В последний раз

      Он лежал подо мной, глаза прикрыты, дыхание сбивчивое, тело подрагивало от возбуждения. Я приподнялся на локтях, любуясь им: растрепанные волосы, румянец на щеках, губы, приоткрытые в тихом стоне. Он выглядел властно и беззащитно одновременно. Подготовка была медленной, нежной, полной внимания. Я смочил пальцы собственной слюной, его взгляд пристально следил за каждым моим движением, в глазах мелькнул миг паники, быстро подавленный решимостью. Первое прикосновение. Легкое, едва ощутимое. Он вздрогнул всем телом, резко вдохнув, бедра инстинктивно отпрянули. Я мягко, но твердо придержал его. — Расслабься. — прошептал я, голос низкий, успокаивающий. — Я не причиню боли. Он кивнул, коротко, сжав зубы, глаза уперлись в балдахин над нами. Я снова коснулся, круговым, нежным движением, массируя напряженное мышечное кольцо. Его тело сопротивлялось, но дыхание начало выравниваться. Я почувствовал дрожь под пальцем, не страх, а реакцию на незнакомое ощущение. Первый палец вошёл очень медленно, осторожно. Алекс застонал сквозь зубы — звук боли и удивления. Я замер, давая ему привыкнуть, целуя его колено, внутреннюю поверхность бедра. Его пальцы впились в простыни. — Мне продолжить? — спросил я тихо, следя за малейшим изменением в его лице. Он кивнул снова, нервно. Дрожь в мышцах бедра под моей рукой начала ослабевать. Я начал медленно двигать пальцем — неглубоко, осторожно, чувствуя, как его внутренние мышцы постепенно сжимаются и расслабляются вокруг меня. Его стон стал тише, длиннее, потерял оттенок боли, приобретая незнакомую вибрацию. На втором пальце сопротивление было сильнее. Алекс протяжно промычал, резко выгнув спину. — Больно? — я немедленно остановился. — Н-нет… — он выдохнул, голос достаточно тихий. — Неожиданно. Продолжай. Его рука нахально шлёпнула меня по лопатке, смесь вызова и смущения в жесте. Я продолжил, растягивая, готовя его с бесконечным терпением, наблюдая, как его лицо преображается: гримаса дискомфорта сменялась концентрацией, затем — проблеском шокирующего удовольствия. Его дыхание учащалось, бедра начали двигаться навстречу моим пальцам едва уловимыми толчками. Стоны стали низкими, грудными, потерявшими всякую стыдливость. Когда я почувствовал, как его тело открылось, стало податливым, принимающим, я остановился. Он лежал, запрокинув голову, глаза закрыты, губы приоткрыты в беззвучном стоне, грудь вздымалась. Кожа горела. Дрожь была теперь только от возбуждения. Я осторожно вынул пальцы. — Готов? — прошептал я. Его взгляд упал на меня, темный, влажный, полный немой мольбы и дерзкого согласия. Он не сказал ни слова. Просто крепче вцепился в мои плечи и кивнул, резко, решительно. Соединение было медленным, но уверенным, контролируемым. Я входил по миллиметру, чувствуя каждое сопротивление, каждое изменение в его теле. Была боль — я видел, как он сжимает челюсть, как веки смыкаются. Я замер, целуя его лицо, шепча: «Тихо… Почти…». Его тело постепенно приняло меня. Напряжение сменилось глубоким вдохом, потом выдохом. Он открыл глаза. В них не было паники. Была концентрация, доверие и неукротимая воля. Его руки твердо легли мне на поясницу, пальцы впились в кожу, подталкивая, когда я начал двигаться — сначала осторожно, потом глубже, увереннее, находя ритм. Мои движения были медленными, как приливные волны. Каждый толчок — продуманный, выверенный, чтобы найти ту точку, где его дыхание срывалось в прерывистый стон, а пальцы впивались в мои плечи. Я чувствовал каждую микроскопическую реакцию его тела: как внутренние мышцы сжимались вокруг меня шелковисто-плотно, как дрожь пробегала по его животу под моей ладонью, как капли пота скатывались по его вискам на темную ткань простыни. Его стоны сначала были приглушёнными, уткнувшись лицом в мое плечо, словно он все еще боролся с остатками стыда. Но с каждым новым, точным движением моих бедер, находившим нужный угол, они становились чуть громче, свободнее, превращаясь в низкие, хриплые выдохи, когда я входил особенно глубоко. Его тело оживало, отвечая с дикой искренностью: бедра мощно поднимались навстречу, спина выгибалась дугой, отрывая лопатки от шелка. Одна рука бешено металась — то хватаясь за складки простыни, то впиваясь в мои плечи, другая слепо искала мою руку, сплетая пальцы в мертвую хватку. И тогда он перестал сдерживаться. Резким, почти яростным рывком его руки притянули меня ближе, стирая последние сантиметры между нами. Наши губы встретились не в поцелуе, а в столкновении — горячем, влажном, требовательном. Его зубы слегка прикусили мою нижнюю губу, язык настойчиво требовал входа. В этом поцелуе было все: остатки смущения, растоптанные дерзостью и невыносимая, всепоглощающая нежность, которая заставляла мою грудь сжиматься. Мы не плавились — мы горели. Ярким, ослепляющим пламенем, где границы тел исчезали, оставляя только слияние пота, дыхания и взаимного, нарастающего безумия. Шелк холодил колени, но кожа везде, где мы соприкасались, пылала как в лихорадке. Его кульминация наступила внезапно и мощно. Низкий, сдавленный стон вырвался из его груди, заглушая наше дыхание. Его тело взметнулось в судорожной дуге, ноги смертельно обвили мои бедра. Пальцы, впившиеся мне в спину, оставили жгучие полосы. Внутри него мышцы сжались в серии сильных, пульсирующих спазмов. Это непроизвольное, интимное объятие стало последним толчком. Я вошёл до упора с тихим, разбитым стоном его имени, чувствуя, как волна накрывает с головой, вымывая мысли, оставляя только слепящую пустоту и ощущение того, как наша суть смешивается в этом невозможном, совершенном, горько-сладком единении на краю временной бездны. Мы рухнули бок о бок, прерывисто дыша. Его рука нашла мою в темноте, пальцы крепко, почти до боли, сплелись с моими. Он повернул голову, его глаза, все еще темные от страсти, встретили мои. В них не было стыда. Было изумление, глубокая усталость и… Удовлетворение. Боль в моей груди не исчезла — она превратилась в тихое, щемящее счастье, смешанное с горечью. Украденный миг истек, оставив нас связанными немым пониманием и остатком смущения на прохладном шелке, навсегда отмеченными этой такой неправильной и нежной близостью.

