Ты позволишь?

— Ты застрял в ма-а-атрице, Нео! — Дин кривит губы, выпучивает глаза, и в ответ Сэм захлебывается новым приступом смеха. — Прекращай, — наконец отмахивается он, отпирая дверь. На часах не больше девяти, и, если честно, Дин понятия не имеет, зачем они вернулись в мотель. Все равно тут делать совершенно нечего — увы, отец так и не смог приехать. Впрочем, не то чтобы они действительно так уж его ждали. Если на то пошло, они с Сэмми давно привыкли отмечать любые праздники вдвоем. Слегка пошатываясь, Сэм заходит внутрь номера, кидает на тумбочку ключ, затем включает настольную лампу. Явно не на секунду заглянул, а окопаться тут собрался. Фыркнув, Дин закрывает за собой дверь пинком ноги и тут же лезет в холодильник в поисках бутылки пива, однако такие там не водятся. Вот же черт! Он оборачивается к Сэму, чтобы предложить сгонять в магазин, только тот уже успел завалиться на кровать — как и был в перепачканной попкорным маслом одежде. Хорошо хоть кеды стянул, аккуратист хренов. Интересно, это его так на жаре от полбутылки пива развезло, или правда раньше не пил? Надо же. Дин свои шестнадцать отмечал совершенно иначе. Там были и девочки, и компания каких-то веселых недоумков, которых удалось обчистить в покер. Кажется, именно в тот день Дин впервые попробовал травку. Не сказать, что после этого он стал больше понимать хиппи, но и ханжества к их образу жизни поубавилось. — Эй, — он подходит и слегка тормошит Сэма за ногу. — Ты реально собрался спать? Время же совсем детское. А мы вроде как праздновали, что ты теперь не ребенок, да, Сэмми? — Я Сэм, — привычно бурчит тот, пытаясь ответить пинком на попытку щекотания пятки. — И мы уже все отметили. — Да ну, брось! Шестнадцать исполняется раз в жизни. — Как и семнадцать, и восемнадцать, — вздыхает Сэм, переворачиваясь на спину. Из-за возни его волосы совсем растрепались, и будь Дин проклят, если в этих лохмах не торчит зернышко попкорна, которым они кидались друг в друга под конец фильма. Дин усмехается, подходит к изголовью кровати, наклоняется. Вытаскивает из волос Сэма желтоватый от масла попкорн и уже собирается отправить его в рот, как вдруг замечает широко распахнутые глаза. И, вероятно, Дин напрочь испорченный, раз сразу же понимает значение этого взгляда. Откатом догоняет и причина напряжения Сэма на протяжении последних недель, и его попытки уйти от банальных прикосновений, которыми они без стеснения обменивались всю жизнь. И желание показаться взрослым, когда сегодня он выпросил у Дина полупустую бутылку пива. Допил ее так демонстративно, будто перед хорошенькой девчонкой выпендривался. Взрослый, да? Дождался? Подготовился? Живот схватывает настолько резким и болезненным спазмом, что, отшатнувшись, Дин едва не падает на соседнюю кровать. Выпрямляется, лихорадочно оглядывает номер, пытаясь понять, где же он, блядь, оставил свою куртку. И только через пару секунд осознает: в Остине уже практически летняя жара, можно выходить в одной футболке. — Дин! Окрик Сэма застает его у самой входной двери. Спину обдает колким холодом, ткань противно липнет к телу, а в голове грохочет вровень с пульсом единственная мысль: «Не проси. Только не проси, Сэмми. Не смей просить». Горло пересохло, губы онемели, поэтому Дин понятия не имеет, как умудряется произнести пять коротких слов: — Я вернусь через пару часов. — Ладно, — тут же идет на попятную Сэм. — Я просто хотел пожелать тебе хорошего вечера и поблагодарить за праздник. Он говорит привычно размеренно, вот только в голосе уже почти нет прежней звонкости. Тот звучит ниже, спокойнее — взрослее. Хочется жалобно спросить: «Почему со мной?», но Дин прекрасно знает ответ. Просто два года назад он уже дал слабину, показал, что с ним можно безопасно попробовать такие важные вещи. И теперь Сэм этим нагло пользуется, давит на самое больное. В конце концов, кому еще он может до такой степени доверять? Однако это не значит, что они с Сэмом могут… — Блядь! — Дин с силой впечатывает ладонь в створку двери, а затем резко оборачивается. Главная проблема заключается не столько в том, чего именно Сэм от него хочет, сколько в том, что Дин вроде как способен это дать. Потому что думал ведь, тоже думал о таком все последние два года. Не с Сэмом, естественно, нет. Но про кого-то абстрактного, у кого тоже есть член. Кого можно трогать, не задумываясь о различиях физиологии. С кем можно