Альбатрос

Он спит весь первый урок. В середине второго, смутно улавливая что-то о японском колониальном периоде, он просыпается, бездумно перелистывает страницу учебника, и засыпает снова. Даже сквозь сон он чувствует, как Джун Тэ на него обеспокоенно косится с передних парт. Во время обеда Шиын, стараясь никому не попадаться на глаза, уходит в пустующий с начала года кабинет клуба по игре в Го. Здесь всё так же окна криво обклеены радужными ловцами солнца и разноцветным скотчем, в углу свалены школьные стулья, на доске с разметкой примагничены чёрные и белые камни, складывающиеся в пространную фразу: "никогда не поздно стать консьержкой" Диван, на котором раньше спал Хёман, пыльный и завален отсыревшими пледами и декорациями школьных спектаклей. Шиын сгребает на пол чучело орла, систенды, порнографические журналы и костюм японского даймё. Оставляет синюю бархатную занавеску с остатками булавок и бумажных иероглифов от фразы "Выпускной – начало новой жизни!" и заворачивается в занавеску с головой, устроившись на диване. Диван узкий и короткий, так что приходится подогнуть ноги и свернуться в неудобной позе, но так спать всё равно лучше, чем на парте. Шиын понимает, что Джун Тэ за полчаса доложит Хёнтаку о странном поведении друга, Хёнтак выловит Баку с тренировки, и вместе они отправятся на поиски. Но он не успевает об этом подумать, потому что проваливается в муторный беспокойный сон. Спустя полчаса, дверь кабинета открывается, и Баку, сшибая вешалку с нуарными шляпами, громко возвещает: – Ён Шиын! Мы тебя обыскались, ты зачем пугаешь Джун Тэ? Шиын сонно моргает и садится на диване, кутаясь в синюю занавеску и чувствуя, как в шею колюче впиваются булавки. Хумин скрещивает руки на груди и смотрит строго, как будто Шиын – его родной сын, напившийся в дрова и уснувший в коридоре. За его спиной Хёнтак с обеспокоенным взглядом. Джун Тэ поднимает сшибленную вешалку и вешает на место шляпы. – Что происходит? – Хумин садится рядом и внимательно разглядывает Шиына с ног до головы. – Ты чем занимаешься по ночам? – он понижает голос и таращит глаза. – Сексом?! Хёнтак подходит ближе и даёт Баку подзатыльник, на что тот шикает, и снова смотрит на Шиына, который молчит и наблюдает за тем, как Джун Тэ внимательно читает надпись на доске для игры в Го. – Шиын. – Хёнтак бьёт Баку по рукам, чтобы перестал пытаться стянуть с Шиына занавеску. – Ты в порядке? Ты странно выглядишь. Что-то случилось? – Всё в порядке. – Шиын мотает головой. Как будто, если он будет хоть как-то двигаться, им будет сложнее заметить залёгшие под глазами мешки. – Да вот не похоже. – Баку говорит серьёзнее. – Выкладывай. Ты не ходишь к своему другу, не спишь, прогулял обед, лежишь вот в этом притоне. Что-то тут нечисто. – Просто устал. Готовлюсь к экзаменам. – Они ж через полгода. – возражает Хёнтак. – Ещё полгода можно не готовиться. Шиын может с этим поспорить, но у него нет сил. Его, неожиданно, сбивает с толку это искреннее беспокойство, и ему правда стыдно, что он заставляет друзей переживать, и даже ничего не рассказывает. Они не заслужили такого отношения, но если бы в жизни Шиына всё было так просто, то ему не пришлось бы стать шестёркой Чан Хи и отмывать по ночам кровь с бейсбольных бит. – Я посплю до конца обеда, и вернусь на уроки. – обещает он, но видит, что никто ему не верит. Баку хмурится. – Шиын, если у тебя проблемы, то ты знаешь, что мы поможем. Или что-то случилось с Ан Сухо? – Всё в порядке. – опять говорит Шиын, как заведённый, хотя, конечно, ничего не в порядке. – Я скажу вам, если будет нужна помощь. – По моему, – многозначительно говорит Хёнтак, – он держит нас за идиотов. – Упрямец. – закатив глаза, возмущается Хумин. – Партизан! Из тебя ничего не вытянешь. Ты это прекращай, ладно? Возвращайся на уроки. И вот, на. Он достаёт из рюкзака помятую упаковку чипсов из сушёной морской капусты. – Поешь хотя бы немного. Приходи вечером на стадион, поиграем. Ну или мы поиграем, а ты посмотришь. Но не пропадай, понял? – Я приду. – кивает Шиын. "Если Чан Хи не позвонит" Баку ещё несколько секунд внимательно его рассматривает, потом утвердительно кивает, что значит только – я с тебя глаз не спущу, – встаёт и опускает жалюзи на окне. На втором окне жалюзи нет, поэтому всё равно в кабинете слишком светло, но Шиын благодарен за заботу. Хёнтак касается плеча Джун Тэ, но тот кивает ему и задерживается. Когда Баку и Хёнтак выходят, Джун Тэ стаскивает с плеч рюкзак. – Вот. – он осторожно протягивает