Альбатрос

Рассуждая логически, проще всего – поговорить с Баку. Из всех, кого Шиын знает, Баку может предоставить больше всего информации. Но Шиын опасается, что Хумин загорится деятельностью и наделает глупостей. Он эмоциональный и вспыльчивый, Шиын знает эти его черты характера и обязан считаться. Поэтому, в школе он всё так же убеждает Баку пока ничего не предпринимать. Поэтому, для начала он ещё раз просматривает страницы Бэк Джина в социальных сетях. В инстаграме у него скрыты отметки на фото – вероятно, глава Союза запретил отмечать себя на фотографиях, что совершенно логично. Если бы Шиын руководил толпой самых отмороженных людей из старших классов четырёх школ, организовывал воровство мотоциклов и шантаж поддельными документами, то тоже бы запретил отмечать себя на фотографиях. В профиле – только профессиональные снимки с церемоний вручения наград за успехи в учёбе. Его социальные сети – стерильные. Так ничего не добиться. Шиын закрывается в клубе по игре в Го, поправляет радужный скотч на окне и смотрит на диван. Диван начинает вызывать отвращение, потому что он слишком много дней спал на нём, задыхаясь запахом хлорки и собственным бессилием. Шиын вспоминает импровизированную лекцию отца о том, что для борьбы с депрессией важна смена обстановки. Шиын не уверен, что у него когда-то была депрессия, и точно уверен, что её нет сейчас, но отворачивается от дивана и открывает дверь большого шкафа у стены. В шкафу пыльно и тепло, на верхних полках свалены обломки папье-маше, гипсовые головы научных деятелей и половинка глобуса, внутри которой – высохшая ветка яблони. Шиын залезает в шкаф и садится, прислонившись к боковой стенке и упираясь ногами в противоположную. Изнутри стенка шкафа обклеена выцветшими рекламными плакатами с улыбающимися кореянками. Одна из выцветших кореянок подмигивает и обнимает гигантскую электроплитку. Шиын никогда не видел, чтобы кто-то так сильно радовался электроплитке. Вокруг плакатов – наклейки с блёстками и стикеры с надписями от руки. Шиын молча смотрит на стенку, собираясь с мыслями. Наверное, можно было бы поговорить с Чхве Хёманом – он осведомлён и владеет почти любой информацией, но Шиын не горит желанием связываться с ним. Тем более, процесс поиска усложняется тем, что нельзя привлекать к себе внимание. Нельзя, чтобы кто-то – к примеру, Сондже – понял, что Шиын начал противодействие. Шиын откидывает голову на фанерную стену и прикрывает глаза. Вспоминает разговор с Баку ночью перед баскетбольным полем – Бэк Джин рос в детском доме, и им было одиннадцать, когда в детском доме произошёл обыск. Интересно, насколько сложно выяснить адрес детского дома, зная только, когда там был обыск. Насколько часто происходят полицейские обыски в детских домах? Шиын листает статьи в интернете, сужая поиски до ближайших районов. Выписывает в заметки адрес – добираться полчаса на метро. Строит маршрут. Дверь кабинета открывается – Шиын в серьёз подумывает повесить на неё несанкционированный замок. Баку несколько секунд разглядывает Шиына в шкафу и молчит. Потом подходит и садится на корточки, тоже читая надписи на внутренней стенке. На одном из стикеров иероглифы: "Если бог забирает лучших, то я буду жить вечно" – Ну и чего ты? – наконец, спрашивает Баку, глядя на Шиына слегка опасливо. – Уединяешься? Шиын утвердительно кивает. – А почему в шкафу? Шиын пожимает плечами и убирает в карман телефон. Если Баку не отстанет, то сегодня он по адресу не поедет. Нельзя подвергать Баку опасности. Ему и самому не следовало бы светиться возле детского дома, где когда-то жил Бэк Джин, это может спровоцировать Чан Хи. Но он же, серьёзно, не следит за ним круглосуточно. – Меняю обстановку. – расплывчато отвечает Шиын. – Какой-то ты загадочный. – Баку продолжает его разглядывать. – Задумал что-то? – Нет. – врёт, бесстрашно глядя в цепкие глаза Баку. – Не верю ни единому слову. Шиын едва заметно вздыхает. – Я вылезаю. – предупреждает он, взглядом прося Хумина подвинуться. Баку послушно отодвигается, и Шиын вылезает из шкафа, тщательно отряхивая пыль с рукавов. – Шиын. – Баку преграждает ему дорогу и смотрит серьёзно. – Ты забыл, что мы друзья? Шиын молча смотрит, как по коже Баку переливаются отсветы от окна – бледно-сиреневый, бирюзовый, золотистый. Он пытается проанализировать психологическое состояние Хумина – но не может. Тот взлохмаченный и привычно-улыбчивый. Шиын не может разглядеть за