В последний раз

      Глухой звук заведённых двигателей «Хамелеона» нарастал за спиной. Я невольно обернулся, успев мельком увидеть, как устройство спешно удаляется. Щемящее чувство покинутости сжало горло. Однако размышления прервала крепкая, уверенная хватка на моем запястье. Алекс, не обращая внимания на мой мимолетный взгляд вслед уезжающему «Хамелеону», уверенно тянул меня за собой. Его пальцы были тёплыми, и это тепло казалось обжигающе неуместным после ледяного прикосновения наручников. — Не отставай, или придворные примут тебя за преступника. — бросил он через плечо, легкая ухмылка снова скользнула по его лицу. Он всё так же не отпускал руки. Мы шли по широким аллеям королевского двора. Вокруг кипела жизнь: деловито сновали слуги в ливреях, звенели доспехи королевской стражи, доносились обрывки важных и не очень разговоров придворных. Их взгляды — любопытные, оценивающие, порой откровенно удивлённые — буквально обжигали меня со всех сторон. Быть ведомым запредельно близко к королевскому наследнику, да еще и в столь непривычном виде… Это чувствовалось как нахождение под микроскопом. Именно эта близость, это непоколебимое держание за руку и вызывало внутри бурю противоречивых ощущений. С одной стороны — жгучее смущение. Это казалось неприлично интимным, неуместным для публичного двора, да и вообще для взаимодействия с Алексом. «Прошлый я сгорел бы от стыда на моем месте» — промелькнула язвительная мысль. Я инстинктивно попытался ослабить хватку, слегка оттянуть руку, но Алекс лишь сжал ее крепче, будто чувствуя попытку ускользнуть. С другой стороны… Сквозь смущение и неловкость пробивалось что-то другое. Странное, тревожное, теплое. Это простое прикосновение его руки вызывало мурашки по коже, учащенное сердцебиение, которое глухо стучало в ушах, заглушая шум двора. Оно было якорем в этом хаосе временного сдвига, но одновременно — укором. Укором моему прошлому «я», которое отказалось от такой простой, человеческой близости. Алекс ловко вильнул в боковой коридор, минуя шумный водоворот тронного зала. Сквозь высокие арочные двери доносился гул голосов, звон кубков и музыка. Привлекать всеобщее внимание сейчас было бы чистым безумием — образ принца, влачащего за собой жителя Технополиса точно стал бы поводом для недельных сплетен. Мы вошли в тихие, прохладные глубины королевских покоев. Дверь с глухим стоном захлопнулась за спиной, отрезав шум остального мира. Здесь царила иная атмосфера: приглушенный свет, запах старой древесины, воска и садовых цветов. Алекс отпустил мою руку, и мгновенное облегчение от исчезновения давящих взглядов прислуг смешалось с… Странной пустотой и холодком на коже. Двоякие чувства клокотали внутри, как штормовой прибой. Разум бил тревогу:

«Уходи! Каждая лишняя минута здесь — непредсказуемый риск для хрупкого временного полотна!».

Но сердце, израненное годами одиночества и молчания, вопило иначе:

«Останься! Он здесь, живой, настоящий. Его смех еще звенит, в глазах — огонь, а не ледяная сдержанность. Позволь себе эту слабость. Побудь рядом. Укради хоть тень того тепла, что ты сам когда-то оттолкнул».