Утро следующего дня.

      Сознание вернулось медленно, пробиваясь сквозь ватное одеяло усталости и странной душевной тяжести. Первым ощущением стала пустота. Не просто отсутствие — ощутимая, холодная пустота в пространстве кровати рядом. Я протянул руку, нащупывая лишь прохладный, мятый шелк, где еще недавно лежало его теплое тело. Там, где должно было быть его дыхание, висел лишь тихий звон утра. Адреналин ударил в виски. Я резко сел, глазами впиваясь в смятые простыни. Никого. Только следы нашей ночи. Тишина покоев была гнетущей, почти зловещей. Надо было двигаться. Плавно соскользнул с кровати, наспех натягивая привычный темно-серый костюм и халат. Выйти в коридор было испытанием. Слуги с подносами замирали, провожая меня быстрыми, любопытными взглядами. Рыцари в доспехах у дверей тронного зала напряглись, их руки невольно сжимали рукояти мечей. Шепот, как рой ос, полз за спиной: «Он странный… Выглядит не как житель Кингсленда… Вчера я видела его с принцем…» Я упорно смотрел прямо перед собой, стиснув зубы, чувствуя, как под халатом горит кожа от их взглядов и собственного стыда. Каждый шаг по широким, выложенным камнем коридорам отдавался эхом в висках. Где он? Где я? Инстинкт привел меня не в тронный зал, не в столовую, а вглубь замка, к узкой двери, ведущей на задний двор. Я толкнул тяжелое дерево, ощущая поток чистого, холодного утреннего воздуха, смешанного с запахом хвои и влажной земли.