отсветами ловцов солнца, за улыбкой и лохматой чёлкой – что у Баку за душой. – Я больше не хочу ждать, пока они придумывают нам новые проблемы. – наконец, говорит Шиын. – Мне, тебе, Сухо, всем нам. – Будешь драться? Шиын качает головой. Потом отводит взгляд и всё же говорит: – Не сразу. Придётся. Но не сейчас. С Союзом нельзя драться, в этом нет никакого смысла. Нужно посадить Чхве Чан Хи. В тюрьму. Желательно, лет на двадцать. По крайней мере, пока мы не окончим школу и не сможем уехать куда-нибудь в Сеул. – И как? – Баку напрягается. – Слушай, ты же можешь сдать полиции их подпольный зал, там же, как ты сам сказал, всегда кровь, наверное, они там какие-нибудь бои на деньги устраивают, или просто разборки... – Нет. – Шиын досадливо качает головой. – Может быть, кого-то поймают, если я так сделаю, но не думаю, что выйдут на Чан Хи. А если выйдут, уверен, Чан Хи выкрутится. И будет знать, что я пошёл против него. У меня нет права на ошибку. Нужны однозначные доказательства. – И как ты собираешься их добыть? Давай побьём Сондже. – угрожающе ухмыляется Баку. – Я позову Хёнтака... Шиын снова качает головой. – Мы пока не будем никого бить. Но я кое-что придумал. Только нужно выждать время. Когда Сухо выпишут. – он прерывисто вздыхает, но берёт себя в руки. – Не сейчас. Если сделать что-то сейчас и если не получится – Сухо пострадает. Прости. Но я не могу им рисковать. Баку смотрит на него долгим взглядом. Очень проницательным и понимающим. Шиын одновременно убеждается в двух вещах, первое – Баку перестанет кидаться грудью на амбразуру, потому что, кажется, он понял значимость. Второе – если Бэк Джин жив, то Баку убьётся, но найдёт его. Поэтому Шиын больше ничего не говорит. Они идут в столовую, и Шиын старается казаться нормальным. То есть, не меньше, чем обычно, это значит – мало говорит и совсем не улыбается. Но, по крайней мере, не засыпает с открытыми глазами. ●●● Вокруг здания детского дома, кажется, осень наступает быстрее и безжалостнее. Когда Шиын выходит из метро – на незнакомой улице идёт слабый дождь, смывая яркие цвета магазинных вывесок, рекламных плакатов и дорожных знаков. Здесь даже воздух холоднее, и Шиын застёгивает молнию на толстовке. Он сверяется с навигатором и идёт вдаль от проезжей части. Улица поднимается вверх, давит маленькими домами справа и слева, а потом круто уходит вниз, и здесь асфальт расходится трещинами, залитыми бензиновыми лужами. На деревянных дверях домов – полосатые оградительные ленты, пожелтевшие уведомления о выселении, яркие листовки ночных клубов и бледные – религиозных сект. Воздух пахнет благовониями, и вскоре Шиын видит, что выходит к территории маленькой католической церкви. Дождь сгущается, как будто серые облака сосредоточены вокруг крыши, оконченной деревянным крестом. Крест на фоне блестящего серого неба кажется чёрным. Шиын выключает навигатор и идёт вдоль покрытого белой краской кирпичного забора. Внутри, между забором и зданием с крестом на крыше, плотно растут деревья, тоже сероватые, хотя это клёны, и им полагается быть красными и оранжевыми. Но здесь всё – серое. Шиын находит вход – ворота с коваными листьями и цветами, покрытыми бронзовой краской. Ворота закрыты – видимо, церковь открывается только во время службы. Хорошее место, если хочешь спрятаться. Шиын уходит от ворот дальше вдоль забора и видит, как сквозь белую краску поверхность забора выбита или потрескалась, оголяя старый кирпич внутри. Шиын использует неровности забора как лестницу, подтягивается на руках и спрыгивает на обратной стороне. Становится, как будто, тише. В замкнутом забором сквере сереющие клёны осыпались на землю, покрыв её мокрым шуршащим ковром. Шиын крадётся мимо клёнов, чувствуя, что ноги в лёгких кроссовках промокли. Выходит к невысокому зданию с гафрированной крышей и маленькими окнами – ни в одном не горит свет. Проходит дальше и оказывается возле самой церкви – она теряется побеленным кирпичом высоко в небе. Вблизи церковь кажется больше. Шиын отчётливо ощущает, что ему тут не место. Как будто в следующую секунду из-за поворота выйдет призрак монахини и сообщит, что Шиын проклят до конца своих дней. Он ёжится, решительно сутулит плечи – так он чувствует себя больше и уверенней – и заглядывает внутрь церкви. Почему-то, первым ему в глаза бросается орга́н, хотя он стоит в самом дальнем углу – орган возвышается к потолку рядами духовых труб, а вокруг него – бронзовые