расслабиться по-настоящему, отпустить себя, передать контроль. Только Дин всегда знал, что его фантазии останутся неосуществимыми — он просто не сможет подпустить другого парня до такой степени близко. Узнать на практике, каково ласкать кого-то, кто во время секса испытывает такие же ощущения, как и ты. Ну или хотя бы максимально похожие. И уж точно Дин в жизни бы не додумался с подобными экспериментами соваться к брату, даже в голову такая дичь ни разу не приходила. А теперь Сэмми просит у него такой охуенный подарок на день рождения. Не словами — взглядами, напряжением этим дурацким. На, дескать, экспериментируй сколько хочешь. Главное — обеспечь мне мой первый раз. И вот это вообще ни хуя не смешно и ни капельки не честно. Но кто бы еще объяснил Сэму, что он не имел права ни о чем подобном просить. Не имел права надеяться и загонять их обоих в эту ловушку. Потому что у Дина красноречия на такое не хватит. Он в принципе видит сейчас только один выход — отгрызть себе лапу и преподнести ее Сэму на блюдечке. А еще прекрасно знает — он не должен говорить то, что собирается. — Один раз, Сэм, — будто эхом прошлого себя произносит Дин. Слова ощущаются на губах чем-то настолько диким и чужеродным, словно Дин сказал совсем не это. Впрочем, он и сказал, на самом-то деле. Сэм тут же подбирается весь, сбрасывает напускную сонливость, будто мешающее одеяло. Дергает головой, откидывая с лица снова отросшую челку. И смотрит, смотрит с таким отчаянием, что Дин понятия не имеет, почему до сих пор стоит где-то там у двери, а не прижимает его к матрасу. — Если ты не хочешь… — Не смей, — прерывает Дин, делая шаг к кровати. — Не смей врать, что у меня есть выбор. Просто пообещай, что это будет первый и последний раз. Теперь уже точно. Дин видит, как на горле Сэма судорожно дергается кадык, когда тот кивает. — Обещаю. — И я все сделаю сам. Подойдя к кровати, Дин секунду колеблется, но все же стягивает кроссовки и влажную от пота футболку. Можно было бы ограничиться механической дрочкой, но чему это научит Сэма? Нет уж, Дин не собирается превращать его первый раз в фарс, раз уж решился подробное обеспечить. Хочет сделать все так, как надо. Как понравилось бы самому. — Хорошо, — снова кивает Сэм. Его зрачки буквально с каждым вдохом все сильнее расплываются по радужке, и Дин цепляется взглядом за них, за эту неприкрытую жажду. Выкидывает к чертям собачьим из головы все посторонние мысли, когда опускается на кровать рядом с Сэмом. Наклоняется к нему, повторяя в приоткрытые губы: — Один раз. Не с него обещание требует — себе дает. Не позволяет Сэму ни возразить, ни согласиться. Незачем. Просто крадет очередной, вовсе не для него предназначенный поцелуй. Этот рот знакомый и незнакомый одновременно. Сэм больше не робеет, не пытается слепо повторять — борется за контроль. И от уверенных движений его языка у Дина рассыпаются по спине мурашки. Хочется спросить, кто научил его так сладко и вовремя прикусывать губу? Хочется удушить голыми руками каждую учительницу, господи. И пахнет он привычно и непривычно. Будто к той знакомой с детства сладости добавилась новая горькая нота. Дин держится за этот запах так же сильно, как и за плечи Сэма. Мотает головой, отфыркивается, слизывает непонятный аромат со вспотевшей шеи. Громкий стон жаркой волной проходится от макушки до самых пят, и Дин едва успевает прикусить язык, чтобы тоже не застонать. Ох, похоже, зря он на этот эксперимент подписался — слишком уж хорошо оно все началось. Только обращать внимание на собственное удовольствие ни в коем случае нельзя. В конце концов, он тут выполняет роль учителя, а не на полном серьезе занимается с Сэмом… Ой, да на хуй! Ладони влажные, а пальцы почему-то дрожат, пока он запускает их под измятую футболку и пытается задрать ее наверх. Сэм совершенно не помогает себя раздевать — снова кинематографично стонет и изгибается в руках Дина так красиво, что хочется зажмуриться и никогда больше не открывать глаза. Не знать, каким он может быть. Только Сэм продолжает раз за разом переключать на себя внимание — звонко вскрикивает, когда Дин на секунду накрывает его член ладонью прямо поверх джинсов. Раскидывает ноги, позволяя устроиться между ними. Смотрит так, будто Дин — самое прекрасное, что он видел в жизни. Впрочем, он бы в таком положении на кого угодно так смотрел, глупо принимать подобное на свой счет. А вот