Шиыну белую картонную упаковку. – Глицинат магния, он же помог тебе в прошлом году. – Спасибо. Джун Тэ улыбается, медлит, а потом вытаскивает из рюкзака целый шуршащий целлофановый пакет, набитый картонными упаковками. – Тут ретинол для костной и нервной системы, тиамин, он для мышц, ниацин для мозговой активности, и ещё он улучшает концентрацию. – он тараторит, перебирая упаковки в пакете, и Шиын вопросительно поднимает брови. Джун Тэ смущённо улыбается и поправляет очки. – Помогает восстановиться после состояния комы. Шиын переводит взгляд на пакет, потом обратно на Джун Тэ. – Ретинол я Таку давал, для ноги. Он сказал, что колено перестало болеть совсем. Раньше у него иногда... В общем, такой набор помогает при лечении. Лучше с его реабилитологом посоветоваться, но тут всё – витамины, так что вряд ли ему повредит. Но поможет быстрее выздоравливать. – Джун Тэ. – Шиын сжимает пакет в руках и кивает. – Спасибо. Ты не должен был. Джун Тэ машет на него рукой, застёгивает рюкзак и говорит: – Приходи вечером, мы давно не собирались все вместе. Будем рады тебя видеть. Шиын кивает, и Джун Тэ уходит. Тепло в груди почти ощутимо, как пробившийся сквозь засоленную землю галофит, и он закрывает глаза, пытаясь представить себя не в этом месте и времени. Всё могло бы быть хорошо. Всё и было почти что хорошо. Он прячет пакет с витаминами и упаковку магния в рюкзак, несколько минут вынимает булавки из занавески, но потом чувствует, что пальцы перестают слушаться, и снова засыпает. Ему мерещится запах хлорки от собственной кожи и одежды, несмотря даже на то, что утром он сорок минут сидел под душем, сдерживая злость и бессилие. Запах впитался, как будто, на клеточном уровне. За секунду до обрыва создания Шиын начинает думать, что сон – его способ сбежать от реальности. Когда он спит, то ничего не существует. Но даже в отсутствии существования мира ему снится, что Сухо больше не дышит и никогда больше не заговорит. ●●● Когда он приходит на стадион, стараясь держаться ровно и пряча руки в карманы большой серой толстовки, на поле Хёнтак учит Джун Тэ выбивать у соперника из рук пистолет. – Самое главное – это кисть, – говорит он, держа руки сосредоточенного Джун Тэ за запястья. – Важно ослабить кисть, если соперник подошёл достаточно близко. Смещаешься с линии огня, размыкаешь сцепленный сустав нападающего. Резким ударом, вот так, смотри. Баку сидит на сине-красных сиденьях возле поля, закинув ноги на спинки передних рядов. Уже стемнело, и высокие фонари замыкают баскетбольную площадку в квадрате искусственного белого света, как гигантскую театральную сцену. Шиын поднимается по рядам и садится рядом с Баку, неплохо имитируя приветственную улыбку. Тот улыбается, почти так же устало, и протягивает ему зелёную бутылку газировки. – Понятия не имею, где Хёнтак научился выбивать у врагов из рук пистолеты. И зачем это может понадобиться Джун Тэ. И, вообще, если у соперника пистолет, самый верный способ – убегать зигзагами. Как ты считаешь? – Да. – Шиын кивает. – Наверное. В меня ни разу не стреляли. Баку шмыгает носом, перекладывает ноги на другую спинку и пьёт газировку. У него растрёпанные волосы и, всё ещё, мешки под глазами. – На Бэк Джин как-то показывал мне, как перезаряжать огнестрел. Нам было лет одиннадцать. – Хумин говорит, отражая взглядом угловой фонарь, и кажется, что у него блестят глаза. – У них в детском доме был какой-то обыск, и один коп, видимо, новобранец или просто идиот, забыл Даево Ка пятый с двенадцатизарядным магазином. Бэк Джин как-то сообразил, как его разобрать и собрать. И хвастался. Он отобрал его у старших, которые пытались стрелять по кошкам. Не знаю, как он их одолел, но фингалом он тоже хвастался. Шиын слушает, глядя на Баку. – Я ему тогда сказал, что нельзя стрелять по кошкам, а он посмотрел на меня, как на идиота. – Баку криво улыбается. – И сказал, что он бы никогда не стал так делать, потому что это – жестоко. Он разобрал пистолет, сохранил себе девятимиллиметровый парабеллум и выкинул запчасти в болото. А парабеллум потом мне на день рождения подарил. Баку усмехается, потирая шею, а потом хлопает себя по коленям. – Пойдём, а то Хёнтак сейчас из Джун Тэ сделает спецназовца. Корея содрогнётся! Если он, реально, пойдёт в полицейскую академию. Хёнтак туда собирается, и что-то мне подсказывает, что Джун Тэ пойдёт за ним. Идём, поиграем немного, хорошие физические нагрузки – залог крепкого сна! Шиын слабо улыбается, и позволяет себе забыться на сорок минут, что