Альбатрос

Ему снится, что синие вьюнки прорастают сквозь руки. Они рвут кожу и переплетают пальцы, опадают лепестками на ладони, потом он опускает взгляд и видит синие цветы на рёбрах. Наверное, они растут из сердца. "Шиын-а" – тонкие пальцы Сухо и медицинский пластырь на внешней стороне ладони, он касается его рёбер, пропуская между пальцами стебли цветов. Он шершаво касается его сердца. "Сухо-йа. Мне жаль." "Ты превращаешься в цветы? Перестань это, Шиын-а" Сухо размытый и призрачный, но прикасается бережно и мягко, так что Шиын не чувствует рвущие кожу вьюнки, но чувствует тёплые пальцы в тех местах, где больнее всего. "Чего ты так боишься, Шиын-а?" "Что бандиты из Союза опять втянут нас в разборки, и ты пострадаешь" "Их нет" "Кого? Бандитов?" "Нас" Шиын хочет ответить, но лепестки забивают горло. Кажется, он давится слезами, а Сухо гладит его по волосам, мягко перебирая чёлку. Сухо гладит его по волосам, а Шиын открывает глаза. На лице Сухо – сине-розовые отсветы, он смотрит совершенно спокойно. Шиын прерывисто вдыхает, как будто, действительно, долго рыдал, давясь цветами вьюнков, а потом моргает, и до него доходит. – Привет. – Сухо улыбается. Он убирает руку, и Шиын перестаёт чувствовать его тонкие пальцы у висков. – Привет. – у него хриплый после сна голос. – Опять не высыпаешься? Разве тут спать удобнее? – Сухо выгибает бровь. Как будто Шиын не пропал с самого начала сентября, как будто не игнорировал его сообщения. – Ты в порядке? – Шиын всё ещё плохо соображает и не уверен, что до сих пор не спит. Он выпрямляется на стуле и чувствует, как затекли плечи и руки от неудобной позы. – Кажется, да. – кивает Сухо. – Вчера я прошёл целых двадцать шагов. Логопед чуть ли не в ладоши хлопал, хотя не понимаю, как это к нему относится. Он меня учит глотать еду и следит, чтобы я внятно разговаривал. – Ёнъи сказала, что ты потерял сознание. Сухо хмурится и отводит взгляд. В его глаза падает свет гирлянды, и он смотрит в потолок. Кажется, что зрачками он поглощает всё пространство, такие они чёрные на бледном лице. – Я пытался потом пройти ещё. Двадцать шагов – слишком мало, что бы там ни говорил врач. Он всё повторяет про большой шаг для человечества, но не знаю, при чём тут это. Какой-то он, видимо, поклонник Армстронга, но мы же не на Луне, а я – не космонавт... – Тебе надо быть осторожнее. – Шиын пытается говорить строго, но выходит похоже на мольбу. – Ты сутки был без сознания. – Зато ты пришёл. – Сухо невесело усмехается. – Я сейчас уйду. Шиын оглядывается на окно – там ещё темно, но небо бледнеет у самых крыш домов и верхушек деревьев. Скоро рассвет. – Ты влез сюда посреди ночи? – спрашивает Сухо. – Погоди ка, тебя же не должны были пустить. – Мне нельзя. – Что? – Тут быть. С тобой. – Почему? – Потому что это опасно. Сухо хмурится. У него морщинка на лбу и глупый взгляд. Шиын хочет его обнять. Он никогда в жизни не хотел никого обнять. – За меня боишься? – догадывается Сухо. Шиын молчит и никак не отвечает. Только смотрит и хочет сказать слишком многое. Он всегда говорил ровно столько, сколько необходимо, и поэтому обычно молчал. Ему некому было сказать что-то большее, чем "оставьте меня в покое". А сейчас он чувствует, что не способен сказать всё то, что хочет. Просто не умеет. – Сухо, пожалуйста. – у него ровный, совершенно спокойный голос. Дрожь бьётся ниже, в груди, как кипяток в чайнике, но не поднимается выше. Шиын контролирует голос. – Ты чего задумал? – Сухо хмурится, почти без усилия подтягивается на подушках и садится. – О чём ты, блять, говоришь? Шиын всё ещё молчит и смотрит. Тогда Сухо делает то, к чему Шиын готов не был – дотягивается до выключателя у стены, и вокруг койки и стула загорается бледный больничный свет от встроенной в стену лампы. Свет не яркий, но его достаточно. Сухо замирает с открытым ртом. Шиын чувствует, как будто Сухо взглядом прикасается к каждой травме, и они заново начинают кровоточить, вскрываясь разорванными сосудами. Он отворачивается, но это слишком поздно. – Что это? – Упал с лестницы. – Ты, серьёзно, будешь мне врать? – у него в голосе не злость. Болезненная обида, горькая смесь разочарования и сожаления. Сухо больно, и Шиын чувствует это по его голосу. Он оборачивается обратно. Смотрит прямо, позволяет Сухо рассмотреть каждую рану, каждый бордовый синяк и ссадину. – Прости. Ты прав. – он сутулит плечи и склоняет голову набок. – Я не хочу тебе врать. Но по-другому нельзя. – По-другому можно. – почти рычаще говорит Сухо. – Ты мне расскажешь, что происходит. Иначе я попытаюсь прямо сейчас пройти самостоятельно весь больничный коридор. А ты будешь смотреть, как меня ловят четыре медсестры и дежурный охранник. Хочешь? – Я сам бы тебя поймал. Ещё до коридора. – возражает Шиын, не меняясь в лице и глядя ровно. Что за чушь. Сухо замирает, таращится на него, а потом смеётся. Коротко и тихо, но Шиыну достаточно, чтобы сгореть в глупом желании упасть лицом ему в ключицы, вплавиться виском в плечо, и долго, долго слушать, как у Сухо бьётся сердце. – Шиын-а, ты ужасно милый. – сообщает Сухо, и Шиын, серьёзно, в шаге от того, чтобы разрыдаться. Он, вообще-то, намного эмоциональнее, чем кажется. – Я пытаюсь тебя защитить. – Это тоже было бы мило, – серьёзно говорит Сухо, – если бы тебя не избили ногами по лицу. "Я хотел бы поотрывать им ноги за такое" – настолько явно читается во взгляде Сухо, что Шиын не может убедить себя, что эта забота ему мерещится в порыве надежды. Сухо, действительно, не всё равно, и никогда не было всё равно, и Шиын обязан это знать и помнить. Именно поэтому Сухо в