подсвечники. В церковь проникает уличный свет – ровными белыми полосами сквозь узкие окна. В полосках света – пыль и завитки свечного дыма. Уже после органа Шиын видит несколько витражей – красно-зелёных, схематично изображающих неизвестных ему мучеников. Он не знает, чего ждёт от своего присутствия здесь, но подходит к органу и перелистывает несколько страниц в потрёпанной тетради, оставленной на чёрно-белых клавишах мануала. На страницах – ноты, написанные от руки, с карандашными пометками. Почерк кажется Шиыну знакомым. Он уже видел эти маленькие иероглифы, как будто специально написанные так мелко, чтобы их было почти невозможно прочесть, не прилагая усилий. Он и не ожидал, что так быстро подберётся к правде. Впрочем, это всё ещё ничего не значит. Шиын обещает себе не делать поспешных выводов. Он отходит от органа, спускаясь с бокового нефа, и шагает вдоль рядов деревянных скамеек. На спинках – гравировки ввиде винограда. Скамейки – копии друг друга, но взгляд всё же цепляется за что-то инородное почти в последнем ряду. Там лежит спортивная синяя куртка, и Шиын подходит, приподнимая её и рассматривая. Куртку он раньше не видел, и размер у неё стандартный. Но игра в детектива затягивает, поэтому Шиын выворачивает карманы куртки. И вздрагивает, когда на мраморный пол падает что-то металлическое, звонко ударяется и закатывается под соседние ряды. Шиын опускается на колени и шарит руками под скамейками, чувствуя пыль на коже, и хватает то, что выпало из кармана. Поднимает и рассматривает в геометрических белых лучах света. Свет матово отражается от поверхности – это пистолетный патрон. Девятимиллиметровый, насколько Шиын может понять. – Парабеллум. – говорит он сам себе, хотя это совсем не обязательно так. Но он почти уверен. Он осторожно прячет патрон в тот же карман, откуда его взял, кладёт куртку на место и выходит из церкви, ощущая спиной пустые взгляды витражных мучеников. ●●● Возле заброшенного кинотеатра – никого, только бездомная собака, похожая на волка, гоняет по асфальту голубой целлофановый пакет. Шиын сверяется с картой в интернете – на ней здание обозначено как кинотеатр "Поднебесье", который закрыт на реконструкцию. На неопределённый срок. Звуки ночного города остаются за слоями бетонных стен и кирпичных заборов, вокруг кинотеатра – тихо. Но изнутри, едва слышно, играет музыка. Шиын больше ощущает вибрацию от басов, чем слышит саму мелодию. Он поднимается по ступенькам, проходит сквозь стеклянные двери и обнаруживает ещё одну дверь, металлическую – когда Сондже привёл его сюда первый раз, дверь была открыта. Сейчас она плотно закрыта, но замка нет, и она поддаётся, когда Шиын толкает её. Его окунает в мир звуков, потому что он едва ли что-то видит в темноте, избитой отблесками стробоскопов. Зато музыка играет почти оглушительно. Видимо, стены здания покрыты минеральной ватой или звукопоглощающими панелями. Шиын пересчитывает факты – на спутниковых картах бара нет, здание официально заброшено, звукоизоляция, информированность Сондже об этом почти несуществующем месте. Наверное, это точка для отмывания денег или даже проще – место сбора или встреч, которые должны оставаться тайными. Шиын не бывал в клубах раньше, но предполагает, что гостей встречают хостес на каблуках. В "Поднебесье" хостес нет, но свободно пройти к барной стойке тоже не получается. Шиын, собственно, на это и не рассчитывал, и, прежде чем охранник отделяется от темноты стены слева от двери и подходит, Шиын оценивает обстановку. Над баром – светильники ввиде медуз, бармен не общается с посетителями, а посетители – с барменом, они, в основном, сосредоточены в сигаретных облаках вокруг пластиковых столов, большинство – неразличимая толпа на свободном пространстве, выделенном стробоскопом, как танцпол. Откуда-то из-за толпы бьёт по барабанным перепонкам музыка, обозначая наличие недешёвого звукового оборудования. – Вход по брони. – коротко говорит охранник, он высокий и высвечен неоновыми огнями, так что кажется ненастоящим, как будто кожа у него – металл или пластик. У него слегка расширены зрачки и нервозные движения. Шиын быстро окидывает бар взглядом и встаёт возле выхода, оставляя себе пространство для двух-трёх шагов в стороны, но не позволяя отрезать себя от револьверных дверей. Затем переводит взгляд на руку, которой охранник его касается. Ведёт плечом, сбрасывая руку. – Мне нужно поговорить с Чхве Чан Хи. Он не