они носятся с мячом по площадке. Джун Тэ, и правда, играет неплохо, попадая в корзину с простых позиций. Хёнтак, в основном, занимается тем, что орёт и не позволяет Баку отобрать у Джун Тэ мяч. Шиын символически бегает за мячом, не надеясь обогнать Баку, а Баку громко смеётся каждый раз, когда Шиын машинально херачит со всей силы по мячу в неизвестные направления, если мяч летит ему прямо в руки. Шиын по привычке защищает нос и глаза, и Хумин говорит, что Шиыну надо сходить на психотерапию. Хёнтак обнимает Джун Тэ после каждого забитого мяча. Вне зависимости от того, кто забил. Их голоса отвлекают, физические нагрузки – и правда, неплохой метод, потому что мышцы вскоре устают, и Шиын перестаёт прокручивать в голове все самые худшие исходы ситуации, в которой он оказался. Но, когда они расходятся, всё засунутое в дальние уголки сознания, кажется, сваливается с новой силой. Это как упихать одежду в шкаф ворохом и придавить дверцей. Когда откроешь – тебя завалит. Он идёт по ночной улице, и Ёндынпхо не похож на Каннам, тут меньше людей и меньше электрического освещения, больше мусорных баков, бездомных собак и круглосуточных табачных лавок, но, всё равно, синяя ночь и цепочки оранжевых фонарей напоминают о том, как прошлым летом Шиын выходил с хагвона, в мозгу формулировались только способы решения иррациональных уравнений, и глаза слипались от желания спать, но на обочине возле светофора он видел белый скутер и спортивную куртку. Сухо вскидывал руку, улыбался, и желание спать растворялось в шуршании бирюзовых рукавов и ровном урчании мотора. Рядом с Сухо вообще не хотелось спать, зато хотелось жить. Когда они носились на скутере по ночному Сеулу, выезжая из Каннама в районы Кёнгидо, где было меньше людей и машин, выискивая круглосуточные маркеты и заправочные станции, чтобы купить холодный ред булл, Шиын всегда сидел сзади, как и полагается пассажиру. Сухо надевал ему на голову шлем и показывал рукой за свою спину. А потом, когда Шиын терял бдительность в ощущении скорости и смазанного в чёрно-белые вспышки мира вокруг, Сухо брал его руки в свои и прижимал к себе крепче, чтобы Шиын сцепил пальцы на его животе. Наверное, чтобы Шиын ненароком не свалился со скутера где-то посреди шоссе. Шиын чувствовал, что у Сухо горячая кожа и твёрдые мышцы, и боролся с предательским желанием залезть пальцами под футболку. Он мог себе позволить только слушать удары сердца, отдающиеся ему на кончики пальцев. Иногда он клал голову Сухо на плечо, но всего на пару секунд. Как будто, случайно. Сухо никогда не возражал, а его лица Шиын не мог увидеть. Он думал, что причиной его ухода в индонезийский монастырь для отмаливания грехов станут эти поездки, когда он прижимался ладонями к мышцам пресса Сухо и чувствовал запах травяного шампуня от его волос и шеи. Чувствовал, как Сухо напрягает мышцы, подаваясь корпусом в сторону на поворотах, и цеплялся за Сухо почти машинально, доверчиво обнимая за талию. Но однажды Сухо, ничего не объясняя, сел на сиденье подальше и похлопал по свободному пространству перед собой. Шиын по привычке послушался, и, оказавшись между разведённых ног, глубоко пожалел. Сухо прижался грудью к его спине, вытянул руки с обеих сторон, и Шиын видел вены под его кожей, красиво оплетающие предплечья, и как пальцы лежат на рычагах управления. То, что он видел, было почти слишком, но то, что он чувствовал – было сравнимо со взрывом звезды в самой ближайшей галактике. Сухо касался его ног бёдрами с обеих сторон, и его мышцы казались каменными, а грудью вжимался в спину, и Шиын, конечно, чувствовал слишком много, он чувствовал Сухо всего и везде, как будто в мире ничего больше нет, кроме его сильных рук и горячей кожи. Сухо был ощутимо больше, и как будто нарочно дышал ему в шею, прямо под ухом. Дышал ему в линию челюсти и даже не осознавал, в какой клубок оголённых нервов и возбуждения превращается Шиын. Шиын зажмуривался, но в темноте ему ещё ярче представлялось, что они не на скутере и не посреди Сеула, им в лицо не бьёт речная прохлада Хангана, что они никуда не едут, что Сухо прижимает его к кровати точно так же, дышит в шею, ритмично двигает бёдрами, крепко держит поперёк живота, опуская руку ниже, и прижимает спиной к своей груди, говорит: "Расслабься, Шиын-а" или ещё что-нибудь, что обычно говорят перед тем, как трахнуть. После той поездки Шиын думал, что больше никогда не посмотрит Сухо в глаза. Что он, всё таки, уйдёт в монастырь. Он не справился и дрочил в полной