Медленно вышел.

И замер.

Задний двор. Не парадный сад, а тихое, почти дикое место у самых стен замка. Отсюда открывался величественный вид на бескрайний, темно-зеленый лес, укутанный утренней дымкой. Солнце только поднималось, бросая косые лучи на массивные стены и золотя верхушки сосен. Алекс стоял спиной ко мне, у каменных перил. Его фигура в простой, светлой рубашке и штанах казалась не по-королевски одинокой на фоне леса. Плечи были напряжены. Он смотрел вдаль, но видел ли лес? Или вспоминал то, что осталось там, в покоях?

Но не это остановило мое дыхание.

Неподалеку, на утоптанной земле, стоял «Хамелеон». Хромированный корпус блестел росой, двери были приоткрыты.

А рядом с ним…

Ты.

Мой юный двойник. Тот самый, который стремительно сбежал в Технополис. В своем безупречном черном костюме. Ты стоял, скрестив руки на груди — привычный защитный жест. Твое лицо было уставшим. Глаза, холодные и невероятно изнурённые, были устремлены на Алекса. Ты что-то говорил ему тихо, резко, твои губы едва двигались. Алекс не оборачивался, лишь покачал головой в ответ на твои слова. Смотреть на тебя было… Физически больно. Как удар под дых. Сердце сжалось в ледяной ком. Невыносимо тяжело. Каждый твой жест, твое равнодушное выражение лица — это был я. Я, каким был десять лет назад. Запуганный. Отрицающий. Бегущий от всего, что могло нарушить мой хрупкий, контролируемый мирок. Особенно от него. Осознание вчерашней ночи обрушилось на меня с новой, сокрушительной силой. Жар его кожи под моими руками. Его стоны. Шелест шелка. Абсолютная, немыслимая близость.

Я украл это у тебя.