ожидает, что охранник ахнет и вежливо проводит его к главе Союза, Шиыну это и не нужно. Но он следит за направлением расширенных зрачков, за машинальным и беззвучным взглядом. Охранник секунду смотрит на лестницу вниз – её почти не видно в клубах сигаретного дыма и электрических огнях, она скрыта за барной стойкой. Персонал – бармен и две официантки с татуировками на руках – эту лестницу не используют. Охранник снова смотрит на Шиына и снова берёт его за плечо. – Его здесь нет. – говорит охранник, сильнее сжимая плечо Шиына. – Я понял. – Как тебя зовут? – подозрительно спрашивает охранник, и Шиын ожидал, что интерес к его личности появится после вопроса о Чан Хи. Это риск, но Шиын оценил его заранее. Теперь он почти наверняка знает, где искать Чан Хи, когда дойдёт до основного этапа. Это риск, который он использует как отвлекающий манёвр. Пусть лучше Чан Хи беспокоится о том, зачем Шиын искал его и приходил в подпольный бар, чем о том, зачем Шиын бывает возле церкви и детского дома. Он снова сбрасывает руку с плеча, и тогда охранник пытается взять его за отворот толстовки. Что он собирается делать дальше, Шиын может только догадываться – возможно, потащит к шестёркам, чтобы выяснили, что за школьник интересуется делами Союза и знает имя Чан Хи. Возможно, просто собирается выкинуть на улицу. В любом случае, Шиыну не нравятся прикосновения, и он подаётся корпусом назад, так что охранник хватает рукой воздух. На пластиковом неоновом лице это оставляет отпечаток раздражения. – Стоять. – говорит охранник, Шиын видит движение плечом – и снова уворачивается. Удар приходится о стену, звенят браслеты на руках, но звон тонет в громкой музыке. Шиын снова отступает, в другую сторону, одним шагом уходит от удара. Он видит, что охранник теряет терпение, уже не раздумывая о том, что правильнее сделать с обнаглевший подростком, а только пытаясь отомстить за отшибленные о стену костяшки. Шиын плавно подаётся назад и знает, что дальше отступать от выхода нельзя, и пинает пустой стул в ноги охраннику. Тот не спотыкается, но замирает. Шиын проскальзывает в металлическую дверь, едва сдерживает желание разбить в стеклянную пыль револьверные панели с жёлтыми линиями, и, оказавшись на улице, бегом спускается по ступенькам и за первым же поворотом сворачивает. Охранник, конечно, его не догоняет. Шиын проходит несколько кварталов и ловит такси. Пока он едет домой, стараясь не уснуть в машине, то думает, что должно произойти, чтобы жизнь, наконец, стала такой, какой она должна быть в семнадцать лет. Он должен сдавать экзамены, готовиться к поступлению в университет, читать книги, играть в баскетбол, ходить в караоке, ездить на скутере. Вместо этого он пытается избавиться от постоянной угрозы. И должен будет драться, ломая кости и получая травмы. Наверное, чтобы его жизнь стала проще, должен наступить конец света. ●●● Конец света так и не наступает. Наступает конец октября, поросший хризантемами и сухой розовой травой. Шиын ещё три раза приходит в церковь, один раз – открыто, во время службы, и несколько часов сидит на скамейке, слушая проповедь священника о важности сохранения семейных ценностей. Ему немного неловко слушать о священности брака, но он терпит, стараясь не думать о том, что он всю жизнь проживёт один и, вероятнее всего, станет одиноким социопатичным биохимиком с подозрительным прошлым. Это если его всё таки не посадят. Или не убьют. Бэк Джина он не встречает ни на службе, ни в те два раза, что влезал на территорию тайком – ранним утром и почти ночью. Он вообще никого не встречает, как будто церковь исчезает для остального мира, как только заканчивается воскресная служба и опускается крышка на мануалы орга́на. У него почти нет времени на то, чтобы попытаться найти другое возможное место, где прячется Бэк Джин – или мог бы прятаться, Шиын всё ещё не до конца уверен, что тот, вообще, жив. Большую часть ночей он проводит в тренажёрном зале. Ему пришлось купить новую упаковку тряпок для мытья посуды – это ужасно его злит. Зато к запаху хлорки и отбеливателя он почти привыкает. Это тоже злит. Почему он должен привыкать к отвратительным вещам? Больше всего ему не нравится, что галерея в памяти телефона становится похожей на криминалистическую сводку. Но, всё равно, фотографирует тренажёрный зал каждую ночь, что вынужден в нём проводить, и фотографии – кровь, бейсбольные биты, грязные эластичные бинты – всё это кажется