опасности. Пока ему не будет всё равно, он будет в опасности. – Если я не буду делать, как они говорят, – Шиын старается, очень старается говорить ровно, но голос кроит и разрывает ядовитая злоба, – то они что-то сделают с тобой. Сухо поджимает губы и вскидывает брови. – А я не хочу, чтобы они сделали это что-то с тобой, – он говорит шёпотом, так что Шиын едва слышит. – Сухо. Я серьёзно. Мне нужно уходить. Сухо смотрит, и Шиын чувствует себя на нерушимой цепи его взгляда. Он не может сдвинуться с места. – Ты пострадал из-за меня. Это больше не повторится. – Расскажи мне, что происходит. Шиын смотрит исподлобья. Если он сейчас вывалит на Сухо всё то, что произошло за последний год и продолжает происходить – то будет лучше или хуже? Сухо нельзя сейчас думать об этом, ему нужно восстанавливать собственную жизнь, а не разбираться в обломках жизни Шиына. Но Шиын чувствует, как тяжесть всего пережитого заполняет лёгкие. Он, действительно, не справляется. Он, почти не отдавая себе отчёта, снова кладёт руки на койку, рядом с Сухо, и прячет лицо в сгибе локтя. Он пытается обмануть себя, пытается не думать, что просто хочет, чтобы Сухо снова коснулся его волос. Ему кажется, что руками Сухо забирает боль. У Шиына обрывается сердце, когда Сухо, действительно, это делает. Осторожно касается пальцами лба и перебирает пряди. Так, как будто это естественно, хотя у Сухо всё естественно, он же не знает, что Шиын хочет прикоснуться губами к его рукам. Он лежит так какое-то время, ощущая, как ослабевает тяжесть в избитых конечностях, как ссадины перестаёт обжигать. Он не замечает, что чуть поднимает голову, подставляясь под руку. – Шиын-а, – тихо зовёт Сухо, – Ничего они мне не сделают. Они блефуют. Провоцируют. Почему ты ведёшься, ты же самый умный человек, кого я знаю. Шиын прерывисто вздыхает и поднимает голову – немного, только чтобы посмотреть на Сухо, но чтобы он не убирал руку. Сухо мягко улыбается и смотрит тёплым взглядом. Он опускает руку и гладит его висок костяшками пальцев. Шиын хочет убиться об стену от того, что он прямо сейчас думает. Он хочет опустить голову Сухо на руку, прижаться сильнее, зажмуриться и остаться тут навсегда. Стать статуей плачущего ангела возле кровати Ан Сухо. Сухо всё ещё касается его виска пальцами, как будто проверяет, нет ли у Шиына температуры. Шиын вдруг понимает, что у Сухо совсем не дрожат руки. Он сдаётся. Он отворачивается, отводит взгляд на полуживую камелию, бледнеющую в свете раннего рассвета за окном, и говорит почти шёпотом. Он рассказывает о Союзе, о Бэк Джине, о драке, о Сондже, о том, что он научился бить с кастетом на пальцах, о том, что перестал ходить в хагвон. О том, что Сондже нашёл его и познакомил с Чан Хи. – Я не позволю, чтобы что-то с тобой случилось. Этот год... я понял, что просто больше не позволю. Он замолкает, замерев с вывернутой наизнанку душой, и смотрит ровно и безнадёжно, позволяя Сухо думать что угодно. Сухо молчит и касается большим пальцем его губы. Как в последнюю встречу. Шиын чувствует, что вот-вот разрушится, как гипсовая статуя. Сухо, конечно, рассматривает на свет ссадину. Конечно, он только поэтому мягко и осторожно касается его губ. Когда он касается, ссадина не болит. Только немного, почти приятно жжётся, как будто её можно не только коснуться пальцами. Шиын был бы совершенно не против, если бы Сухо коснулся ссадины губами и даже укусил. Тогда, наверное, ссадина совсем бы исчезла. Тогда, наверное, исчез бы сам Шиын. Он не имеет права думать о губах Сухо на своих. С самого начала он не имел такого права. Он не был уверен, когда конкретно это началось. Сначала, он списывал всё на то, что у него никогда не было друзей. Когда он только пришёл в школу, он уже был поломан родителями, которые не любили ни друг друга, ни его. Поэтому не пытался заводить друзей, выстроив нерушимые границы. А Сухо был первым, кто проявил столько искрящегося тепла, несмотря даже на то, что внутри Шиына была Арктика. Сухо было всё равно, и он касался границ его мира, нагло и бесстрашно. Шиын смотрел на него и ничего не понимал, а Сухо продолжал обнимать его за плечи и касаться просто так, и Шиын шёл за ним, как за маяком в штормящем море. Шиын почти сразу понял, что готов за Сухо умереть. Когда люди Гильсу его похитили, оставив только кровавый след на полу своего логова. Шиын уже тогда знал, что он больше никому не позволит трогать Ан Сухо. И всё это было уже не похоже на дружбу или непривычность. В Ынчжане у него появились друзья, и за них он тоже был готов умереть, но обманывать себя было бы бессмысленно. Шиын слишком много чувствовал, когда просто смотрел на Сухо, и слишком много хотел. Он не был тактильным, но подставлялся под руки Сухо, как будто в них его спасение. Сухо был исключением из всех правил, и Шиын хорошо это понимал. – Шиын-а. – Сухо говорит мягко, как будто боится напугать. Наверное, Шиын сейчас и правда выглядит так, как будто вот-вот сорвётся на истерику. У него следы побоев на лице, разорванная бровь, царапина посередине гематомы на скуле, мешки под глазами от недосыпа и растерянный взгляд. – Ты не думал пойти в полицию? Попросить помощи? – Не в Ёндынпхо. С полицией ничего не выйдет. Мы пытались, но ничего не вышло. – Знаешь, – Сухо убирает руку, и Шиын машинально тянется за его пальцами, но быстро себя останавливает, – Это звучит довольно странно. На всякий случай, Шиын выпрямляется и садится ровно, стараясь, чтобы его мысли не просвечивали сквозь глаза. – Я имею ввиду, зачем им ты? Глупость какая-то. – Я знаю. Я думаю, что им нужен не я. – М? – Тот парень, Бэк