Эту ночь. Эти ощущения. Его доверие, его отклик, его смущение и его страсть. Я ворвался в твое время, в твою жизнь и отнял у тебя то, что могло быть твоим. Ты даже не знаешь, что потерял. Ты видишь только результат: Алекса, стоящего рядом и чувствуешь лишь смутное, гнетущее непонимание. Ты не знаешь, что он пережил этой ночью. С кем. «Я украл этот момент. Этот шанс. Возможно, единственный.» — пронеслось в моей голове, горько, беспощадно. Я стоял, прижавшись спиной к холодному камню замка, в тени арочного прохода, не в силах сделать шаг вперед. Халат казался слишком тонким, костюм — чужим. Смотреть на тебя, на твое неведение, на твою холодную отстранённость… Это было хуже любого наказания. Потому что я знал, к чему это приведет. К годам молчания. К пустым коридорам Технополиса. К одинокому королю в Кингсленде. К утраченному «мы». Алекс вдруг обернулся. Не к тебе. Его взгляд, лишенный сожалений, нашел меня в тени арки. Он ничего не сказал. Просто посмотрел. Долго. Словно прощаясь. Словно пытаясь запомнить. В конечном счёте ты заметил меня. Моя юная копия. Твой холодный, оценивающий взгляд скользнул по мне, словно сканируя угрозу или аномалию. Ты медленно, с ледяной вежливостью профессионального агента, отделился от тени «Хамелеона» и подошел. Остановился в шаге. Протянул вперед раскрытую ладонь. На ней лежало небольшое устройство — холодный блеск полированного металла, мерцание индикаторов. Мельком замечаю, как на мою руку возвращается собственный Holopad. — Решение проблемы, — твой голос был ровным, лишенный всякой теплоты. — Найдено. Мы вернём тебя в твою временную линию. Я ничего не ответил. Лишь слегка кивнул, опустив взгляд и медленно, смиренно пошел следом, остановившись в паре метров от юного принца. Стоять так близко к Алексу было невыносимой пыткой. Я не решался поднять на него глаза, боясь увидеть отвращение, стыд, или — что хуже — тоску. В голове проносились обрывки ночи: его стон в полумраке, шепот моего имени, судорожное сжатие его рук на моей спине в момент кульминации. Ком подкатил к горлу, горький и тяжелый. Но я не мог не ощутить его взгляд. Взгляд самого Алекса. Он смотрел. Но не на тебя. На меня. Его глаза, синие, прекрасные, лишенные сожалений, буквально прожигали меня. Изучающе. Требовательно. Словно он искал в моих чертах ответ на немой вопрос, или пытался впитать мой образ перед разлукой. В этом взгляде была вся боль, вся сложность, вся немыслимая связь, возникшая за одну украденную ночь. Он молчал. Но его молчание кричало громче любых слов. Всё это было очень тяжело. Однако куда тяжелее стало, когда из открытых дверей «Хамелеона» вышел Он. Доктор Икс. Глава Технополиса. Тот человек, чье место я занял в своём настоящем. Его появление было не просто тяжестью — это было ледяным шоком, парализующим душу. Он возник бесшумно, как призрак. Его высокая, худощавая фигура в белом лабораторном халате поверх белоснежного костюма казалась чем-то неуместным на фоне древних стен и дикого леса. Лицо его было обращено к утреннему свету — резкие, умные черты, глубоко посаженные глаза за стеклами очков, в которых холодно отражалось солнце. Ни тени удивления, ни капли эмоций. Только всевидящий, аналитический взгляд, оценивающий ситуацию, как сложную научную аномалию. Истинный глава Технополиса. — Ситуация… весьма любопытная, — его голос был тихим, но резал слух ледяной точностью. Он медленно подошёл ближе, его взгляд — тяжелый, аналитический — скользил по мне. По чуть помятому темно-серому костюму Технополиса. По халату, накинутому второпях. И наконец… Остановился на бейдже. На надписи моей нынешней должности — его собственной. Его тонкие губы едва дрогнули в подобии усмешки. — Даже… весьма любопытная. Аномалия, порожденная экспериментом. Поэтично. И крайне нерационально. Тем временем ты, моя юная копия, всё так же держал перед собой небольшое устройство — холодный металлический диск с мерцающими индикаторами. Твой голос, обращенный ко мне, звучал достаточно изнурённым, усталость проступала в каждом слоге, в тени, легшей синяками под твоими глазами. Казалось, ты не смыкал век всю ночь, гоняясь за цифрами и векторами, чтобы исправить мою ошибку. Нашу ошибку. — Устройство Технополиса, — ты протянул диск вперед. — Синхронизируется с твоим компьютером. Вычислит точку возврата. Вернет тебя в твою временную линию. Теоретически. Вот так задумано. Я лишь молча кивал, глаза опущены в землю. Соглашался со всем. Один единственный вопрос застрял в горле комом ледяной ваты. Хотелось закричать. Спросить Доктора: «Зачем?» «Почему я?» Мысли спутались в тугой, болезненный клубок из вины, стыда и бессильной ярости. Доктор Икс, словно прочитав мою немую агонию на лице, сделал легкий, почти элегантный жест рукой. — В вашем взгляде, — его голос, низкий и вибрирующий, как гудение высоковольтной линии, разрезал хрустальную тишину