извращённым декадансом. Шиын давно привык к тому, что его жизнь стала декадансом, а ещё он привык выжидать, поэтому он справляется. А ещё – потому что Сухо встречает его в больнице взъерошенный после тренажёрного зала, и Шиын видит, как Сухо всё увереннее двигается, как проходит дрожь, которая поначалу казалась пронзительно-вечной. Улыбка Сухо всё меньше напоминает битое стекло. Поэтому Шиын справляется. В Каннам он приезжает раз в неделю, иногда – два. Он понимает, что Сондже не ночует в походной палатке у больницы. Тем более, что больница в Каннаме. Сондже, всё таки, не совсем больной. Первый испуг прошёл – отчасти, кажется, Шиын перестал так бояться ещё после встречи и травмпункта. Наверное, это снова была сила притяжения. Он оказался рядом – даже слишком близко – и уже не мог отойти. Он заметил, что медсёстры иногда забывают сообщить ему о том, что приёмные часы окончены, и тогда он мог задержаться на ночь, потому что автобус ходит только с пяти утра. Он подозревал, что Сухо каким-то образом договорился с медсёстрами и персоналом. В любом случае, Шиын не возражал. Он брал учебники с собой, ночевал на диванчике в коридоре, и, каждый раз, высыпался лучше, чем за целую неделю в своей съёмной квартире с ортопедическим матрасом. Утром Сухо будил его с мокрыми после бассейна волосами, и тогда Шиын переставал думать о конце света. Один раз Шиын совпадает по времени с Ёнъи, и ему кажется, что небеса, наконец, решили подарить ему один спокойный день, похожий на прошлое лето. Ёнъи приезжает вместе с тремя ретриверами, поэтому её не пускают в здание больницы. – Сумасшедшие порядки. – говорит она, когда Сухо и Шиын встречают её возле входа в сквер. Она стоит, скрестив руки, под предупредительной табличкой. Табличка прямоугольная и ярко-красная, на ней изображён лес и огонь, и подпись: "Убедительная просьба, не допускать возгорания на парковой территории" И огромными иероглифами: "Штраф девяносто тысяч вон" Пока Шиын рассматривает табличку, Сухо садится на корточки и гладит одного из псов, который обнюхивает его руки и охотно подставляется под прикосновения. Шиын стоит, наблюдая, как два других ретривера прыгают вокруг него. – Я притворилась слепой, сказала, что я без своих собак никуда. Но это не сработало. – Ёнъи раздражённо взмахивает рукой. – Ретриверы же могут быть поводырями, да? – Могут. – кивает Шиын. – Но не только порода является единственным определяющим фактором. Ещё физическая подготовка и отсутствие агрессии. И ты не похожа на слепую. – А что мне надо было делать, в столбы врезаться? Я попробовала, но они сказали, чтобы я прекратила паясничать. Это просто ущемление. – Собакам нельзя в больницу. Это общепринятое правило. – Дурацкое правило. – говорит Сухо, поднимая голову и щурясь от солнца. – С собаками там было бы повеселее. – И они воспитанные. – возмущается Ёнъи, а Сухо коротко шипит и улыбается, когда ретривер легко прокусывает его за ладонь. – В сквере полно белок. – говорит он. – Наверное, собаки будут их ловить. Интересно, поймают? – Сам ты будешь их ловить, – фыркает Ёнъи. – А собаки умные, и ерундой не занимаются. Шиын тоже садится на корточки, осторожно гладит ретривера между ушами, и тот виляет золотистым хвостом. Шиын не сразу замечает, что Сухо поднял голову и смотрит на него, рассеянно улыбаясь. – Они не кусаются, Шиын-а. Шиын прячет руки в карманы и встаёт. В сквер они всё таки идут, и в тёплом вечере на каждом ответвлении тропинки прогуливаются пациенты и персонал, поэтому Ёнъи вместе с ретриверами уходит вглубь, подальше от людей. Шиын и Сухо идут следом за ней, стараясь не спотыкаться о собак, которые при всём своём воспитании носятся вокруг, стремясь оборвать поводки. Белок они не ловят, но пытаются перегрызать хризантемы. – Я, наверное, заведу собаку. – говорит Сухо. – Добермана. И назову его Тайсон. – Мне больше нравятся кошки. – признаётся Шиын. Вообще-то, у него никогда не было ни собак, ни кошек. Его родителям хватало сына, заводить ещё существ, о которых придётся заботится, они никогда не стремились. Шиын запомнил только, что, когда он был маленьким и гладил бездомных собак – его ругали и заставляли мыть руки три раза подряд, а один раз отправили на вакцинацию против бешенства. Поэтому кошек он любил больше. Они не давали себя гладить, так что не приходилось потом отмывать руки до покраснения кожи. – Если завести щенка и котёнка одновременно, – говорит Сухо, глядя на