Я стоял, будто прикованный к месту, у небольшого окна, смотря на вечерний сад, где тени уже сливались в единую бархатную массу. Алекс отошёл к аккуратному дубовому столу, тихо звякнул хрусталь, когда он налил воду в два бокала. Свет от канделябра играл в гранях графина, рассыпая по стенам дрожащие блики. — Будущее. Какое оно? — его голос, неожиданно близкий, разрезал тишину покоев. Он подошёл, вплотную, протягивая бокал. Кончики наших пальцев встретились на прохладном стекле — крошечная точка контакта, от которой по руке пробежали мурашки, а под сердцем сжалось знакомое, сладкое и мучительное чувство. Этот ток, этот трепет — призрак всех невысказанных слов, всех отведенных взглядов будущего. Я механически взял бокал, упорно глядя в прозрачное стекло, будто в нем можно было найти ответы. Острое противоречие рвало душу. Так хотелось ухватиться за эту простоту, за его заботу — глоток живой воды в пустыне моего одиночества. И так же яростно хотелось отпрянуть — потому что каждое его движение, каждый вздох был болезненным напоминанием о моем предательстве, о той пропасти, что я сам вырыл между нами годами бегства. Знание нашего будущего висело между нами тяжелой завесой: Алекс станет королём, но мы… Мы станем чужими. Два острова в разных океанах, разделенные годами молчания и моим глупым бегством. — К сожалению, я не могу… — голос сорвался, стал хриплым. Я с усилием проглотил горький ком, подступивший к горлу. Даже чистейшая вода на вкус была пеплом. — …выдать тебе подробности будущего. Мое появление здесь — уже ошибка. Одно неверное слово… — Я замолчал, не в силах продолжать. Как объяснить, что сама правда о нашем отчуждении может стать искрой, поджигающей временной фитиль? Алекс бесшумно прислонился к прохладной каменной стене рядом, не сводя с меня пристального взгляда. В его синих глазах, обычно столь открытых, теперь плескалась тревога и… Жажда понять. На лице застыл немой вопрос, который он, казалось, боялся озвучить. — Если в будущем всё… нормально? — он произнес тихо, но каждое слово било точно в цель. — Тогда объясни, почему твой взгляд не так давно останавливался на мне с такой невыносимой тоской? Его проницательность снова сразила наповал, точнее прицельного выстрела. Алекс буквально читал по моей душе, улавливая ту холодную, изматывающую тень грядущего одиночества. Вся моя броня, годами кованая из ледяного равнодушия и логики, здесь, под лучами его живого, пронзительного взгляда, превращалась в жалкую лужицу. Он видел сквозь меня. Я закрыл глаза, вбирая прохладный воздух. Не знаю, что останется в его памяти, когда я исчезну. Скорее всего — сон, наваждение, забытый обрывок. Но… Что я могу сказать? Что виной всему — мой собственный страх? Что я сам разрушил мосты? Пусть эта горечь, этот стыд останутся моей ношей. Не его. Не сейчас… — Наши пути… — начал я, но голос предательски дрогнул. — Разойдутся? — он закончил за меня, шепотом, полным недетской горечи и разочарования. — Верно? Я лишь на мгновение рискнул поднять глаза. Встретил его взгляд — открытый, раненый, ждущий. Смотреть было невыносимо больно, как на свежую, кровоточащую рану, которую я сам нанес. Тишина сгустилась между нами, тяжелая, удушающая, наполненная всем несказанным. В его глазах, когда я мельком снова взглянул, плясали тени: сначала полное непонимание, затем острая, режущая догадка… И глубокая, немая боль. Его взгляд кричал без слов: «Почему?» Я не смог ответить. Не смог вымолвить:

«Потому что я испугался. Испугался этих чувств. Испугался тебя. Счёл безопаснее спрятаться в своих схемах и машинах».

Я лишь опустил голову, сжимая холодный хрусталь бокала, чувствуя жгучий стыд будущего предательства — предательства нашей дружбы, нашего возможного «больше». И все же… сквозь эту боль, сквозь стыд и страх, пробивалось отчаянное, непреодолимое желание. Просто быть. Быть рядом с ним — не с недосягаемым Королем Александром из моего одиночного будущего, а с Алексом. С тем самым озорным, дерзким, невероятно смелым рыцарем, которого я когда-то знал… И которого сам же оттолкнул в грядущем. Позволить себе эту мимолётную, запретную слабость — закрыть глаза на пропасть, что зияет между «сейчас» и «потом». Представить, пусть на миг, что мы можем быть иными. Что страх не победил. Что я могу быть смелее. Хотя бы здесь. Хотя бы в этом украденном у времени уголке прошлого. Пока песок в часах этой аномалии еще не пересыпался до конца. Я сделал шаг ближе, почти неосознанно. Это было всё, что я мог себе позволить. И всё, что было нужно. На одно короткое, вечное мгновение. Я сделал шаг. Потом еще один. Медленно, как сквозь густой туман, преодолевая невидимую стену. Щемящая боль в груди сжалась в тугой, горячий узел, мешая дышать. Всё во мне кричало остановиться, бежать. Но ноги несли вперед, к нему. К его теплу. К его дыханию, которое я слышал теперь так близко — чуть сбивчивому, как и мое собственное. Я поднял руку. Неуверенно. Пальцы дрожали. Я хотел лишь… Коснуться. Коснуться его руки, плеча, щеки — любого подтверждения, что он здесь, реален, что этот миг не мираж. Чтобы запомнить ощущение. Чтобы унести его с собой в пустоту своего времени.

Но случилось иное.