утра, — читается вопрос. Нерешительный. Он отошёл на несколько шагов от «Хамелеона», облокотившись на самый край перил. Его взгляд, мертвенно-блестящий за стеклами очков, вновь прилип к моему бейджу. — Будущее… Весьма удивительно… — Пауза повисла неловко, тяжело, густая, как утренний туман над лесом, наполненная невысказанным весом парадоксов. Я сглотнул. Задрожали кончики пальцев, спрятанные в карманах халата. Поднял глаза. Не на его лицо-маску, а на свое искаженное, призрачное отражение в бликующем стекле его очков — растерянное, чужое. Голос, когда он наконец вырвался, был не громче шелеста листьев, чужим, изъеденным трещинами стыда и неуверенности: — Почему? — выдохнул я, слова обжигали губы. — Почему… я? Почему вы отдали это мне? — Моя рука непроизвольно дрогнула, потянувшись к бейджу, к холодному металлу и выгравированному титулу «Глава Технополиса», словно пытаясь осязать нелепость собственной судьбы. Тишина обрушилась, звенящая и гнетущая. Казалось, даже вековой лес затаил дыхание, птицы замолчали. Алекс не шелохнулся, но я физически чувствовал его взгляд — тяжелый, раскаленный, полный немых вопросов и обжигающей близости вчерашней ночи. Ты, моя юная тень, замер с устройством в руке, твое обычно сосредоточенное выражение дрогнуло на миг — уголок губ задрожал, брови чуть сдвинулись. От неожиданности вопроса? Доктор Икс лишь слабо усмехнулся. Его лицо оставалось непроницаемой маской из полированного мрамора. Но в глубине его глаз, за слепящим отражением сосен и восходящего солнца, мелькнуло нечто. Не тепло. Скорее… Ледяное любопытство учёного, рассматривающего интересный экспонат. — Почему ты? — он повторил мой вопрос, и в его голосе впервые зазвучала вибрация — не эмоции, а интенсивной, холодной мысли. Он медленно, с театральной точностью снял очки. Без стекол его глаза предстали во всей своей «красе»: невероятно острые, пронзительные, как лезвия скальпелей. Они буквально впивались в меня, сканируя до молекулы. Он начал протирать линзы безупречно белым, стерильным краем халата — движение ритуальное, отстранённое. — Зная меня, — произнес он наконец, каждый слог отчеканен, как деталь механизма, — ты ещё задаёшься подобным инфантильным вопросом? Сантименты? Поиск высшего смысла? Будущее для меня неизвестно. Однако… Если в потоке вероятностей я остановил выбор на тебе для своего места… Он вдруг замолчал. На его лице появилась лёгкая улыбка — тонкая, лишённая всякого сочувствия, как трещина на льду. — Значит, так было… Эффективнее. Или… Забавнее. И никакой сокровенной, возвышенной причины в этом, — он сделал легкий, презрительный жест рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи, — попросту нет. Он снова надел очки, щит из стекла и стали, возводя последнюю, непреодолимую преграду. Безумие в его словах было в этой абсолютной, ледяной, безжалостной простоте, разящей наповал. Оно обнажало пустоту. Мою. Его. Всех нас. Я был не избранником, которого отбирали из тысячи других. Я был… Удобной деталью. Или минутной прихотью холодного, безумного бога Технополиса.       Спустя некоторое время тишина двора, и без того звенящая после слов Доктора Икса, внезапно взорвалась. Не криком, а глухим стуком тела о землю. Я увидел, как ты, юный Джин, вдруг согнулся пополам, словно получил пулю в живот. Твой безупречный костюм смялся, руки впились в виски, пальцы побелели от напряжения. Из горла вырвался не крик, а хриплый стон. Ты рухнул на колени, корчась, лицо искажено невыносимой мукой. Глаза, еще минуту назад холодно сканирующие окружение, были дикими, полными слепого ужаса и боли. Алекс среагировал мгновенно. Он забыл обо всём. Он бросился к тебе, упав рядом на колени, его руки дрожали, не зная, куда прикоснуться, как помочь. — Что? Что с ним? — Его голос, обычно такой уверенный, был сдавленным, полным паники. Он схватил тебя за плечи, пытаясь удержать бьющееся в конвульсиях тело. — Доктор Икс! Что происходит?! Сделайте что-нибудь! Он же… — Алекс замолк, не в силах продолжить. Доктор Икс оставался недвижим. Он лишь слегка наклонил голову, наблюдая за твоими судорогами с тем же холодным, клиническим интересом, с каким изучал бы редкий образец под микроскопом. Его белый халат был безупречен на фоне происходящего хаоса. — Что происходит? — Я выдохнул, чувствуя, как ледяная волна страха поднимается из живота к горлу. Смотреть на это… На себя, корчащегося в агонии… Было невыносимо. Казалось, боль отражалась в моих собственных нервах, отдаваясь глухим эхом. Доктор медленно перевел взгляд с тебя на меня. Его глаза за стеклами были пустыми. — Всё просто, — его голос был ровным, как скальпель. — Ты умираешь. Нахождение двух идентичных квантовых состояний — двух версий одной сущности — в одной точке пространства-времени вызывает катастрофический дисбаланс. Система воспринимает это как критическую ошибку. Как вирус. Который