темноте своей комнаты, кусая губы до крови, и умолял собственный мозг остановиться. Ему никогда не удавалось. Он мог совсем немного продержаться в лихорадочном отсутствии мыслей, стараясь воспринимать возбуждение абстрактным и безликим, но кончал всегда со сдавленным стоном и конкретным именем на губах. Сухо-йа. Это было полное поражение. Поражение как проигрыш перед невозможной теплотой тела Сухо, и поражение как болезнь, как поломка в голове. Шиын останавливается посреди дороги и смотрит вверх, вытянув шею. Небо совсем чёрное, звёзды теряются в электрическом зареве неонового города. Он пытается вдохнуть, но горло перехватывает. Поломка в голове никуда не исчезла. Только думать о Сухо теперь было не только стыдно, но ещё и больно. Настолько больно, что хотелось отбить костяшки об асфальт, лишь бы только сконцентрировать боль на физическом источнике. Лишь бы перестать так много думать. Шиыну кажется, что на то, чтобы перестать думать, у него уйдёт вся жизнь. А в следующей жизни он, скорее всего, будет искать Сухо среди прохожих, чтобы снова почувствовать, как может замирать сердце. Чтобы почувствовать столько же непривычных эмоций, настоящих и неподдельный, ярких, как лесной пожар. Может быть, в следующей жизни они не будут бракованными игрушками Вселенной, выброшенными на обочину. Когда он закрывает дверь квартиры и остаётся один, то пишет Ёнъи. ●●● Ёнъи соглашается встретиться, и после уроков Шиын засовывает в рюкзак пакет с витаминами, садится в автобус и едет в Каннам. Они встречаются у Южного автовокзала. Ёнъи стоит возле автомата с кофе и вытягивает за шпильку, просунутую через полоски скотча, купюру из приёмника. Шиын прислоняется к автомату и молча наблюдает, как она аккуратно достаёт обратно свою купюру, а затем и стаканчик с кофе. – Воруешь? – Экономлю! – она прячет шпильку в карман джинс и перехватывает намотанные на руку три петли ремешков, от которых тянутся длинные поводки. Лохматые ретриверы, высунув языки, наворачивают круги вокруг кофейного автомата и дорожного указателя. – А собаки зачем? – меланхолично наблюдая, как особо смелый ретривер грызёт его штанину, спрашивает Шиын. В принципе, Шиын не будет против, если ретривер сожрёт его целиком и избавит от необходимости жить и думать. – Это подработка. Совершенно законная. – Ёнъи свистит двум оставшимся за автоматом ретриверам, и они, развевая ушами, подбегают к ней. – Пойдём, тут кафе есть, куда пускают нас с собаками, я обычно там весь день сижу. Лёгкие деньги! Они идут по нагретой солнцем улице, и постепенно шум автовокзала и шоссе остаются за спиной. Ёнъи пьёт кофе и иногда одёргивает поводок, так что ретриверы, окружив с обеих сторон, следуют рядом. Шиын прячет руки в карманы. Его каждый раз окунает в болезненную ностальгию по прошлому лету, когда он оказывается в Каннаме, но сейчас он с Ёнъи, она грызёт зубами палочку от леденца, и волосы с выкрашенными в розовый прядями бьют её по плечам, так что воспоминания покрадываются к сознанию особенно остро. Перед кафе Ёнъи выкидывает стаканчик и сгрызенную палочку, они заходят внутрь, занимают место в углу и заказывают токпокки. Слева – большое окно во всю стену, по которому разливается жёлтое полуденное солнце. Ретриверы усаживаются под столом и вертят головами по сторонам. – Сокдэ предлагал воровать собак, – говорит Ёнъи. – Но я сказала ему, что с криминалом мы завязываем. Его и так только пару месяцев, как выпустили. – Как он? – вежливо спрашивает Шиын. – Похудел и пытается бросить курить. Мы снимаем комнату в Каннамгу, но хотим накопить на квартиру. Я вот собак выгуливаю, а он чинит байки. Неплохие деньги, вообще-то, не знаю, зачем ему ещё и собак воровать. А ты зачем хотел встретиться? Конечно, она не думает, что Шиын просто соскучился. Он не пытается притворяться, достаёт из рюкзака пакет и придвигает его к ней по столу. Она заглядывает внутрь, шуршит целлофаном и читает надписи на упаковках, нахмурив брови. – Передай это Сухо. – Ты хочешь откупиться каким-то таблетками? – она смотрит на него осуждающе, и Шиын не может с ней поспорить. – Я пока не могу к нему прийти... – Эй! – она пинает его ногой под столом. – Он постоянно о тебе спрашивает. Виделись ли мы, не дерёшься ли ты опять с кем попало, нормальные ли у тебя там учителя. Он сказал, что писал тебе, но ты не ответил, и теперь он ничего не понимает. Это жестоко, нет? Да. Шиын знает, что она права. Он ещё ближе придвигает к ней пакет и упрямо молчит. – Не знаю, что у тебя опять