Сэм и правда красивый. Гораздо красивее многих девчонок, которые были у Дина. Наверное, именно поэтому у самого тоже стоит почти до боли. И именно от этой мысли Дин наконец-то начинает трезветь. Только, блядь, теперь уже нельзя идти на попятную — Сэм ему этого никогда не простит. Так что, пока Дин возится с его пряжкой и молнией, он старается не смотреть Сэму в глаза — перебегает взглядом с его растрепанных волос на валяющуюся возле правого плеча скомканную футболку, на расползающийся от щек по шее и груди румянец. Жарко, да, Сэмми? Подожди, ты еще не знаешь, как бывает по-настоящему жарко. Сэм настолько доверчиво приподнимает бедра в ответ на расстегивание ширинки, что Дину опять приходится с силой зажмуриться. Это же пиздец какой-то, господи. Что они творят? Чтобы как-то отвлечь Сэма и попробовать научить его еще одному приему, Дин наклоняется, прижимает язык к ямке пупка, а затем ведет влажную дорожку вверх. Придавливает Сэма к кровати, одновременно запуская руку ему в трусы. Тот предсказуемо начинает барахтаться, хватается за плечи. Его член в ладони пульсирует в такт лихорадочно бьющемуся сердцу, и Дин наваливается сильнее, шепча в покрасневшее ухо: — Тише, тише, Сэмми, терпи. — Ди-и-ин! Вряд ли Дин когда-либо забудет этот ломаный сладкий стон. — Терпи, лучше будет. — Свободной рукой он берет Сэма за подбородок, старается поймать его расфокусированный взгляд. — Ты мне веришь? — Верю, — всхлипывает Сэм. — Только я не могу-у-у! Он пытается выгнуться — не то спихнуть Дина с себя, не то прижаться теснее. Крутит бедрами, стараясь попасть в такт движениям ладони на члене. Скулит, наверное, толком этого не осознавая. Дин понятия не имеет, как сам умудряется не притереться ни разу. Только нельзя. Что бы там Сэм сейчас ни предлагал — нельзя. — Думай о чем-то мерзком, ритуалы вспоминай, латынь. — Эк-экзорцизм? — Взгляд Сэма становится немного осмысленнее, и Дин медленно проводит ладонью вверх до влажной головки, а затем резким вниз до поджавшихся яичек. — Не могу! Дин, боже! Ах! Не могу, не могу! Дин тут же стискивает кулак сильнее. Знает, что причиняет боль, но пусть, пусть. Потом действительно будет ярче. В конце концов, Сэмми ждал этого целый год. Не для того ведь, чтобы все закончилось за минуту. — Можно и экзорцизм. Помнишь его? — К-кажется. Прочитать в-вслух? Дин тихо смеется в изгиб его шеи и мягко прикусывает разгоряченную кожу. Чувствует, как от этой нехитрой ласки по пальцам текут густые капли. Ох, сдуреть можно — какой же Сэм отзывчивый. — Твои девчонки будут в восторге, если услышат латынь. — Я не хочу никаких… — Молча, Сэм. Читай экзорцизм молча, — обрывает его Дин и легонько сжимает яички, прежде чем снова вернуться к размашистой дрочке. Не сдержавшись, слизывает стекающую по скуле каплю пота. Господи, как же сладко. Интересно, он везде такой? Рука совсем мокрая от сочащейся смазки, и если бы Дин мог, то попробовал бы на вкус и ее тоже. Проверил. Но все, что ему остается — стирать прозрачные капли пальцами, нажимать на нежное местечко под уздечкой, наращивать темп, заставляя Сэма вскрикивать, шептать горячечно: — Potestas… infernalis adversarii… omnis… Случайную девчонку подобное бормотание и правда бы испугало до усрачки, а Дина почему-то заводит только сильнее. Блядь, надо было попросить Сэма какую-то другую херню прочитать. Как Дин теперь охотиться будет, если при звуках латыни начнет вспоминать эти пьяные глаза и припухшие губы? Эти горячие ладони, шарящие по телу, настойчиво пытающиеся залезть в и без того охренительно тесные джинсы? — Тише, Сэмми, — повторяет Дин и заставляет себя изогнуться, чтобы избежать нежелательных сейчас прикосновений. В принципе нежелательных. — Не могу! Дин, Дин! Я… Сэм толкается навстречу руке, и Дин едва успевает заткнуть ему рот поцелуем, чтобы не сболтнул на пике чего-то лишнего. Сэм не то мычит, не то кричит, до боли сжимая плечи. Выплескивается на руку горячей спермой. Да, умница, вот так. Молодец. Дин крепко прижимает его к себе одной рукой, второй мягко выжимая последние капли. Позволяет уткнуться в свою шею и долго громко всхлипывать. Слава богу, хоть не плачет, а то это и вовсе был бы полный и безоговорочный пиздец. Собственное тело едва не колотит от потребности, но Дин вроде как окончательно протрезвел. Поэтому он заставляет себя осторожно выбраться из легкой хватки Сэма и подняться с кровати. Хорошо, что тот