Шиына и склонив голову, – то они подружатся. Я видел такую документалку. Так что можно и кошку, и собаку завести. И тренировать их, чтобы дом, например, защищали. Шиын не уточняет, имеет ли ввиду Сухо, что они заведут их вместе. Слишком идиллическая рисуется картина. Шиын давно приказал себе не рисовать идиллических картин, и, в принципе, ни на что не надеяться. – Я вот хочу завести шиншилл, – говорит Ёнъи, когда они садятся на скамейку в глубине парка. Здесь нет трансформаторных будок, только фонтан, засыпанный строительным песком. Они садятся, притворяясь, что любуются фонтаном, и делают вид, что не замечают, как Сухо тяжело дышит и замедляет шаг последние минуты дороги. Шиын почти уверен, что, когда Сухо отстал на пару шагов, он пил таблетки. Скамейка по самую спинку тонет в оранжевых хризантемах и розовой траве. – Они же дикие. – говорит Сухо, вытягивая длинные ноги и одёргивая край футболки под спортивной курткой. – Шиншиллы. Провода погрызут. – Ага, Сокдэ то же самое говорит. – Ёнъи морщит нос. – Он, по моему, вообще боится животных. Говорит, рыбок заведём. Аквариумных. – Рыбки не погрызут провода. – замечает Шиын. – Да они вообще ничего не делают. – говорит Сухо, закидывая обе руки на спинку скамейки. – Плавают и всё. С ними и не поговоришь. – А с шиншиллами ты о чём поговоришь? – прищурившись, спрашивает Шиын. – С кем угодно проще поговорить, чем с аквариумными рыбками. – Некоторые заводят пауков. – замечает Шиын. – Не, пауков я боюсь. – Сухо таращит глаза и, вытягивая руку чуть дальше, перебирает кончиками пальцев по шее Шиына, сзади под затылком, так что Шиын не может вдохнуть, как будто он и сам – аквариумнай рыбка, выброшенная из аквариума. – У них всего слишком много. Восемь лап, восемь глаз. Жуть. Перебор же. – И не поговорить с ними. – скептически замечает Шиын, лишь бы не молчать. Когда он молчит, то ощущает руку Сухо на шее в два раза отчётливее, и приходится прикусить щёку изнутри. – Вот именно. Сухо усмехается и снова щекотно перебирает пальцами. Шиын смотрит на него, повернув голову, не уворачивается и старается погасить внутреннюю дрожь от прикосновений. Наверное, Сухо так изображает паука, выползшего из террариума, но у него ласковые руки. Это сбивает с толку, и Шиын, на всякий случай, никак не реагирует. Только смотрит Сухо в глаза, но там – тёпло-оранжевый закат. Иногда Шиын не понимает, зачем Сухо его касается. До того, как Сухо появился в его жизни, он ненавидел прикосновения, поэтому не научился их анализировать. – Пауков тоже не хочу. – трясёт головой Ёнъи. – Они с шиншиллами вряд ли подружатся. Ретриверы исследуют скамейку и фонтан, раскапывают песок, отходя настолько, насколько им позволяет поводок. Один из них встаёт передними лапами на колени Сухо, и тот осторожно поднимает его на руки, усаживает на себя и гладит по голове, взъерошивая шерсть. Шиын думает, что Сухо никто не заставлял мыть руки по три раза и не отправлял на вакцинацию от бешенства. Он протягивает руку и тоже гладит ретривера на коленях Сухо. Он отвлекается на ощущение мягкой шерсти и случайно касается пальцами ладони Сухо, так что вздрагивает, но Сухо, как будто, не замечает. На ресницах – золотая солнечная пыль. Шиын щурится. Когда небо становится розовым, они выходят из сквера, и провожают Ёнъи до парковки на территории больницы. Шиын машинально отмечает взглядом незнакомую серебристую Шевроле в дальнем углу парковки. Анализирует изменения в пространстве, хотя это, кажется, ни к чему. Ёнъи прощается с ними, по очереди обнимая, и садится в такси вместе с ретриверами. Закат сгорает между деревьями, как большой костёр. В вечернем свете Сухо не кажется таким бледным, а глаза у него светлеют и становятся золотисто-карими. Они уже собираются уйти с парковки, когда из Шевроле выходит человек. Он выглядит, как чёрный силуэт, потому что закат светит ему в спину, как прожектор, и тени скрадывают черты лица, но Шиын знает эти плавные движения, как будто каждое действие человека – элемент скучной, но необходимой игры. Шиын старается не выдать того, что у него сердце в мгновение стало тяжёлым и каменным, и рухнуло вниз, как горный обвал. Если бы не Сухо, он прямо сейчас бы накинулся на Сондже и превратил бы его очки в заточку. Как Сондже посмел снова здесь появиться? Шиын сжимает челюсти. Как давно он сам потерял бдительность? Перестал оглядываться и ждать удара. У закона Мёрфи есть одно расширение: если что-то