происходит, – она снова хмурится, – Наверное, что-то ужасно серьёзное, раз ты его не навещаешь. Он говорит, что ты правильно делаешь, потому что не обязан возиться с инвалидом. Шиын давится болью и вскидывает взгляд. Ёнъи, очевидно, видит водоворот эмоций, который вызвали её слова, и многозначительно ведёт бровями. Шиын пытается сдержать желание ударить кулаком по столу – просто так, чтобы высвободить накопленную боль, потому что можно бить по столу, стенам, даже по лицам людей, только это ничего не изменит, и, в первую очередь, Шиын сам себя до этого довёл. Добровольно. Он закусывает щёку изнутри. Сухо, серьёзно, так говорит? – Но мне казалось, ты от него ни на шаг не отойдешь. Ты разве не... Я имею ввиду, вы что, поссорились? Шиын качает головой. Он несколько дней договаривался с самим собой, что так лучше, так правильно, это защита и он не может иначе. Но сейчас чувствует, насколько его самовнушение – хрупкая вещь. Он хочет прямо сейчас всё бросить и сорваться в больницу. Сухо о нём спрашивает. Ну конечно, ему не всё равно. От этого ещё хуже и скребёт в горле. Он берёт себя в руки. – Просто передай ему это. И скажи... Нет. Ничего не говори. Просто передай, и пусть проконсультируется с реабилитологом. Она смотрит на него, поджав губы. У неё пронизывающий, цепкий взгляд, и Шиын, серьёзно, думает, что она всё понимает. Наверное, так и есть. Ёнъи кивает, запихивает лекарства в шоппер, и больше не говорит о Сухо. ●●● Ёнъи не пишет сама, и Сухо больше не пишет тоже. Зато звонит Чан Хи, и последующую неделю Шиын снова спит на обеде в кабинете для игры в Го, а клетки кожи у него сохраняют стойкий запах хлорки, который почти не вымывается. В душе, под тёплой водой, он трёт кожу до покраснения, пытается смыть с себя всё происходящее, но запах хлорки не позволяет забыть, что он – в ловушке. Он думает, что так люди и спиваются. Становятся алкоголиками, задвигающими происходящее на задний план, прячут боль в наркотическом тумане. Шиын в тумане уже заблудился, тонет и задыхается. А Сухо ничего не пишет. ●●● Шиын знает, что такое – интуиция. Единомоментный бессознательный вывод. Он основан на воображении и эмпатии, и эти чувства можно игнорировать в силу иррациональности, но, по определению, интуиция основана ещё и на опыте. Поэтому, Шиын не называет интуицией то, что чувствует, открывая уже омерзительно привычную дверь рядом с плакатом о маленьких победах и большом триумфе. Он называет это опытом. Опыт подсказывает, что в этот раз – что-то не так. Он не может пока сказать, что именно – чуть сдвинут замок на двери, как будто его закрыли только что и не до конца. Смазана пыль на ступеньках – не так, как она была смазана раньше. Как будто последние шаги по этой пыльной лестнице следовали не вверх, а вниз. В тренажёрном зале – темно. Но запах сигарет – более стойкий и крепкий, чем раньше. Это опыт, детали, изменения, а не интуиция, но не важно, как это называть, Шиын в любом случае понимает, что ловушка начала захлопываться. Он нарочно медлит и не включает свет. Даёт себе несколько секунд на размышления, потому что эффект неожиданности он уже точно проебал. У него нет никакого преимущества. Он отходит вдоль стены в противоположную от выключателя сторону, собирая на ткань толстовки пыль. Надевает на пальцы кастет. Старается ступать бесшумно, и отходит ещё дальше. Он помнит расположение предметов, по крайней мере, каким оно было в последнее его посещение, и обходит сваленные на полу металлические диски для штанги, ни разу не споткнувшись. Он знает, что темнота мешает не только ему, и ждёт, отказываясь сдаваться первым. Он успевает добраться до стойки с бейсбольными битами и даже взять одну в руку, действуя всё так же бесшумно и совершенно вслепую, когда лампочка под потолком, наконец, загорается, выжигая сетчатку. Он добровольно пожертвовал несколькими секундами, позволив сопернику знать заранее, когда загорится свет, поэтому приходится быстро и усиленно моргать, избавляясь от вспышек и кругов перед глазами, пока зрачки сужаются, адаптируются к новому уровню освещения. Но парню в спортивном костюме, замершему у выключателя, тоже требуется несколько секунд, чтобы найти Шиына взглядом. Впрочем, он быстро его видит – Шиын не успел отойти далеко от двери, – и бросается вперёд. Шиын успевает замахнуться бейсбольной битой. Успевает даже ударить, но парень перехватывает биту рукой. Он выше, шире в плечах и быстрее, но это привычно. Шиын подаётся в сторону, не давая прижать себя к стене, и