еще не пришел в себя и не видит, как Дина шатает, пока он сдергивает покрывало со второй кровати и накрывает им свернувшегося калачиком Сэма. — Дин… Он собирается сказать что-то еще, но Дин тут же перебивает: — Спи. — Наклоняется, прижимается губами к влажному виску, а затем приглаживает подрагивающими пальцами спутанные волосы. — Сегодня был длинный день. Сэм покорно закрывает глаза, однако все равно упрямо бормочет: — За подарок… спасибо. Лучше бы вообще ничего не говорил. Несколько минут спустя Дин по третьему кругу намыливает руки дешевым мотельным мылом, упорно глядя вниз на покрасневшие от холодной воды пальцы. Висящее над раковиной зеркало то и дело притягивает взгляд, но Дин не решается посмотреть на свое отражение. Сомневается, что когда-либо сможет. *** Дин прогибается в спине так сильно, что, кажется, слышит хруст позвонков, но зато призрак хватается за воздух. А долю секунды спустя того прогоняет заряд соли. — Отличный выстрел, Сэмми. — Прямо как в «Матрице», Дин! Они привычно говорят одновременно, но в принципе оба могли бы и помолчать. Черт, теперь неплохо бы разогнуться до того, как ополоумевший сторож мельницы вернется. — Если я Нео, — Дин хватается за предложенную Сэмом руку и выпрямляется. — то ты… — Твоя Тринити, — отшучивается Сэм. Только вот Дину совсем ни хрена не смешно. Ни из-за темы разговора, ни из-за покрывшего скулы Сэма румянца. — А лучше был бы Морфеусом, — бормочет Дин, отпуская его руку. — Я не могу отобрать эту роль у отца. Сэм комично округляет глаза, и Дин понятия не имеет, какого черта начинает ржать в голос. Где-то там на фоне появившийся было призрак сгорает в ярком пламени, сообщающем о том, что отец все же нашел его могилу. Почему-то от этого факта становится только смешнее. И вот они с Сэмом уже захлебываются громким смехом — не то от облегчения, не то, представляя отца в зеркальных солнцезащитных очках. Сэм приваливается теплым боком, оборачивается, смотрит в глаза. Дин приобнимает его за плечи автоматически, пальцы пробегаются по подставленной под легкую ласку шее… И пожалуй Дину впервые за все это время становится по-настоящему страшно. Не только потому, что не ему Сэмми должен раздаривать такие улыбки. Но и от того, насколько легко этот пиздец вписывается в их отношения. Насколько просто оказалось забыться и дотронуться до него мимоходом вот так — чуть более интимно, чем Дин имел право себе позволить. Резко отшатнувшись, он принимается собирать раскиданные по дощатому полу вещи, надеясь, что неловкий момент они проехали. Но Сэм, естественно, считает совсем иначе. — А ты какую бы выбрал таблетку? — Синюю, — мгновенно отзывается Дин, засовывая в сумку обрез. — То есть… — Синюю, Сэм. — Дин выпрямляется и встречается с ним взглядом. «Ну давай же, давай, думай. Не заставляй меня произносить это вслух». Что бы там Сэм себе не вообразил, нужно пресечь это сразу и на корню. Выбить из его головы дурные мысли. Если на то пошло, они не должны были заниматься и тем, что уже случилось, не говоря уж о продолжении. Дин не хочет. Нет, правда не хочет. Ни с парнями больше что-либо пробовать, ни уж тем более к Сэму со всем этим приставать. По-хорошему, и пить бы стоило бросить. Потому что, если бы Дин в те два раза не был навеселе, ничего бы подобного не случилось. И пошел бы Сэм учиться к кому-то другому. Хоть к девчонкам, хоть к парням. К кому угодно. А теперь от одной мысли об этих «других» ребра сдавливает и горло перехватывает. Ну разве так должно было быть? Разве это честно? Сэм мучительно долго удерживает его взгляд. Но затем все же привычно встряхивает волосами, пряча глаза за челкой, и Дин едва не всхлипывает от облегчения. В груди болит от непонятного, совершенно незнакомого чувства утраты, однако он только поджимает губы и закидывает сумку на плечо. Дин точно знает, что поступает правильно. Это хорошо и для Сэма, которому пора бы уже учиться не витать так часто в облаках. И для самого Дина, который слишком уж привык его баловать и давать младшему брату абсолютно все, что тот хочет. Тем более им обоим не нужно вот этого — настолько неправильного и грязного, от чего они никогда уже не смогут отмыться. Сэм первым выходит из дверей мельницы, будто отсекая Дина, оставляя его в прошлом. Пусть, пусть так. Пусть злится, ненавидит. Да что угодно, кроме… Пусть. И после этого вечера они ни разу больше не вспоминают тот дурацкий фильм.