуская плечи, запрокидывает голову назад, выдыхая дым вверх, а я смотрю на него, играя в «найди отличие». И нахожу. Множество мелких мимических морщинок — они не удивляют, являясь следствием его экспрессивной натуры. Проколы в ушах, которые сейчас зияют пустотой, пара мелких шрамов на подбородке, скорее всего, оставленных бритвой. Тёмные корни волос, успевшие отрасти с последнего обесцвечивания. Да, он изменился, повзрослел, растеряв по дороге все юношеские черты, но обзавёлся другими — более мужественными. Стал ещё красивее.              — Короче, — слишком резко обрывает он воцарившуюся тишину, — я сейчас найду какой-нибудь хостел неподалёку и свалю, но если можно, пусть мои вещи пока побудут у тебя, а то таскаться с ними по всему городу — это пиздец.              — Какой хостел, мы же только приехали? — теряюсь я от такого заявления.              — Блин, Хёнджин, — закатывает глаза он, — ну я же вижу, что ты мне не рад. Тебе ни к чему со мной нянчиться.              — Я…              Не могу договорить, опровергнуть его слова. Всю дорогу ведь думал, что дурная это затея — тащить его в свой дом, и наверное, до сих пор так считаю. Но вот смотрю на его помрачневшее лицо и вопреки всем доводам разума понимаю — не отпущу. Если он уйдёт — мы больше никогда не встретимся, и уже не будет другого шанса поговорить, понять друг друга. А мне, наверное, надо понять, чтобы наконец-то успокоиться и отпустить. Может, я смогу рассказать ему свою правду и выслушать в ответ его версию событий.              Мы ничего друг другу не обещали, я сам впихнул своё сердце в его руки и совсем не предупредил, что оно у меня только одно и было бы неплохо обращаться с ним осторожнее. А с другой стороны — он просто не мог не понимать, не чувствовать моей… привязанности. Всегда читал меня как открытую книгу, лучше, чем кто-либо другой, лучше, чем родители, бабушка или Чан. Но всё равно бросил, разделил нас километрами молчания и непонимания.              «Нет», — решаю я. Он мне должен: правду, откровения, объяснения. Хотя бы что-то, чтобы заткнуть дыру, которую сам же во мне и проделал. Так что Ёнбок обязан остаться, даже если мне придётся удержать его силой. Остаться до тех пор, пока мне не станет легче, пока я не отпущу его сам.       

◊ ◊ ◊

      — Когда тебе на работу? — словно невзначай интересуюсь, пока заглядываю в холодильник и решаю, ставить мне на стол пиво или всё же соджу.              — В понедельник, — отвечает он кратко, всецело увлечённый поглощением еды. Закидывает в себя так, словно не ел несколько дней.              Я предвидел такой ответ и уже обхватываю пальцами две зелёные бутылочки соджу. Между нами и понедельником ещё два дня выходных — достаточно для одного откровенного разговора, особенно если подстегнуть обоих выпивкой. Мне вот точно нужно снять напряжение, расслабиться.              Пока Ёнбок отмокал в душе, я кромсал овощи и жарил мясо, всё раздумывая о его семье, о том, каково было бы мне оторваться от родного и упорхнуть за три сотни километров. Вспоминал, как тяжело было возвращаться в Сеул после летних каникул, и как отчаянно я тосковал и по бабушке, и по своим друзьям. Интересно, как скоро Ёнбок планирует перевезти сюда дочь и жену? Пару месяцев или полгода? И вообще, может, за это время семья Ли успела разрастись, вдруг у него есть сын, а я даже не знаю…              — Ты сообщил родным, что доехал? — интересуюсь я, чтобы хоть с чего-то начать разговор, и подталкиваю к нему одну из бутылок.              — М-м-м, — тянет он, удивлённо приподнимая брови, и тут же хватается за покрытое конденсатом горлышко, — а Чанни нам разрешил?              — Нам уже не нужно его разрешение, — невольно улыбаюсь я.              — Славно, — кивают мне в ответ и вскрывают соджу. — Да, сообщил. Написал маме и дочке.              — А... — я запинаюсь, понимая, что даже имени его жены не знаю, да и дочери вспоминается с трудом.              Ёнбок смотрит на меня непонимающе, ждёт, пока я соображу вопрос полностью, но вскоре сдаётся, приподнимает бутылку и делает первый глоток.              — А жене?              — Пф, не хватало ещё перед ней отчитываться, — отмахивается он и запихивает в рот побольше риса с овощами и свининой, но замирает прямо вот так, с округлившимися щеками.              Смотрит на меня и хмурится, как будто пытается что-то понять, а потом, не отводя взгляда, принимается резво жевать. Я уже совсем позабыл, какой он порою забавный — в его голове вечно был кавардак. Ёнбок мог начать одну тему, перепрыгнуть на другую, потом уйти в третью, а в результате закончить выводом к самой первой, о которой все уже позабыли. А ты сиди и разбирайся в том, что же он хотел сказать. У меня получалось, я знал каждую его ассоциацию и мог следовать за мыслью, словно в моих руках была путеводная нить волшебного клубка. Удивительно, как раньше мы понимали друг друга с полуслова, а теперь вот смотрю на него и не знаю даже, с какой стороны подступиться.              — Мы развелись, когда малой исполнилось полгода.              