необходимо… — он сделал микроскопическую паузу, — уничтожить. Слово «уничтожить» прозвучало с леденящей душу финальностью. Оно висело в воздухе, тяжелое и ядовитое. И в этот момент боль ударила и в меня. Не волной, а кинжалом. Острый, белый, всепоглощающий взрыв внутри. Казалось, черепная коробка треснула по швам. Мир перед глазами померк, закрутился воронкой черных искр. Грохот в ушах заглушил твой стон, крики Алекса. Что-то огромное, невидимое и невероятно сильное рвало меня изнутри, разрывая ткани, дробив кости, выжигая сознание. Это была не просто боль. Это было растворение. Стирание. Я не упал — рухнул. Колени ударили о холодную, влажную землю с такой силой, что боль от удара была незначительной на фоне адского пожара внутри. Я согнулся, как ты, руки инстинктивно вцепились в голову, пытаясь сдержать то, что рвалось наружу. Сквозь рев в ушах я слышал собственный хриплый стон, эхо твоего. Мы корчились в унисон, зеркальные жертвы одного абсурдного закона. — Нет! — Это был Алекс. Его крик, полный отчаяния и ярости, пробился сквозь туман боли. Он метался между нами, его руки тянулись то к тебе, то ко мне, не зная, кому помочь, кого спасти первым. Его лицо было искажено ужасом. — Остановите это, Доктор Икс! Доктор Икс наблюдал. Его равнодушие было совершенным, абсолютным. Мы для него были уже не людьми, не аномалиями. Мы были процессом. Очищающим огнем, исправляющим ошибку природы. Его взгляд скользнул по моему бейджу «Глава Технополиса», затем по твоему «Сотрудник 120465». Две версии. Одна должна исчезнуть, чтобы система вернулась в равновесие. Его логика была безупречной и бесчеловечной. Я поднял голову, сквозь пелену боли и темноты пытаясь поймать взгляд Алекса. В его глазах я увидел не только ужас, но и осознание. Осознание того, что он теряет нас обоих. Того, кто был с ним прошлой ночью, и того, кто мог бы быть с ним в будущем. Того, кто украл момент, и того, кто его не получил. Его рука дрогнула, почти коснувшись моего плеча, но тут ты снова забился в припадке, и Алекс рванулся к тебе. Боль снова накрыла с удвоенной силой. Мир сузился до белого шума и всепоглощающей агонии. Картина двора превратилась в хаос, наполненный хрипами, стонами и запахом крови. Кроме нас вокруг не было никого. Алекс метался. Он был как раненый зверь, разрываемый между двумя версиями одного человека, корчившимися в агонии на холодной земле. Его движения были резкими, отчаянными, лишенными всякой королевской грации. Он падал на колени рядом с тобой, пытаясь прижать твое дёргающееся тело, унять конвульсии, вытирая ладонью кровь, хлынувшую у тебя из носа. Потом, услышав мой стон, вскакивал и бросался ко мне, его руки, уже липкие от твоей крови, тянулись ко мне, к моему плечу, к лицу, пытаясь найти хоть точку опоры в этом кошмаре. — Держись… — его голос был сорванным, хриплым. — Пожалуйста! В его безумной панике, в резком повороте, королевский кинжал, всегда висевший у его пояса символом власти и защиты, выскользнул из ножен. Он упал на камни с глухим лязгом, лезвие блеснуло холодным утренним светом, застряв острием вверх между двумя плитами. Всё произошло слишком быстро. Алекс, в очередном порыве броситься от тебя ко мне, оступился. Его нога соскользнула на мокром камне. Он инстинктивно выбросил руку, чтобы смягчить падение. Ладонь с размаху вонзилась прямо на застрявшее лезвие. Раздался приглушенный, влажный звук. Глубокая рана рассекла его ладонь поперек. Кровь хлынула мгновенно — алая, яркая, стекая по лезвию и камням, смешиваясь с росой. Алекс вскрикнул от внезапной острой боли, но лишь на мгновение. Его глаза, дикие от ужаса за нас, метнулись ко мне, потом к тебе. Он словно не заметил раны. Сжав окровавленную руку в кулак, он снова рванулся, оставляя на камнях кровавые отпечатки. Боль от пореза была ничем по сравнению с адом, который он видел вокруг. — Помогите мне, Александр. Голос Доктора Икса, холодный и четкий, как удар льда, прорезал гул в моих ушах. Он стоял, склонившись надо мной. Его безупречная фигура казалась призрачной, размытой в моем сужающемся поле зрения. Боль пожирала все, оставляя только белый шум и ощущение распада. Я видел, как Алекс, услышав команду, сразу же подполз, двигаясь на коленях, преодолевая собственную боль и отчаяние. Понимание читалось в его глазах — понимание, что это единственный шанс. В его окровавленных ладонях блеснуло то самое устройство — холодный металлический диск. Доктор Икс взял его, его движения были быстрыми, точными, лишенными суеты. Он наклонился ниже, его пальцы нашли порт на моем Holopad-е. Раздался тихий щелчок подключения. — Если всё пройдёт хорошо, — голос Доктора доносился словно из-за толстого стекла, — он вернётся в свою временную линию. Живым. — Пауза. Его слова падали, как ледяные иглы. — Всё произошедшее забудется нами, словно сон. Такова плата за нарушение пространства-времени.