Джин. Он погиб, и мы были на похоронах. Но мы не видели тела, и не знаем, как он погиб. У него не было родных. Кажется, самым близким ему человеком был Баку. В любом случае, он исчез. Я думаю, что Чан Хи ему угрожал, когда Бэк Джин начал терять контроль. Я думаю... что Чан Хи не верит, что Бэк Джин умер. Думаю, он хочет добраться до него. Сухо хмурится. Уже почти светло, и его лицо подсвечивает рассветное солнце из окна, делая ещё бледнее, безапелляционно показывая следы месяцев на аппаратах. Но Шиин готов поклясться, что Сухо – самое красивое, что он видел в своей жизни. – Думаю, через меня они хотят вывести Баку. Разозлить, чтобы Баку попытался что-нибудь сделать, и оказался в опасности. Бэк Джин до последнего считался с ним, и, кажется, даже драться с ним он не хотел. Так что, скорее всего, если что-то случится с Баку, то Бэк Джин может объявиться. Если он, конечно, живой. В чём я не уверен. Но если так, то это имеет смысл. Сухо вздыхает, глядя в окно. Кажется, что он хочет сделать что-то или сказать, но не может, и Шиын с тупой болью в сердце представляет, каково это. Хотеть кого-то защитить, но не иметь возможность даже ровно стоять на ногах. Шиын догадывается, ощущая маленький взрыв между сердцем и горлом – Сухо так хочет защитить его? – Сухо-йа. – зовёт он, и Сухо вздрагивает. – Я с этим разберусь. Сухо переводит на него взгляд, откидывает голову и шипит сквозь зубы: – Блять. Почему всё это происходит с тобой? Почему... Я не могу тебе помочь. – Это не важно. – поспешно говорит Шиын. – Тут никто мне не поможет, пока я не разберусь сам. Сухо несколько раз глубоко вдыхает. Грудь под белой больничной рубашкой поднимется и опускается. Шиын вдруг замечает, что у Сухо уже не такие худые руки. То есть, всё ещё худые, но не похожи на обтянутые кожей кости. Кажется, он серьёзно относится к лечебной гимнастике и физиотерапии, и риска мышечной атрофии уже точно нет. Шиын с болезненной надеждой думает, что Сухо много лет профессионально занимался спортом, а ещё он молодой и сильный, поэтому, если он будет стараться, то восстановится очень быстро. Он вспоминает, что в прочитанных миллионах страниц о выходе из комы многократно упоминается важность эмоциональной поддержки. – Сухо-йа. Я приду через пару дней. Не могу часто, это, серьёзно, может быть опасно. Сондже следит за мной. Как будто ему больше делать нечего. Сухо поворачивает голову. Несколько секунд он смотрит очень серьёзно, и Шиыну даже кажется, что он ничего не скажет, но потом он улыбается. – Я буду рад. А сейчас – идём в травмпункт. Тебе нужно зашить бровь. Сначала, Шиын пытается его остановить, но Сухо мотает головой, накидывает поверх пижамы спортивную куртку и сам встаёт на ноги. Шиын таращит глаза и не знает, держать его силой или нет. Его слишком сбивает с толку болезненно-знакомая красно-чёрная куртка. Видеть под ней больничную пижаму – разновидность психологического насилия. – Дай мне эти пыточные принадлежности, они там, в углу, – Сухо машет в сторону окна, и Шиын видит серые костыли. На одном из них намотан разноцветный браслет из полупрозрачных бусин, с подвеской ввиде котёнка. – Я пойду один. Тебе незачем. – Отставить, – сдерживая дрожь в голосе, говорит Сухо, опирается на костыли и решительно выпрямляется. – Движение – это жизнь, Шиын-а, так что мы идём гулять до травмпункта. Тем более, знаю я тебя, с тебя станется вылезти в окно в коридоре и сбежать зализывать раны, пока не начнётся заражение какое-нибудь. – Глупость какая. – возражает Шиын. – Зачем мне вылезать в окно. Сухо тихо смеётся и открывает дверь костылём. Шиын со смесью ужаса и восхищения наблюдает, как он двигается, напрягая мышцы на руках – они, действительно, заметно восстанавливаются и при каждом действии рельефом выделяются сквозь кожу. Шиын всё таки решается, давит в себе все посторонние мысли, и придерживает рукой Сухо поперёк спины, цепляясь пальцами за ткань пижамы под курткой. Сухо шумно выдыхает и секунду смотрит странным взглядом – то ли хочет оттолкнуть, то ли сейчас обнимет, – но потом благодарно облокачивается на руку, переставляя костыли, и поджимает губы. Они идут мимо больничных окон, и коридор уже не кажется таким безнадёжно-мёртвым. Может быть, дело в том, что луна растворилась в небе, а свет стал розоватым, как сухая осенняя трава в пригородных полях. Может быть, дело в том, что Шиын держит Сухо за талию и чувствует тепло его тела, и как он напрягает мышцы под слоями одежды, наваливаясь на костыли, но шагает ровно и высоко держит голову. Они идут медленно, но Шиын готов идти вечно. В травмпункте дежурный терапевт набрасывается с вопросами, как Шиын вообще попал в больницу мимо ресепшена и приёмной, требует номер родителей или опекунов, потом переключается на Сухо и возмущается, какого чёрта тот покинул палату. Сухо сваливает костыли возле кожаной кушетки и садится на неё, облокачиваясь на стену прямо под плакатом со схемой лёгочных путей лисицы, и широко раздвинув ноги, в такой позе не достающие до пола. Шиын старается думать только о том, зачем в травматологическом кабинете понадобился плакат со схемой лёгочных путей лисицы. Не меняясь взглядом, он пережидает справедливые нападки врача с куда меньшим достоинством, чем расслабленный Сухо, но врач, всё же, усаживает его на единственную кушетку, под плакат рядом с Сухо, и рассматривает избитое лицо на свет. – А нет какой-нибудь еды? – мотая головой по сторонам и разглядывая палату, спрашивает Сухо, пока врач вводит инъекцию анестетика. Бровь напоминает о себе острой болью, но Шиын только сжимает губы. – Утром будет завтрак. По