может пойти не так, оно пойдёт не так в самое неподходящее время. У закона нет никакого научного обоснования, так что Шиын гораздо больше доверяет вероятностям, чем метафизическим законам, но, с другой стороны, стоило догадаться, что и на его действия бывают противодействия. – Милое зрелище. Проворачиваете схемы с воровством собак? – А? – Сухо вопросительно касается пальцем своей груди, поднимает брови, глядя на Сондже, потом оборачивается и замечает. Наверное, он видит Шиына насквозь и знает, что у того в груди происходит горный обвал, потому что взгляд у Сухо меняется. Он медленно оборачивается на Сондже, опуская руку. Убирает руки в карманы, принимает расслабленную позу, но Шиын видит, как у Сухо напрягаются скулы. Они выделяются на лице, делая выражение непривычным, но знакомым. – Кого-то ждёшь? – спрашивает Сухо, и тон не соответствует беспристрастности вопроса. Шиын касается его локтя, чуть тянет на себя и едва слышно говорит: – Идём. Он сам не понимает – он просит или приказывает. – Ты волонтёр, что ли? – продолжает Сухо, а голос становится всё больше похож на зазубренное лезвие. – Навещаешь городские больницы в благотворительных целях? – В каком-то смысле. – Сондже пожимает плечами и закуривает, облокачиваясь на капот Шевроле. Солнце всё ещё – оранжевый костёр за его спиной, и на фоне чёрного силуэта загорается огонёк зажигалки, как будто Сондже ворует часть заката на свою сигарету. Огоньки отражаются в стёклах очков двумя миниатюрами ада. Шиын чувствует себя так, как будто кровь у него бежит по венам быстрее нормальной скорости, потому что расширяются сосуды головного мозга и повышается артериальное давление, он знает, что это – адреналиновый выброс, и старается оставаться спокойным. Сондже всего лишь пугает. Напоминает, что жизнь не принадлежит Шиыну. Шиын забыл об этом, а не должен был. Это сильно раздражает. Лучше бы его ещё раз избили. – Зачем ты здесь? – напрямую спрашивает Шиын. – Тебя проведываю, Ён Шиын. – улыбка Сондже похожа на растопленный сахар. – Давно не видел, ты всё в делах. Мы с тобой, в каком-то смысле, всё таки друзья. – Мы ни в каком смысле не друзья. – Обидно, но я переживу. Как высыпаешься, хорошо? Успеваешь отдохнуть от работы? Когда ты, вообще, спишь, Ён Шиын? Он сочувствующе улыбается и бросает цепкий взгляд на Сухо. Как будто гадает, знает ли тот о том, что Шиын выполняет распоряжения Чан Хи. Но Сухо только всё шире расправляет плечи, а на лице проявляется невесёлая ухмылка, как трещина в красивом витраже, и Шиын уже видел её – когда Сухо пришёл к нему в жилой комплекс, а он прятал сломанную руку в рукаве. Сухо ухмыляется, и кажется, что воздух становится колючим. – Если у тебя нет ко мне ничего конкретного, – Шиын смотрит прямо, хотя глаза болят от солнца, – то уходи. Я не нарушаю договорённости. Если есть ко мне претензии, то я буду говорить с Чхве Чан Хи. Не с его шестёркой. Сондже дёргает уголками губ. – А что у тебя с бровью? Выглядит неприятно. – он указывает на свою бровь зажатой между пальцами сигаретой. – Значит, не я один нахожу твоё лицо таким, как будто оно просит удара? В ушах шумит – это увеличение частоты сердечных сокращений, отголоски перенапряжённого сердца, которое заходится бешеными ударами. Поэтому Шиын почти не слышит, как Сухо громко вдыхает. Сухо выходит на шаг вперёд, словно заслоняет Шиына, как будто пытается спрятать от Сондже и даже от сгорающего солнца. – Сухо-йа, пойдём. – Шиын пытается ещё раз, тянет Сухо за рукав, но тот стоит неподвижно. – Он здесь только, чтобы позлить. – он говорит так, как будто Сондже не слышит. – А я не собираюсь злиться. – говорит Сухо ровным голосом. Это вторая ловушка. Запасной план, на случай, если первый не даст достаточно быстрого результата. Шиын понимает, что Сондже не станет бить его. Это они уже попробовали, оставив отпечаток на брови. А у Сухо недавно сросшиеся кости, едва восстановившийся мышцы и почти не видно шрамов. Он для них – хрупкая игрушка. Его они ещё не ломали. Шиын держит ноги на ширине плеч, смотрит за спину Сондже, считает ярко-оранжевые конусы. Потом отмечает боковым зрением открытый ящик с инструментами монтажного набора возле багажника Джипа рядом, выделяет гаечный ключ, и рассчитывает необходимую силу удара. Сондже садится на капот машины, сутулит плечи и поднимает любопытный взгляд над стёклами очков, выдыхая дым в осенний воздух. – Интересно тебе, да? – Сухо встаёт напротив