проскальзывает за спину соперника. Он оставляет биту в руке парня, не пытаясь отобрать её обратно – пустая трата времени, – и бьёт его кастетом в рёбра, плечо, печень, куда только может попасть. Когда парень оборачивается, отшвыривая биту в сторону, Шиын не пытается бежать назад. Так или иначе – догонит. Остаётся только продержаться как можно дольше. Он снова бьёт, теперь по открытому лицу, попадает и видит кровь. Сразу же получает удар по челюсти, сильный и почти способный выбить сознание, но Шиын накрепко сросся с сознанием, возможно, потому, что в каком-то смысле ему нравится чувствовать боль во время драки. Поэтому он не отключается. Несколькими ударами его отбрасывает назад, и скула взрывается болью, но он остаётся на ногах и бьёт в ответ, даже не целясь. Попадает по лицу, в плечо, слышит характерный хруст от удара по носу, и соперник отступает, прижимая руку к лицу. Сквозь пальцы у него стекают струи ярко-красной крови. – Что за план? – тяжело дыша, спрашивает Шиын, наступая, загоняя парня к стене. – Что вам нужно? Избить. Зачем? Чтобы не передумал и не пошёл в полицию? Напугать? Напомнить, что Шиын – слабый? Парень не отвечает, и Шиын только сейчас замечает, что на пальцах соперника – тоже кастет, и больше догадывается, чем чувствует, что у него самого так же залито кровью лицо. Они выглядят, как отражения друг друга в искажённом зеркале. Как иллюстрация устойчивого выражения о том, что насилие – это замкнутый круг. На пол капают крупные красные капли, чернеющие в пыли, и они смазывают их подошвами. Шиын сутулится и наступает, внимательно наблюдая за плечами парня. Как учил Сухо. Ещё Сухо учил убегать. Шиын всегда был способным учеником, но из всех правил бывают исключения. Он наступает, тяжело дышит и сплёвывает кровь. – Так в чём план? – снова спрашивает он, и парень рывком подаётся вперёд. Шиын успевает заметить движение, и удар мажет по скуле, но кастет оставляет рваную длинную царапину. Шиын почти не чувствует, потому что лицо и так немеет от боли. Парень бьёт, в основном, по скуле, вискам, носу, челюсти, прицельно и нарочно. Бьёт так, чтобы оставить заметные следы в тех местах, где их не скроешь. Зачем? Чтобы разозлить? Кого? Шиын всё таки падает, когда получает удар в живот, и парень снова бьёт по лицу, теперь ногой, с размаха, так, что голову отбрасывает и волосы сереют от пыли. Шиын не теряет сознание, хотя дышит хрипло и чувствует кровь на зубах и нёбе, а помещение кажется гораздо больше, чем есть, стены уплывают дальше и дальше, и ощущение, что они на аэродроме. Потом стены сужаются, Шиына снова отбрасывает от удара ногой, и парень, опустившись на корточки, бьёт несколько раз по лицу, придерживая за отворот толстовки и приподнимая. Шиын чувствует, что он на грани, но сознание всё ещё ясное. Парень оставляет на нём отметины, яркие и красочные следы побоев, разорванные царапины, гематомы. Губа кровоточит так, что подбородок заливает кровью. Шиын оценивает повреждения – у него взрывается болью правая скула, висок слева, подбородок под губой. Парень практически пишет на нём послание на языке травм – кому? Когда Шиын чувствует, что один глаз перестаёт открываться из-за слипшихся от крови ресниц, потому что кастетом у него рассечена бровь, то парень рывком его отпускает, напоследок ударяя затылком об пол. И всё ещё молча уходит. Шиын тяжело дышит, выгибая спину и пытаясь понять, в порядке ли рёбра. Но трещины в рёбрах – можно скрыть, поэтому рёбра остались целы. Только лицо превратилось в кровавый авангард. Шиын прикрывает глаза. Парень не сказал ни слова, но Шиын его понял. Потому что как только он заявится в школу, замотанный бинтами и заклеенный обезболивающими пластырями – послание дойдёт до нужного человека. Ещё хуже будет, если он в школу не придёт, потому что тогда Баку притащится к нему домой. Значит, у него нет выхода. Теперь Баку не оставит его в покое, пока не выйдет на Чан Хи. Шиын с трудом поднимается и садится, откинувшись на руки. Постепенно, горячая боль становится ноющей и тупой, пульсируя в лице. Баку выйдет на Чан Хи. А дальше? Это тоже промежуточный этап. Шиын вытирает тыльной стороной ладони рот, и рука пачкается кровью. Интересно, он должен вымыть отбеливателем собственную кровь с пола? Какой же пиздец. Шиын встаёт и плетётся к подсобке. Над грязной раковиной – зеркало, захватанное и покрытое слоем пыли. Не имея желания смешивать кровь на руках ещё и с пылью – как же Шиын ненавидит бардак – он вытирает зеркало предпоследней оставшейся