расписанию. – лаконично отвечает врач. Он, видимо, устал за ночную смену и сильно не выспался, поэтому не выгоняет Сухо. – Я страшно голодный. – сообщает Сухо. – Эй, я сутки был без сознания! Мне же нужно восполнять энергию. Шиын цепляется за его голос, пока врач обрабатывает бровь гемостатиком и антибиотиком. Анестетик начинает действовать, так что немеет половина лица, но боль ещё пробивается короткими вспышками. – Тебе нужно лежать, спать и избегать стрессовых ситуаций. – устало говорит врач. – Это вы стрессовым ситуациям скажите. – Сухо выразительно косится на Шиына. Шиын смотрит в ответ, распахнув глаза, смотрит прямо и забывает закрыть рот, ищет слова извинения, но игла входит в кожу над бровью, и он не успевает сдержать машинальную судорогу. Морщится и сильно закусывает губу, и в ту же секунду его пальцев, сцепленных на краю кушетки, касается рука. Он сначала думает, что это тактильная галлюцинация от анальгезии, что врач перестарался и вколол лошадиную дозу, но Сухо, на самом деле, крепко сжимает его руку в своей. Шиын снова смотрит на него, почти не замечая перекрывающие свет руки врача на периферии зрения. Сухо едва заметно ему улыбается, ободряюще дёргая уголками губ. Шиын забывает, как разговаривать. Сухо слишком близко, касается плеча, и Шиын чувствует его бедро, пока у него трескается сердце. Он не отрывает взгляд, как будто в их зрительном контакте – смысл всех прошлых и будущих реинкарнаций. Сухо поглаживает его костяшки большим пальцем, не отпуская. Шиын и не думал, что избитая кожа на костяшках ещё может что-то чувствовать. Сухо не отпускает, пока врач не перерезает полигликолидовую нить. Шиын смотрит, пока на зашитую бровь не клеят пластырь. Наверное, это всё, что у них есть. Сухо держит его за руку, пока Шиыну зашивают разбитую в мясо бровь. Наверное, это всё, что досталось им от Вселенной. Несколько минут они так и сидят под плакатом со схемой лёгочных путей лисицы. А потом пальцы Сухо исчезают, и Шиыну кажется, что он только что получил самый приятный в его жизни химический ожог на руке. Сухо снова смотрит на врача и говорит: – Доктор, ну, может, хотя бы чипсы? Пока я не свалился в голодный обморок! Шиын чувствует себя так, как будто лопнули лески, которые держали его всё это время в ровном положении. Он опускает плечи и бессильно кладёт голову Сухо на плечо, закрывает глаза и выдыхает. – Шиын-а, – в голосе слышно, что Сухо мягко и обеспокоенно улыбается, – Ты в порядке? Ещё где-то болит? Шиын не может ответить, потому что в трахеи опять – солнечный блик. "Когда ты меня держишь за руки, – думает он, задыхаясь антисептиком и любовью, – у меня ничего не болит" ●●● Сообщение от Ёнъи приходит около полудня – когда начинаются приёмные часы. "ты влез ночью к нему в палату и сидел до утра?" "ты наконец не разочаровываешь" "это даже романтично знаешь" "ну как в сказке про принцессу в башне" "он уговорил врача пустить его на какую-то целебную гимнастику в бассейн" Гимнастика в бассейне не остаётся только словами Ёнъи, потому что Сухо присылает фото. У него мокрые волосы липнут к лицу, он делает селфи, высунувшись на плиточный бортик, так что видно обнажённую шею и плечи, и улыбается. Он поймал в кадр троих пожилых женщин в разноцветных спортивных купальниках с надувными кругами и нарукавниками, которые занимаются аэробикой в воде за его спиной. "моя компания на ближайшие недели" "я два раза чуть не утонул но они меня спасали" "они сказали что я очень милый юноша" "боюсь, они передерутся если мне потребуется искусственное дыхание" "шиын-а ты бы сделал мне искусственное дыхание?" Шиын борется с параноидальной глупой мыслью, что Сондже каким-то фантастическим образом получил доступ к его аккаунту и читает переписку, потом борется с нахлынувшим желанием сделать Сухо искусственное дыхание, и отвечает, печатая онемевшими пальцами: "искусственную вентиляцию лёгких делать должен специалист, это не так просто, как кажется" Шиын вспоминает уроки первой медицинской помощи в средней школе, и как одноклассник, которому он сделал повязку на голову, посмотрел на него очень серьёзно и сказал: "надеюсь, если меня собьёт машина, то не ты окажешься рядом". Повязка сползала ему на глаза и торчала обрывками бинтов во все стороны. Шиын кое-как пережил тот позор, но повторять не хотелось бы. "а я не специалист" – отправляет он. "уверен, эти женщины тоже, но они полны энтузиазма" – отвечает Сухо. И отправляет ещё одно фото. На нём он стоит возле бассейна, в ярком свете и чуть зеленоватый от хлорированной воды, а вокруг него улыбаются все три женщины и машут надувными кругами. На фото Сухо видно по пояс, у него выделяются рёбра и впалый живот, но Шиин не может отвести взгляд и перестать думать, что Сухо стоит на ногах. Скорее всего, он выкинул из кадра костыли, но он выглядит очень уверенным, показывая знак мира и улыбаясь в камеру. Шиын против воли очень тихо смеётся. И сохраняет оба фото. ●●● В понедельник Шиын собирается в школу дольше планируемого. Чтобы не выбиться из графика, он поставил будильник на полчаса раньше, но, всё равно, опаздывает. Он меняет пластырь на брови, морщится и старается не смотреть на ровный аккуратный шов. Рана не воспаляется и почти не болит, но придаёт Шиыну удивлённое выражение лица. Удивлённое и воинственное. Он вскрывает упаковку пластырей, раскладывает их на полочке перед зеркалом и смотрит на своё отражение. Если заклеить каждую ссадину, то лицо превратится в аппликацию. Он зачёсывает пониже чёлку и оставляет ссадины на всеобщее обозрение. Это лучше, чем привлекать ещё больше внимания пластырями. Шиын