Прежде чем мои дрожащие пальцы успели найти цель, он двинулся навстречу. Стремительно. Решительно. С той самой безрассудной смелостью, что всегда была его сутью. Не раздумывая. Не сомневаясь. Его рука легла мне на плечо — крепко, почти грубо, не оставляя шанса отступить. Его дыхание обожгло кожу.

И затем — прикосновение.

Не пальцев. Губ.

Его губ — теплых, неожиданно мягких — к моим.

Мир взорвался.

Время остановилось. Звуки замка, тиканье невидимых часов аномалии — все исчезло. Осталось только это: жгучее, немыслимое, запретное прикосновение. Электрический разряд, в тысячу раз сильнее всех прежних, пронзил насквозь, от губ до самых пяток, сжигая остатки разума, стыда, страха. Во рту пересохло. Сердце бешено колотилось где-то в горле, грозя вырваться наружу. Я замер, парализованный, тело превратилось в натянутую струну под его рукой. Только чувствовать. Этот шок. Этот сладкий, смертельный яд нежности, которого я был лишён годами.

Я не оттолкнул его.

Вместо бегства — ответил. Глухой стон вырвался из самой глубины груди, заглушенный его губами. Моя рука, будто помимо воли, взметнулась вверх, вцепилась в складки его рубашки. Не чтобы отстранить. Чтобы притянуть ближе. Холодное равнодушие рухнуло. Я ответил. Нервно. Неумело. Отчаянно. Мои губы прижались к его с такой же жадной, испуганной силой. Это было не владение, не страсть в привычном смысле. Это было падение. Падение в бездну, которую я так боялся. Падение в него. В его тепло. В эту невыносимую, ослепляющую реальность. Он не углублял поцелуй, это было лишь прикосновение, вопросительное, пылающее, как вспышка. Но в нем было все: его боль, его гнев, его непонимание, его отчаянная попытка достучаться, соединить то, что должно было разорваться. И… Что-то еще. Что-то хрупкое и беззащитное, спрятанное глубоко под броней принца и рыцаря. Мой ответ был таким же — исповедью без слов. Страх. Тоска. Невыносимое сожаление о том, что будет. И безумная, отчаянная благодарность за этот миг сейчас. Потом он резко отстранился. Рука убралась с моего плеча. Его глаза, широко раскрытые, смотрели на меня с немым шоком, смешанным с невероятным облегчением и… Страхом. На моих губах горел отпечаток его прикосновения — клеймо этой украденной у судьбы секунды. Воздух с шипением ворвался в легкие. Я задыхался. Дрожал как в лихорадке. Бокал выскользнул из ослабевших пальцев и разбился о каменный пол с пронзительным, окончательным звоном.

Звук не вернул реальность. Он её переломил.