в упаковке тряпкой. Из зазеркального пространства на него исподлобья смотрит окровавленное сломанное отражение. Бровь воспалилась и кровоточит, рассечённые края кожи торчат так, что придётся накладывать шов. Губа опухла сбоку, и масштаб проблемы трудно оценить, пока она залита кровью. Шиын прикрывает глаза, не в силах смотреть на избитое зазеркальное чудовище. Он облокачивается о раковину, чувствуя ноющую тяжесть в мышцах. Он давно не дрался, и отвык от того, как адреналин отравляет сердце, мозг и лёгкие. Избиение обнажает накопленную боль, как будто вместе с кожей рвётся выстроенная эмоциональная защита. Шиын сжимает бортики раковины так, как будто может раскрошить керамику пальцами. Наверное, он хочет сейчас только одного. Он чувствует пустоту вокруг, пустоту там, где могла бы быть шуршащая спортивная куртка и знакомые руки, как будто от одного объятия боль могла бы уйти. Он мог бы уткнуться в грудь, в крепкие плечи, спрятать избитое лицо и ловить дыхание на своём виске, подстраиваясь под ритм. Но у него нет даже этого. И, вообще-то, никогда не было. Шиын трясёт головой, пытаясь привести себя в чувства. Лишь бы они не решили разбить ему не только лицо, но заодно и сердце. Лишь бы с Сухо не случилось то же самое. Шиын поднимает голову, включает воду, и борется с приступами тошноты от ржавого запаха и неприятно-тёплой воды, пока смывает с лица и рук кровь. Кровь смешивается с водой и её почти не видно на грязном дне раковины, когда она завитками исчезает в стоке. Шиын выравнивает дыхание, смаргивает с ресниц розоватую воду, и намешивает в ведре отбеливатель. ●●● Это какой-то карточный домик. Карточный домик из поломанных людей. Шиын чувствует, что понимание происходящего – это первый шаг. Он разберётся, что с этим делать, надо только успокоиться и всё обдумать. Автобус ползёт по улице, выхватывая окнами сине-оранжевые фонари, вывески круглосуточных магазинов и баров, рекламные баннеры и зигзаги гирлянд на деревьях. Все огни сливаются в ожерелья и тонут в чёрной воде Хангана. Шиын прислоняется виском к стеклопакету, и ссадины над бровью касается успокаивающий холод. Избитое тело кажется тяжёлым, кажется иссечённым деревом или склеенными осколками. Впервые за долгое время Шиын чувствует нездоровое, мерзкое удовлетворение – теперь он снаружи такой же, как и внутри. Автобус последний и пустой, так что никто не смотрит осуждающе или испуганно на парня, который выглядит, как будто на него напала стая диких собак. Телефон в руке вибрирует. "придурок навести его" Шиын вздыхает и хочет поставить беззвучный режим, но следующее сообщение сметает к чертям всё его тщательно выстроенное самообладание. "ему стало хуже, он потерял сознание на улице, и уже сутки в отключке" "мне нужно уехать, тем более что меня выгоняют врачи, но ты серьёзно хочешь чтобы он остался один?" Шиын не хочет. Шиын меньше всего на свете хочет, чтобы Сухо остался один. Он едва не падает, плавное движение автобуса вдруг ощущается палубой корабля в шторм, и он хватается за поручень, пытаясь удержать равновесие. Но никакие поручни не помогут ему сейчас не потеряться в ебаном липком страхе, который – как костлявое хищное животное, восставшее из мёртвых. А если он снова впадёт в кому? Снова исчезнет? Всё это повторится, как будто Сухо, который позволяет Шиыну помочь продеть дрожащие руки в рукава кофты, был галлюцинацией при температуре тридцать девять. Шиын лихорадочно соображает. Ёнъи выгоняют врачи, это потому, что часы приёма уже окончены. Его тоже не пустят. По крайней мере, если увидят. Чан Хи временно должен от него отстать. Хотя бы, ненадолго. На одну блядскую ночь он же может оставить его в покое? Шиын сделал, как они хотели, Сондже должен быть уверен, что Шиын не натворит глупостей. На самом деле, он едва ли может думать логически. И тем более забывает о том, что похож на иллюстрацию из учебника по первой помощи пострадавшим при дорожно-транспортном происшествии. Он выскакивает из автобуса, оглядываясь по сторонам, и в лицо бьёт холодный ночной воздух. Пахнет пылью, цветущей вишней и краской. Он понятия не имеет, где находится. Вокруг – темно и тихо, ближайшие фонари слишком далеко. Вокруг шоссе тянутся к небу тонкие сосны с большими кронами, перегораживая половину неба, как колючие облака, и почти не видно высотки города в отдалении. Кажется, он в окрестностях Кванчхона, но не уверен. Автобусная остановка – одинокий остров цивилизации, обведённый контуром светодиодных лент. Впереди – уходящая