вынужден признать, что эту партию он проиграл. Чан Хи получит то, что хочет. На мосту перед школой Хёнтак демонстрирует акробатические возможности, залезая на сетчатый забор. Джун Тэ стоит рядом и обеспокоенно смотрит вверх. Забор опасно шатается и звенит металлической сеткой, а Джун Тэ, кажется, готовится Хёнтака ловить. – Шиын, – Джун Тэ оборачивается, и Шиын прекрасно видит момент, когда он замечает ссадины. На лице появляется беспокойство, и он подходит ближе, машинально протягивая руку. За его спиной Хёнтак падает с забора, отряхивается и тоже подходит. Шиын уворачивается от руки, кивает им и оглядывается. – Что случилось? – Хёнтак, нагнувшись, рассматривает пластырь на брови. – С кем ты подрался? – Не знаю. Он не здоровался. – Шиын смотрит прямо. Ситуацию можно было бы назвать вышедшей из-под контроля, но он притворяется, что знает, что делает, и поэтому, технически, контролирует ситуацию. – Как это произошло? У тебя шов? – Джун Тэ обеспокоенно заглядывает ему в лицо. – Я расскажу. Где Хумин? Хумин обнаруживается в следующую секунду, прямо за спиной. Не заметить его невозможно, потому что он хлопает Шиына по плечам и обнимает сбоку. – Выдвигаю соблазнительное предложение, – говорит он, всё ещё обнимая Шиына и не замечая лицо, – Прогулять последний урок. Половину класса заберут на репетицию спектакля, так что нашего отсутствия и не заметят! Превосходный план побега... – Баку... – начинает Хёнтак, но Баку уже и сам замечает. – Твою мать, Шиын! – обернувшись к нему достаточно, он отпускает его плечи и рассматривает на вытянутых руках. – Если скажешь, что упал с лестницы – я тебя выкину за забор! Что это такое? Шиын аккуратно убирает руки Баку, поправляет рюкзак, вдыхает и говорит: – Кое-что происходит. Это касается тебя. – Пока что это касается, как будто, в основном тебя, – нахмурив брови, возражает Хумин, – И касается, по меньшей мере, кастетом. – Я расскажу. После последнего урока. Прогулять последний урок, как ни надеялся Баку, не получается, потому что на репетицию отправляют оба их класса в полном составе. Шиын полагает, это для того, чтобы сократить количество ответственных за них учителей, которых в школе и без того не хватает, и чтобы собрать все классы в одном помещении, оставить под присмотром сонного замдиректора по учебно-воспитательной работе, и на полтора часа о них забыть. В актовом зале они поднимаются на самый верх по зрительским рядам, в угол справа от проектора, и некоторое время наблюдают, как внизу на сцене двадцать энтузиастов спорят о том, кому достанется позорная роль дерева при дворе Кёнбоккуна. Хёман в центре энтузиастов орёт громче всех, и Шиын подозревает, что роль дерева достанется тому, кто слабее в рукопашном поединке. – Глаза радуются. – говорит Баку, поглядывая на сцену и вытаскивая из рюкзака четыре пастеризованных молочных коктейля. – Там сейчас будет драка. – озвучивает подозрения Шиын. Хёман отламывает спинку от картонного трона, украшенного искусственными цветами, а остальные девятнадцать энтузиастов бегают вокруг в попытках остановить вандализм. – Вмешаемся? – разминая запястья, ведёт бровью Хёнтак. – Пока не будем. – качает головой Баку, и отворачивается от сцены. – Шиын, выкладывай. Они достаточно далеко от сцены, поэтому могут говорить тихо и слышать друг друга. Деревянные панели на стенах тут покрыты разноцветными кривыми граффити и облеплены засохшими жвачками. Под потолком, рядом с отверстием для проектора, нарисован глазастый гриб с подписью: "при пожаре включить радиохэд крип". Шиын откидывается на спинку кресла. Кресла старые, пережившие, кажется, день принятия Конституции, и пахнут плесенью. – В начале сентября я встретился с Сондже. Он рассказывает о встрече с Сондже и Чан Хи, о том, что Сондже и Чан Хи угрожают Сухо, о том, как он отмывает кровь после драк в подпольном тренажёрном зале, и как в последний раз его поймал незнакомый парень из людей Чан Хи. – Он не сказал ни слова. Но бил по лицу. Намеренно. Он хотел, чтобы кто-то увидел. Я думаю, это попытка разозлить тебя. – Меня? – вскидывает брови Баку. Шиын кивает. – У меня не так много друзей. Джун Тэ и Хёнтак, – он кивает на них, – им незачем. Как и я. Как и Сухо. Но ты – другое дело. – Почему? – Из-за Бэк Джина. Баку становится совершенно серьёзным. – Бэк Джина больше нет. – он говорит так, как будто ему больно от каждого слова. – Я так не думаю. Джун Тэ вздрагивает и роняет упаковку с коктейлем, Хёнтак удивлённо вскидывает брови. Баку смотрит на Шиына так, как будто раньше никогда его не видел. – Что ты несёшь? – Думаю, перед тем, как ты победил Бэк Джина, он потерял контроль над Союзом. И Чан Хи, вероятно, ему угрожал. Так что, Бэк Джин мог инсценировать свою смерть. Как Кен Кизи. – Это ещё кто? – Писатель. – Шиын, не дождавшись понимания во взгляде, терпеливо поясняет. – Автор романа "Пролетая над гнездом кукушки". Он работал в психиатрической лечебнице и добровольно испытывал на себе ЛСД и мескалин. По программе ЦРУ. Его потом несколько раз арестовывали за хранение марихуаны. А в шестьдесят пятом он бросил грузовик в скалах у Тихого Океана, и оставил записку: "Океан, я всё таки тебя одолею". Все решили, что он погиб. Но он умер только в две тысячи первом. Понимаете? Джун Тэ несколько раз кивает, одновременно с ним Хёнтак качает головой. У Баку всё ещё слегка стеклянный взгляд. – Ты думаешь, – Хумин сглатывает, кашляет, и говорит уже ровнее, – Что На Бэк Джин притворяется, что умер? – Мы не видели тело. – отвечает Шиын. – Я не уверен, но это единственная причина, по которой я могу быть нужен Чан Хи. Твой отец