Что ж, а вот и откровения. Я вскрываю свою бутылку, сразу же делая несколько больших, обжигающих горло глотков. Прячу за горечью алкоголя собственное ликование. Когда-то я желал Ббоки счастья, самолично готов был достать для него все звёзды с неба и поселить их в его бездонных глазах. Но сегодня, сейчас, я посчитал его неудачу своей маленькой победой. Чаша весов как будто качнулась, хотя бы немного склонившись в мою сторону. А я даже ради вежливости не собираюсь врать, говоря, что мне жаль. Нет — это он променял меня, он сам ошибся, сделав неверный выбор.              Эта мысль эффектом бумеранга ранит меня, вгоняя в смятение. Мы продолжаем разговор, попивая соджу, и держим дистанцию, оба выбираем безопасные темы. Я говорю о работе и быте, а Ёнбок в основном о дочери. Слушаю его, киваю, задаю поверхностные вопросы, чтобы не копать слишком глубоко — сам же страшусь услышать правду, которая мне может прийтись не по душе. Но вот та мысль возвращается вновь и вновь, просачивается сквозь размеренную речь Ёнбока, вьётся вокруг моего мозга, стискивая собой: а правильный ли выбор сделал я сам?              Нам привезли закуски, соджу и сигареты — с ними беседа перетекла на балкон. Мы сидим в креслах-мешках, вглядываясь в тёмное небо, затянутое то ли тучами, то ли смогом, болтаем о прошлом и возможном будущем. Никто из нас к этому будущему не решается притянуть собеседника. Ёнбок видит в нём себя и дочь, а я… только себя. Во всяком случае, на словах, потому что как только градус алкоголя в моей крови поднимается, я будто вновь проваливаюсь в далёкое прошлое. В какой-то момент даже сдерживаюсь, не позволяя наружу вырваться просьбе познакомиться с Йерим. А ещё через пару глотков глушу в себе предложение вместе навестить родителей и бабушку — они были бы рады моему старому… другу.              Я смотрю на Ббоки, заслушиваюсь его бархатным голосом и периодически сжимаю своё бедро, до боли, желая убедиться, что это всё мне не чудится. Несмотря на неловкость и недомолвки, ностальгия берёт верх: постепенно тело расслабляется, а мысли стихают. Мне кажется, что время повернуло вспять, к моменту, когда мы, затерявшись в лесу, не могли оторваться от увлёкшего нас спора, а потом, опомнившись, стремглав неслись домой.              Взгляд то и дело падает на его кисти — они всегда были меньше, мы проверяли это неоднократно, и мои неизменно оказывались почти на фалангу длиннее. Уверен — и сейчас так же, но смущает меня другое. Непривычно видеть его аккуратные пальцы такими обнаженными и оттого как будто беззащитными. Безымянный не скован обручальным кольцом, но и указательный пустует без наших парных. Смотрю на свои, а на них белое золото притягивает к себе внешний холод. Раньше же я верно носил на себе тепло, своё и его, впитанное в два тонких кольца из эпоксидной смолы. Они по сей день со мной, хранятся в сейфе, по виду не годные даже на подачку бездомному, но по ценности превосходящие усыпанные бриллиантами от Картье.              Лимит безопасных тем истощается быстрее, чем хотелось бы. Слишком много углов обострилось за тринадцать лет, а на поговорить осталась лишь пара мягких крупиц. Ёнбок больше не торопится шоркаться по хостелам, развалился в кресле, широко раскинув ноги, и смотрит в небо. Не знаю, чем он там любуется с таким блаженным видом, может, вообще сейчас не здесь, не со мной, а за двести девяносто пять километров, мысленно обнимает свою Йерим. Мне привычная тишина, без вибраций его голоса, не такой уж и привлекательной кажется. Молчание давит, позволяя мыслям зарождаться в моей голове. А я им не рад, устал от их подлости за сегодня, не хочу больше нервничать. Выбор невелик — расходиться спать или рискнуть копнуть глубже.              — Почему ты решил перебраться в Сеул?              — Кёнхи наконец-то себе мужа нашла, достойного, — ухмыляется Ёнбок, саркастично выделяя характеристику. Взгляд от беззвёздного неба не отрывает, — вот он её сюда с дочкой и забрал, три месяца назад.              Я за вечер уже успел понять, что для Ббоки в жизни важно, а точнее, кто, но всё равно в груди какая-то ревность скребётся. Не ко мне приехал, не прошлые грехи замаливать, а к плоти и крови своей поближе. Не могу судить его за это — тоже бы за своим человеком хоть на край света отправился. Даже собирался когда-то, думал о том, чтобы перевестись к нему в Кванджу. Если бы мы тогда поехали на Чеджу, то обязательно поговорили бы об этом, вместе приняли решение.              Кёнхи — вот кто сделал его счастливым, пусть и ненадолго, но так, что Ёнбок позабыл и обо мне, и о своих друзьях. Странно только, что вслух это имя звучит впервые, Ёнбок весь вечер её «бывшей» называл, как будто одна она такая и других с этим статусом не имеется.              — Ты ещё любишь её? — спрашиваю бездумно и сам себя одёргиваю. Сглупил, поспешил, не готов слышать ответ.              А он наконец-то одаривает меня взглядом, тяжёлым таким, что аж дыхание перехватывает. В его глазах не отражаются звёзды, только маленький отблеск моей сигареты теплится, пока затягиваюсь, но и тот меркнет через секунду. Ёнбок молчит слишком долго, и я корю себя за вырвавшееся любопытство, по лицу его вижу, что не об этом ему поговорить хотелось. Сейчас бы извиниться и сменить тему, но, как назло, кипящий целый день разум остывает в самый неподходящий момент. Ничего так и не придумывается, а Ббоки… Ббоки горько поджимает губы, отрицательно качает головой и всё так же, в безмолвии, поднимается на ноги.              Я безропотно смотрю на то, как он собирает опустошённые нами бутылки и тарелки, и понимаю — сегодня откровений больше не будет.