вниз асфальтированная дорога. Автобус ездит популярным маршрутом, поэтому дорога не совсем пустая, и иногда по ней проезжают легковые машины и грузовики. Шиын ловит машину, вытянув руку, и это занимает преступно-много времени. Ему кажется, что вот-вот взойдёт солнце, начнётся новый день, а Ёнъи напишет, что Шиын опоздал. Наконец, поймав такси, Шиын, кажется, кричит водителю адрес. Адрес больницы он знает наизусть, как что-то, напрочь отпечатанное вдоль нейронных связей мозга. Он почти не помнит, сколько они ехали. Сжав руки в кулаки на заднем сиденье, он смотрит на то, как перед лобовым стеклом болтается ароматизатор ввиде солярного символа с кривыми лучами, и не отводит взгляд. Он почти год приходил в больницу по четыре раза в неделю, так что хорошо выучил планировку здания. Это было машинально, но он может по памяти нарисовать план всего первого и второго этажа в приблизительном масштабе с незначительной погрешностью. Больница в Каннаме – не самое охраняемое место, конечно. Поэтому Шиын прикидывает вероятность на успех, и остаётся с надеждой, что всё получится. Он прячется за мусорными баками с инвентарными номерами, возле задней двери больницы, и смотрит на вход в травматологический пункт, который работает круглосуточно. Спустя жестоко-медленно тянущиеся полчаса, когда Шиын чувствует ветер с запахом фенола и подступающее отчаяние, из дверей выходит охранник и закуривает. Он стоит слишком близко к двери, и Шиын остаётся за баками. Докурив, охранник уходит внутрь, а Шиын прикрывает глаза. Так ведь можно и до утра просидеть на холодном бордюре. Когда виски тяжелеют, и Шиын всерьёз опасается, что уснёт на улице возле стен больницы, как бездомный, из дверей выходит дежурный врач, и – слава всем богам, в которых Шиын готов поверить, – врач отходит от входа, прижимая к уху телефон. Он медленно идёт куда-то в сторону сквера, подбивая обувью гравий, и тихо говорит в динамик. Шиын чувствует себя самозванцем, самовлюблённым подростком или ребёнком, который играет в самурая, но он, действительно, двигается очень быстро и очень тихо. Наблюдая за спиной дежурного врача, он проскальзывает в почти закрывшуюся дверь. Внутри он сразу сворачивает на служебную лестницу, минуя ночного администратора на ресепшн, и поднимается на второй этаж. В коридоре рядом с палатой Сухо тихо, как в царстве мёртвых. Сквозь квадратные окна проникает лунный свет, очень бледный и тоже мёртвый. Шиын пытается перестать думать о смерти. Палата Сухо не заперта, и Шиын тихо давит на ручку, заходя внутрь. По крайней мере, Сухо не перевели в интенсивную терапию, а это уже хорошо. Значит, врачи считают, что реабилитация продолжается. В палате тоже темно, но видно, что Ёнъи провела здесь не один день и заполнила пространство своими следами. На подоконнике – полужившая камелия. Шиын полагает, что Ёнъи украла её во флористическом, но это всё равно очень мило. Рядом с камелией – стопка книг. Подойдя ближе, Шиын вскидывает брови – это учебники по истории и математике для старшего класса. Рядом с книгами – очки с тонкой серебристой оправой. У стёкол бесцветное напыление, и они отражают полумесяц двумя миниатюрными копиями. Над изголовьем кровати криво висит гирлянда из фонариков, в темноте похожая на паутину. Шиын, стараясь не шуметь, находит розетку и включает гирлянду. Пространство вспыхивает, как внутри сломанного диско-шара, и только потом Шиын осмеливается посмотреть на кровать. Сухо спит и дышит ровно. Ресницы оставляют звёзды почти неподвижных теней. В палате снова – кардиомонитор, но он выключен, и на лице Сухо нет кислородной маски и назогастрального зонда. Лицо спокойное и бледное, по нему играют блики гирлянды – розовым и синим, как отпечатки прошлого лета. Шиын садится на стул рядом с койкой. Потом бесшумно подтягивает стул ближе и кладёт руки на простыни рядом с плечом Сухо. Он чувствует себя маньяком, который наблюдает за спящим, но не может отвести взгляд. Он чувствует тепло, запах антисептика, слышит, как тихо гудит электрическим напряжением гирлянда. Ему кажется, что только сейчас с его рёбер кто-то медленно, но уверенно снимает колючую проволоку, которая весь последний месяц давила на грудь. Сухо дышит, у него рефлекторно подрагивают ресницы, и Шиын закрывает глаза, опустив голову на сложенные руки. Сухо дышит, и Шиын почти сразу же засыпает под тяжестью всех последних дней, обрушившихся на плечи. Рядом с Сухо сон накатывает рассветной морской волной, и Шиын не замечает, но дышит с ним в унисон. .