теперь живёт в Дэчоне. Тебя им сложнее шантажировать. Меня – легко. Но они понимают, что ты попытаешься мне помочь. И, вероятно, попадёшь в ещё одну их ловушку. Как я в тренажёрном зале. Но зачем им ты? – Отомстить? – Чан Хи не станет мстить школьникам просто так. Это глупо. Ему нужен Бэк Джин. Если ты попадёшь в их ловушку, то... – Бэк Джин попытается меня спасти? – Баку неуверенно трёт шею, невидяще глядя в сторону сцены. – Чёрт. В голове не укладывается. Шиын, а ты фантаст! Бэк Джин живой, Чан Хи какой-то... Если бы я тебя не знал, то подумал бы, что ты бредишь... – То, что Шиын говорит, – Джун Тэ кивает ему, – похоже на правду. – Да когда ж это всё закончится, – стонет Хёнтак, сминая в руках пустую упаковку от молочного коктейля. – Видимо, когда Чан Хи доберётся до Бэк Джина. – Хватит. – Баку трясёт головой. – Хватит говорить так, как будто он жив. Он умер. Иначе где он всё это время прячется? – Да где угодно, – мрачно говорит Хёнтак. – Да не может этого быть. – Баку прячет лицо в ладони. Шиыну кажется, что он сейчас заплачет или начнёт доламывать спинки плесневелых кресел. – Это только теория. – говорит Шиын. – Важнее всего, чтобы ты сейчас ничего не делал. – Что? – Они хотят, чтобы ты что-то сделал. Но нельзя. Я разберусь. – Это как? – скептически уточняет Хёнтак. – Вызовешь на бой Чан Хи? – с ужасом спрашивает Джун Тэ, распахнув глаза. Шиын качает головой. Он, пока, и сам не знает. Когда он хочет ещё что-то сказать, рядом с их сиденьями возникает Хёман. Он стоит в проходе и придерживает отломанную спинку трона, как трофей. На спортивном костюме ошмётки искусственных цветов. – Просто к сведению, – сообщает он, – Я буду играть Мон Рёна. – Поздравляю. – не глядя, говорит Баку. – Иди отсюда. – Хёнтак приподнимается с места. Хёман отступает на два шага, но выглядит всё ещё решительно. – Возражений нет? – Нет у нас возражений. – говорит Хёнтак. – Играй, кого хочешь. – То-то же. – погрозив им пальцем, довольный Хёман спускается обратно на сцену. Энтузиасты опасливо пытаются забрать у него спинку трона, но он отмахивается и приделывает её на место сам. Получается криво, но энтузиасты на всякий случай отходят подальше и не мешают. – Баку. – Шиын говорит твёрдо. – Подождём. Придумаем, что делать. Но пока – нельзя реагировать на провокацию. Баку откидывается на спинку, запустив руки в волосы, и тяжело выдыхает. – Нет. С этим надо что-то делать, нельзя же... – Мы сделаем. – упрямо кивает Шиын. – Но не сейчас. Потому что "что-то" может только всё ухудшить. Последующие дни Баку, кажется, пытается за ним следить. Он приходит в их класс на каждой перемене, караулит Шиына перед школой и после, настаивает на совместных обедах. Он генерирует план за планом: напасть на Чан Хи; попытаться ещё раз отдать в полицию фотографию вырванной страницы с актами продажи краденых байков; избить Сондже – больше для поднятия боевого духа, чем для хоть какого-то результата; объединиться со всеми школами Ёндынпхо и устроить ещё одну драку с Союзом. Шиыну удаётся убедить Баку ничего не делать. Ему даже удаётся избежать его преследований ночью, и скрыть звонки Чан Хи. В тренажёрный зал он спускается, каждый раз, с чувством, словно за ним следят. Но, если за ним и следят, то больше не нападают. ●●● Он приезжает в больницу в Каннаме, как только гематома под губой меняется с ярко-красной на серо-фиолетовую. Гемоглобин в свернувшейся крови распадается, и, постепенно, лицо перестаёт быть похоже на карту галактик. Сухо, конечно, всё равно смотрит пронизывающе внимательно, как только Шиын его находит в зале для занятий физиотерапией. Сухо смотрит, сначала, в глаза, быстрым и неприкрыто-радостным взглядом. Только потом он рассматривает остатки повреждений, и тогда Шиын не уверен, что понимает эмоции в его глазах. Обстановка в зале нарочито жизнерадостная. Разноцветные плакаты на стенах, стильные полочки с расставленными по ним книгами и фигурками зверей. Тренажёры чем-то напоминают спортивные, но ещё очевиднее то, что они – только копии, и ни один пациент здесь не в силах поднять даже гриф от штанги. Внушительнее всего – беговая дорожка. Сухо выключает её, как только Шиын заходит в зал и осматривается. Вообще-то, Шиын не уверен, что Сухо можно бегать, если он всего две недели назад даже ходить мог с трудом. Но режим дорожки настроен на минимальную скорость. А ещё, бег нужен для улучшения кардиоваскулярной выносливости, Шиын понимает, но всё равно сердце сжимается, когда он смотрит, как Сухо обессиленно садится на остановившуюся ленту дорожки и несколько раз моргает, слово у него темнеет в глазах. Сквозь окна – синий вечер, и в зале в такое время пусто. Нет реабелитолога и кинезитерапевта, и вообще хоть кого-то, кто может помочь, если Сухо потеряет сознание. Шиын понимает, что есть только два варианта. – Твой врач одобряет нагрузки? – спрашивает, подходя ближе. – Или ты сбежал? – За мной тут постоянно следят. – усмехается Сухо, проводя рукой по взмокшему лбу. – Сбежать не получается. Наверное, он большую часть времени проводит в этом зале. Шиын невольно смотрит на открытые плечи – он старается называть свои действие исключительно анализом состояния Сухо. Но он едва ли может сосредоточиться на состоянии хоть чего-то вокруг, когда Сухо запрокидывает голову и пьёт воду. У него дёргается острый кадык. – Я бегаю не больше минуты. – говорит он, снова глядя на Шиына. – Нужно восстанавливать лёгкие. И я уже совсем не падаю. Шиын не уверен, что это – правда. Сухо тяжело, напряжённо дышит, но старается это скрыть. Он кажется почти расслабленным, проводит по волосам и