«Забудется… Словно сон…»

Сквозь невыносимую боль, сквозь ощущение, что меня рвут на атомы, эти слова достигли моего угасающего сознания. Горькая ирония. Украденная ночь, вина, прощальный взгляд Алекса — все это растворится? Станет просто странным сном? Целая вселенная боли и близости… стертая? Это была не плата. Это было последнее ограбление. У меня отнимали даже память. Даже эту боль. Даже право помнить его. Мир сжимался до тоннеля. Темнота наступала стремительно. Где-то рядом слышались твои хрипы, приглушенные стоны Алекса. И вдруг, в последний миг, прежде чем все погрузилось во мрак, мой взгляд упал на него. На Алекса.

Он был рядом с тобой.

Он склонился над тобой, вытирая кровь, струившуюся из носа, его окровавленная, израненная рука касалась твоего лба с нежностью. Его губы шевелились, произнося что-то, что я не мог расслышать. В его глазах, обращённых к тебе, читалась не только паника, но и… надежда. Надежда на спасение. Надежда на тебя. На того, кто останется. На того, кто, возможно, забудет этот кошмар и сможет… Начать все заново.

Он смотрел на тебя. На свое будущее.

И тогда, в самый последний миг, когда слабый писк запуска устройства слился с нарастающим гулом в моих ушах, я понял. Понял все. Забытье было не платой. Оно было милостью. Милостью для него. Для Алекса. Ему не придется помнить этот ужас. Не придется выбирать. Не придется жить с тем, что одна версия меня умирала у него на глазах, а другая… Другая украла его ночь. Он сможет забыть. И, возможно, у него будет шанс. С тобой. «Прощай…» — мысль была не моей. Она пришла извне. Из тьмы. Из небытия. Или это был шепот самого времени, стирающего ошибку.

И мир погас.

Только последний образ — Алекс, склонившийся над тобой, его окровавленная рука на твоём лице, его глаза, полные боли за тебя и смутной надежды. И абсолютная пустота там, где секунду назад был я.