Мы стояли, всего в шаге друг от друга, дыша прерывисто, как после боя. Щемящая боль в груди не утихла — она трансформировалась. В панический ужас от содеянного? Да. Но и в нечто большее. В осознание. Осознание того, что случилось. Что я почувствовал. Что я ответил. На его губах я видел отблеск влаги — от моих? От его? Неважно. Я не убежал. Ноги словно вросли в каменные плиты. Я смотрел на него, на этого юного, отчаянного принца, который только что переступил черту, которую я боялся перейти всю жизнь. Его взгляд был вопросительным, уязвимым, ожидающим приговора или… Понимания. — Я… — начал он, голос сорванный, хриплый. Я не дал ему договорить. Силой воли заставив ноги двинуться, сделал последний, короткий шаг, сократив дистанцию до нуля. Вновь притянул его к себе, и наши губы слились в новом поцелуе. Уже не вопросительном, не шокирующем. Глубоком. Нежном. Как долгожданный глоток воды в пустыне. Мой страх растворился в этом прикосновении, оставив только жгучую, ослепляющую потребность. Потребность быть ближе. Забыть. Запомнить все. Его губы ответили с той же дрожащей нежностью. Он вцепился в мои плечи, пальцы впивались в ткань. Его дыхание, горячее и прерывистое, смешалось с моим. Поцелуй был медленным, исследующим, полным немого вопроса и такого же немого ответа. Я провел языком по его нижней губе, ощутив, как он вздрогнул и прижался ко мне всем телом, издав тихий, сдавленный стон, который обжёг мне душу. Шаги. Не отрывая губ, я начал медленно, неуверенно двигаться назад. Веду его. Увлекаю за собой. Сквозь туман желания и отчаяния я видел край огромной кровати с балдахином, застеленной темно-синим, почти черным шелком. Простыни мерцали в полумраке комнаты, как глубокое ночное небо. Один шаг. Другой. Наши ноги спутывались, дыхание сбивалось. Я боялся отпустить его даже на мгновение, боялся, что всё рухнет, и он увидит весь ужас, всю обреченность этого поступка. Его руки скользнули с моих плеч, сбрасывая халат вместе с пиджаком на пол, прижимая крепче, словно он тоже боялся, что я испарюсь. Поцелуй стал глубже, отчаяннее, в нем было меньше нежности и больше голодной, испуганной жажды. Задняя часть моих ног наткнулась на мягкий край матраса. Я остановился, наконец оторвав губы, но лишь на сантиметр. Мы дышали в унисон, тяжело, как после бега. Глаза встретились — его, прекрасные, синие, полные немого вопроса, страха, доверия и чего-то такого невыносимо хрупкого, что у меня перехватило дыхание. — Алекс… — выдохнул я, голос — хриплый шепот, едва различимый над громким стуком сердец. Он не ответил словами. Он сам сделал последний, решающий шаг вперед. Его руки мягко, но настойчиво толкнули меня в грудь. Я потерял равновесие и упал на прохладный, шелковистый простор простыней. Шелк зашелестел подо мной, холодный и скользкий, контрастируя с адским жаром внутри. Он не стал медлить. Он последовал за мной, опустившись сверху. Его взгляд палил. — Не думай. — прошептал он, и в его голосе звучала не просьба, а приказ. И прежде чем я успел ответить, или испугаться, или вспомнить обо всех причинах, почему это безумие, его губы снова нашли мои. Уже не с вопросительной нежностью, а с уверенной, почти дерзкой властностью. Он целовал меня так, будто хотел стереть границы, стереть время, стереть саму память о том, что мы можем быть кем-то иным, кроме этих двух тел, сплетённых на шелке под балдахином, в этом пузыре украденного у судьбы мгновения. И я, отбросив последние остатки разума и страха, ответил ему с той же исступленной силой, уходя в этот поцелуй, как в последнее убежище, обреченное и бесконечно прекрасное. Постель шелестела под нашими движениями, единственный свидетель того, что время пока еще терпит. Его губы были раскаленным якорем в море тьмы. Каждое прикосновение, каждый вдох смешанного дыхания, каждый стон, запертый в наших сплетённых телах — все это сжигало мосты к реальности. Я утонул в нем, в его тепле, в его отчаянной, требовательной нежности. Его руки, скользящие под моей рубашкой, оставляли огненные дорожки на коже. Мои пальцы впивались в его спину, пытаясь притянуть ближе, растворить ту ничтожную дистанцию, что еще оставалась между нами. Алекс двигался со смесью юношеской неловкости и врожденной, инстинктивной уверенности, каждый его жест, каждый вздох, каждый стон были живыми, настоящими, вытесняя холодное будущее.

Но именно в этот миг абсолютной близости, когда тело кричало о единстве, сознание нанесло удар кинжалом в спину.

Внезапный, ледяной укол. Не физический.

Временной.

Моё второе «Я».