улыбается, вытягивая ноги. Шиын садится рядом с ним на ленту беговой дорожки. – Хотел поблагодарить за витамины, которые ты мне передал. – улыбнувшись, Сухо чуть касается его плеча. – Ёнъи сказала, откуда они. Врач одобрил, и у меня после них голова перестала кружиться. До этого кружилась, как будто я в вертолёте падаю. – Это от Джун Тэ. – кивает Шиын. – Я ему скажу. Он будет рад, что помогло, в прошлом году он давал мне магний... Сухо настораживается, и Шиын осекается. Потом понимает, что так звучит ещё хуже, и всё таки говорит. – У меня была бессонница. Сухо смотрит на него, повернув голову, и Шиын не может посмотреть в ответ. Потом Сухо, ничего не говоря, берёт его руку – Шиын вздрагивает и не сопротивляется – и чуть задирает рукава толстовки, рассматривая костяшки. Шиын позволяет, потому что ссадины уже побледнели и затянулись новой кожей. – Покажи бровь. Шиын поворачивает голову и послушно показывает. Два дня назад сняли швы, и остался красноватый шрам. Шиын отводит взгляд, потому что не справляется, и не сразу замечает, что Сухо больше не смотрит на бровь, а смотрит ему в глаза. – Как ты? Это сложный вопрос. В нём слишком много одновременных вопросов. Ты всё ещё убираешь места преступлений? На тебя больше не нападали? Решил, что делать с Чан Хи? Как отреагировал Хумин? Ты высыпаешься? Шиын не может ответить на большинство, и пожимает плечами. Говорят, что статистически, реальность – отстой. Он не хочет в этом признаваться, он ненавидит статистику. – Шиын, не вынуждай меня заставить тебя раздеться и показать рёбра. – говорит Сухо, нахмурив брови. Шиын смотрит на него, прямо в глаза, замкнутый в его взгляде, запутанный в себе. Смотрит, чуть подавшись назад, пытаясь так противиться силе притяжения. – Я больше не дрался. – борясь с дрожащим голосом, отвечает Шиын, и гонит как можно дальше возникшую фантазию о том, как Сухо заставляет его раздеться. Сейчас он значительно слабее даже Шиына, но, несомненно, Шиын бы проиграл. Он уже давно проиграл. – Хорошо. – кивает Сухо. – Идём в общий зал? Там можно взять чего-нибудь поесть, а ещё там телевизор. Он, правда, без звука, но как-то же люди раньше смотрели немое кино, да? Он поднимается, и его немного ведёт в сторону. Свободная футболка скрывает торс, но Шиын знает, что Сухо всё ещё болезненно-худой, и его тело кажется ломким и нескладным, неустойчивым. Он машинально хватает Сухо за плечо, помогая восстановить равновесие. Сухо не смотрит ему в глаза и тихо выдыхает. – Всё нормально, я не собираюсь падать в обморок. – отстраняя его руку, он выпрямляется и уверенно ведёт плечами. Он быстро восстанавливает мышцы рук – Шиын почувствовал это, когда держал его, – но всё ещё теряет координацию. Шиын молчит, кивает и идёт чуть впереди, позволяя Сухо спрятать ненадолго выражение лица. Шиын хочет, он очень хочет сказать, что Сухо не должен прятать от него свою слабость, что, даже если он всё таки соберётся падать в обморок – Шиын поймает. Но ловить – это одно, а сказать – совсем другое. Шиыну не хватает смелости. Когда они направляются к выходу, Сухо задерживается. Всего на пару секунд, но Шиын сразу же оборачивается. Сухо прячет баночку с таблетками в карман спортивных штанов и смотрит спокойно. – Что это? – Я только вышел из комы. – проглатывая таблетки, пожимает плечами Сухо. – У меня таблеток – целая аптека. Не обращай внимания, идём. Шиын понимает, что Сухо говорит правду, но его беспокоит тон. А ещё то, что Сухо двигается нервно, как будто чего-то боится или от кого-то скрывается. Но это тоже объяснимо, он, очевидно, загоняет себя нагрузками. Они выходят в коридор – на этом этаже совсем пусто, только светят лампочки в потолке и тихо гудят системы кондиционирования. В вендинговом автомате Сухо берёт сэндвич с кимчи и вишнёвую колу. Шиын ненавидит вишнёвую колу, но Сухо уверяет, что Шиын ничего не понимает в гастрономии. Шиын выразительно на него смотрит и берёт себе холодный чай в банке. – Ты смотри, никого! – Сухо восторженно обводит рукой ряды неудобных металлических стульев перед телевизором. Телевизор старый, и изображение рвётся серо-чёрными линиями помех. Шиын даже не понимает, что на экране. Кажется, какое-то кораблекрушение. – Как в кинотеатре. – говорит Сухо, когда они садятся на самый последний ряд. Перед ними – пустые спинки в круглых равномерных отверстиях. В зале уже погасили общий свет, только в углах неярко светят настенные лампочки и флоурисцирует ярко-зелёная схема эвакуационных выходов. Сероватые искусственные деревья в темноте кажутся пятнами и отбрасывают кружевные тени. – Ничего не понимаю. – с любопытством глядя в экран телевизора, говорит Сухо и хмурит брови. – Вроде это какая-то документалка про Тихий Океан, но, готов поклясться, в прошлой сцене был Кракен. Кракенов же не бывает, да? – Да. – Шиын откидывается на спинку кресла и расслабленно кладёт руки между коленей. Как будто они, и правда, в кинотеатре на последнем ночном сеансе, а не в больничном коридоре. – Это мифический головоногий моллюск гигантских размеров. Его описали исландские моряки. – Во, вон они, да? Моряки. Исландские, наверное. – внимательно наблюдая за беззвучной картинкой на экране, где, и правда, появляются люди в одежде морского флота, говорит Сухо. – Интересно, что они говорят? Видимо, обсуждают этого гигантского моллюска. Сухо сидит, высоко согнув ноги в коленях и поставив на сиденья переднего ряда. Он шуршит упаковкой сэндвича и пытается озвучивать диалоги моряков. Шиын опускает плечи. Он только сейчас понимает, что всё время, пока он в Ёндынпхо, он находится в ожидании удара. И всегда готов