Мысли ворвались в накалённое пространство между нашими телами. Тот «Я». Тот юный агент из этого времени. Неуверенный. Испуганный. Тот, кто совсем недавно сбежал к стерильным башням Технополиса, пытаясь «разобраться» с моим присутствием. Тот, кто яростно подавляет в себе малейшую искру этих чувств, считая их слабостью, абсурдом, чем-то постыдным, что нужно замуровать в самом темном подземелье своей души. Он ушёл. Он будет уходить годами. Внезапное осознание ударило, как обухом. Губы Алекса на моей шее вызвали волну наслаждения, тут же отравленную жгучим стыдом. Не за поступок. За воровство. За обман. Я украл этот миг. Украл у него, у того молодого, запуганного Джина, который даже не подозревает, что мог бы иметь это право. Та нежность Алекса предназначалась тому, кто стоит рядом в его времени, а не призраку из будущего. Я чувствовал это гнетущее, знакомое до боли отторжение, эту ледяную стену страха, которую я сам возвел вокруг своего сердца в этом времени. Это было как видеть свое собственное предательство со стороны. Я замер. Не отстранился, но напряжение пробежало по моему телу, ставшему вдруг чужим. Алекс почувствовал это мгновенное оцепенение. Он приподнялся на локтях, его дыхание, горячее и учащенное, обжигало мою кожу. В полумраке его синие глаза блестели, но в них читался вопрос, тревога. — Что? — выдохнул он, голос тихий от желания и внезапной настороженности. Его ладонь легла на мою щеку. — Где ты? Где я? Я был здесь, в этой постели, с ним. И я был там, в Технополисе, яростно отрицающий само существование этого момента, этого тепла его тела. Две версии одного человека. Одна — отчаянно хватающаяся за миг страсти и правды, украденный у судьбы. Другая — трусливо бегущая в тень равнодушия, прямо сейчас пытающаяся стереть меня из этого времени. Раздвоение было невыносимым. Физическое наслаждение сплелось с ужасом воровства. Я чувствовал его руки, его губы, его вес — все это было блаженством. И одновременно я чувствовал пустоту, оставленную моим другим «я», его паническое бегство, его осуждающее отсутствие. Он должен был быть здесь. Но его место занял я — самозванец в собственной жизни. — Это… — я сглотнул ком, голос был чужим, сдавленным. — Думаю, неправильно. Слова повисли в воздухе, тяжелые и нелепые. Как объяснить, что величайшая близость ощущается как величайшее мошенничество? Он не ответил. Ни слова. Ни оправдания, ни клятвы. Только действие. Резкое, властное, сметающее все сомнения как ненужный хлам. Прежде чем мои запоздалые слова о воровстве и вине успели оформиться в нечто большее, чем хриплый выдох, его губы снова обрушились на мои. Не нежные. Не вопросительные. Требовательные. Как будто он хотел выжечь языком пламени саму возможность речи, мысли, сомнения. Его руки вцепились в мои плечи, притягивая, не давая отступить ни на миллиметр. И тогда случилось непредвиденное. Не отрывая губ, он совершил резкий, сильный рывок. Мир перевернулся. Секунда невесомости — и я уже не под ним, а сверху. Его спина встретила прохладный шелк и Алекс… Оказался снизу, раскинувшись на темных простынях, как на ночном небе. Грудь вздымалась часто, губы были чуть приоткрыты. Он не сказал ни слова. Просто смотрел. Ждал. Я замер. Опираясь на руки, поставленные по бокам от его головы, коленями утопая в роскошной, холодной ткани. Всего миг назад я терзался виной вора, а теперь… Теперь я нависал над юным принцем Кингсленда, чье тело покорно раскинулось внизу. Дыхание перехватило. Мысли спутались в тугой, горячий узел. Где стыд? Где вина? Их на миг вытеснил шок от его внезапной сдачи, от этой немой демонстрации доверия. Щемящая боль в груди вспыхнула с новой силой, но теперь это была не тоска по утраченному, а слепящая, невыносимая близость невозможного. Я видел каждую ресницу, каждую крошечную царапину на его щеке. Чувствовал тепло его тела, идущее сквозь тонкую ткань рубашки. Другого меня не было рядом. Он был в Технополисе, спасаясь от призрака собственных чувств. А здесь, на кровати… Лежал его страх. Его отрицание. Его возможное «больше». И оно смотрело на меня снизу вверх, отдав инициативу. Мои руки задрожали. Я боялся прикоснуться. Боялся не прикоснуться. Он не шевелился. Только его взгляд, все тот же — пылающий, требовательный, полный немого вопроса. Я выбрал. Не разумом. Наклонился ниже с медленной, исследующей, почти болезненной нежностью. Как будто пытался запомнить каждую частичку этого мгновения, этого контакта, этой немыслимой близости с тем, кого в своем времени я знал лишь как далекий силуэт на троне. Его губы ответили — сначала робко, потом с нарастающей жадностью. Одной рукой я нашел его кисть, сплетая пальцы в жесткий, почти болезненный замок, заводя её наверх рядом с головой. Другую руку запустил под его рубашку. Он выгнулся навстречу, глухой стон вырвался из его горла, когда мои губы нашли его шею. Боль в груди не утихла. Она горела. Но теперь это было пламя иного рода. Пламя признания. Что да, я украл этот миг. Что да, он принадлежит не мне по праву времени. Однако здесь, на этих прохладных шелковых простынях, под балдахином, украденном у судьбы, я не убежал. Я остался. И он… Он отдался. Добровольно. Без слов. Своей внезапной сдачей позиций, своим доверием снизу, своим ответным огнем. Пока простынь шелестела под моими коленями, а его дыхание рвалось на моей коже, существовало только это — боль, сладость, и немыслимая, запретная правда соприкоснувшихся губ и сплетённых тел в сердце замка, где время согласилось сделать паузу.