бить в ответ. Но в полумраке больницы, глядя на беззвучный экран и пиксельные сероватые морские волны, бьющие о борт парохода, расходящиеся пенными шапками, он чувствует, что не ждёт нападения. Сухо иногда касается его плечом. У него тёплая кожа и твёрдые мышцы. Шиын чувствует себя таблеткой аскорбиновой кислоты, брошенной в стакан с водой. Растворяется, тает, а по рукам, шее, лицу его мягко и щекотно гладят пузырьки воздуха, ускользающие вверх. – Моряки больше боялись не самого Кракена. – говорит он, откидывая голову на спинку стула. – А водоворота, который возникает при быстром погружении Кракена на морское дно. – Эй, Шиын-а, – зовёт Сухо, и Шиын понимает, что уже несколько минут он не слышит, что тот говорил. Его накрывает усталость, а ещё – исчезает бессонница. Почему-то, рядом с Сухо бессонницы нет, как будто Шиын в безопасности. – То, что ты мне писал. – мягко говорит Сухо. – Ты писал... ну, ты помнишь. Сообщения, пока я был не тут. Я хочу сказать кое-что. Шиын не замечает – или не хочет замечать – что сползает чуть ниже и кладёт голову Сухо на плечо. Он прикрывает глаза. В темноте ему вдруг становится почти не страшно. Между сном и реальностью – только тогда он смелеет. Как будто здесь не может случиться что-то плохое. – Тебе не обязательно тут со мной сидеть. Всё изменилось и уже не так, как было раньше, так что, я пойму. – спустя долгую паузу, говорит Сухо. Шиын чувствует, что он слегка касается пальцами его колена. Не прогоняет, а, наоборот. Хотя и не держит. Просто обозначает своё присутствие, как будто вверяет в руки Шиына свои собственные травмы. Шиын всё ещё пугающе смелый на границе между сном и больницей с беззвучным телевизором, и он отвечает почти шёпотом. – Я не хочу уходить. Я не хочу никуда уходить. Пальцы Сухо на колене сжимаются, он проводит ладонью по ткани джинс, а потом убирает руку и выдыхает. – Шиын-а. – он говорит медленно. – Ты спишь? Не спи, смотри, какая там здоровенная чайка. – Это не чайка. – почти не глядя, возражает Шиын. – Это альбатрос. – Кто? – Буревестник. Раньше считалось, что альбатросы переносят души моряков. Поэтому убить альбатроса было большим грехом. – Красиво. – где-то над головой кивает Сухо. – В следующей жизни я хочу стать альбатросом. – шепчет Шиын. А может быть, ему это уже снится. Сухо говорит ещё что-то, а потом треплет Шиына по плечу. Шиын смутно улавливает что-то о том, что скоро перестанут ходить автобусы, и ему пора возвращаться. Но у Сухо тёплые руки и мягкий голос. В этой жизни Шиын не может позволить себе что-то большее, чем лежать головой на его плече. Чувствуя, как в руках Сухо успокаивается уставшее сердце. Может быть, в следующей жизни. ●●● Один раз он почти просыпается, когда Сухо двигает плечом. Кажется, он снова пьёт таблетки. Шиын хочет спросить, что это, всё же, такое, и всё ли в порядке, но проваливается в сон, не успев проснуться. Ему слишком спокойно. Наверное, он теряет бдительность, но ему этого хочется, очень хочется – ненадолго перестать ожидать удара. Потом ему кажется, что Сухо касается губами его лба. Шиын уверен – почти – что это сон. Он прерывисто вдыхает и прячет лицо у Сухо на плече. Просто для того, чтобы чувствовать ближе, потому что даже во сне ему нужно это напоминание. Что Сухо рядом. Что больше не нужно писать сообщения, чтобы представить, что Сухо отвечает. Кажется, Сухо что-то тихо говорит ему в висок. Когда Шиын окончательно просыпается, то в зале светло. Горит электрическое освещение, схема эвакуационных выходов выцвела и стала монохромной, а за окном – бледный рассвет. Шиын чувствует, что Сухо чуть склонил голову и лежит виском в его волосах. Он дышит неспокойно и немного неровно, и сразу же просыпается, стоит Шиыну пошевелиться. Сонно моргает, морщится, и Шиын видит, что у Сухо всё ещё расфокусированный взгляд, пока он, как будто механически, достаёт из кармана баночку и выпивает две таблетки. Шиын не успевает заметить название. Ему требуется ещё минута, чтобы совсем проснуться. Он оглядывается по сторонам, но в больнице тихо и пусто. От этого она кажется ненастоящей. Как необжитое пространство или декорация. Как будто в мире – апокалипсис, и они с Сухо прячутся в больнице, оставшись последними выжившими. Сухо опускает ноги и вытягивает под стулья, разминает шею и щурится, как кот. Берёт с пола банку с остатками вишнёвой колы, пьёт, а потом усмехается, облокотившись локтями на колени. – Кажется, врачи решили сделать вид, что не заметили нас. Ты не опаздываешь? Я пытался тебя разбудить, но ты спал, как убитый, и я тоже уснул. Шиын с удивлением замечает, что в неудобной позе на жёстком стуле он выспался гораздо лучше, чем за всю неделю до этого. Сухо смотрит на него, повернув голову и наклонившись вперёд, улыбается и снова щурится. Как будто он тоже выспался впервые за месяц. – Выходной. Я поеду на утреннем автобусе. – Шиын трёт лицо, а потом задумчиво смотрит в экран телевизора. Там идёт какое-то популярное утреннее шоу. Почему-то, помех стало меньше, чем было ночью. – У тебя какой-то решительный вид. – замечает Сухо, чуть коснувшись его плеча. – Ты чего? – Моряки боялись не Кракена, – медленно говорит Шиын, – а водоворота. Я думаю... Он снова трёт лицо, вздыхает, а потом смотрит на Сухо. Он и сам ощущает, что у него решительный вид. – Думаю, я могу создать водоворот. – Это как? – Больше не хочу, чтобы мной управляли. – качает головой Шиын. – Я дам отпор. Он кивает самому себе. В конце концов, нельзя вечно жить в страхе. Может быть, в следующей жизни он станет священным буревестником, но в этой – он всё ещё вынужден бороться. .