Сондже, совершенно спокойный и иллюзорно-нерушимый. Как надвигающийся шторм. Шиына не обмануть иллюзией, он знает, что Сухо – это шторм, который саморазрушается. Каждым ударом о скалу. – Ты о чём? – Сондже едва смотрит на Сухо, продолжая возвращаться взглядом к Шиыну. Он пытается вывести его из себя. Шиын злится от того, что у Сондже получается. – То, что ты сейчас из себя строишь, – Сухо холодно улыбается и пожимает плечами, – тебе интересно запугивать людей? – А что? У меня плохо получается? – Сондже смотрит сначала на Сухо, а потом опять переводит взгляд на Шиына. – Что скажешь, Ён Шиын? Не боишься меня, да? – Пошёл ты к чёрту. – цедит Шиын сквозь зубы и делает короткое движение в сторону, нацелившись на ящик с инструментами, но замирает. Сухо рывком наклоняется вперёд, опираясь руками на капот по обе стороны от Сондже, ладони с глухим стуком бьют по стальному покрытию. Шиын вздрагивает и напрягается, готовый оттаскивать Сондже от Сухо в любую секунду, или Сухо от Сондже, он уже, действительно, не уверен, что дальше, и почти обманут иллюзией нерушимости Сухо. Или обманут окончательно. Ему кажется, что время превратилось в хрусталь, который вот-вот разобьётся и изрежет осколками всех, кто сейчас рядом. Сондже подаётся назад, в неудобной позе отстраняется. Он, наконец, смотрит только на Сухо, и даже не сопротивляется, когда Сухо забирает из его пальцев сигарету и щелчком выкидывает в сторону. Сигарета вспыхивает оранжевыми искрами на асфальте. Сондже натягивает на лицо удивлённую улыбку, но почти ложится спиной на лобовое стекло. Сухо нависает над ним, глядя ровно в глаза. Если не знать, что он едва держит равновесие, можно подумать, что выглядит он угрожающе. У него широкие плечи и металлический взгляд. – Садись в машину и уезжай. – спокойно говорит Сухо. – И больше не появляйся возле Шиына. – А то что? – Сондже говорит спокойно, но у него напряжённый голос, как металлическая, но до предела натянутая струна. – Изобьёшь меня костылями? – А ты никогда не получал костылём по лицу, да? – в усмешки Сухо – ничего, кроме искренней угрозы. – Проверим, может, как оно по ощущениям? – Сухо-йа. Сухо делает движение правым плечом, резкое и однозначное, и Сондже быстро отворачивается, пряча лицо, защищая. Шиын замирает. Сухо не бьёт. Он едва заметно усмехается, быстро и почти ровно выпрямляется и отходит на шаг назад, всё ещё оставаясь между Сондже и Шиыном. Удовлетворённо наблюдает, как Сондже открывает глаза и снова садится ровно. Сондже выглядит спокойно, но недовольно хмурится, потому что уже нельзя скрыть то, что секунду назад он всерьёз испугался. – Вы как какой-то летний лагерь для спортсменов-любителей. – он встаёт и отходит от машины, больше не пытаясь отстраниться от Сухо и почти касается его плечом, доставая из пачки новую сигарету. – Я только хотел повидаться. Вы забавно злитесь. Ничего я вам не сделаю. Пока Шиын послушный. Он говорит это и садится в машину. Наверное, в ней сильно пахнет табачным дымом. Сквозь лобовое стекло Сондже улыбается им, включая зажигание, но Шиын не уверен, кто выиграл эту партию. Когда Сондже уезжает, и машина скрывается за поворотом, исчезая за постройками и заборами вблизи больницы, Сухо садится на корточки и прислоняется спиной к радиатору Джипа на соседнем парковочном месте. Откидывает голову, обнажая шею и острый кадык. Шиын переводит на него всё ещё слегка остекленевший взгляд. – Шиын-а, с кем ты связался? – Сухо смотрит и только теперь в его взгляде – беспокойство. – Он же неадекватный. Ему, вообще, можно водить машину? Посбивает же все столбы в районе. Школьник, а наглости... – Он сломал ногу Хёнтаку. – говорит Шиын. – Почти оставил его инвалидом. – Вот как? – Сухо смотрит туда, куда уехала машина. – Мне не показалось, что ты его боишься. – Я тоже отправил его в больницу. Воткнул ему в ногу душку его очков. Он потом хромал. Сухо смотрит долго и прямо, и беспокойство всё ещё во взгляде, но Шиын старается держаться ровно и не выдавать того, что только что они оба были в опасности. – Шиын-а, ты поразительный. Сухо тянет руку, ничего не говоря, и Шиын помогает ему встать. Он чувствует, что Сухо тяжело стоять на ногах. Но он почти сразу отпускает руку Шиына, выпрямляется и проводит рукой по волосам. Солнце ушло за горизонт, оранжевый свет стёк за дома и деревья. Сухо опускает взгляд, и глаза у него широко открываются. В них вздрагивает блестящее небо. – Шиын-а. – он мягко берёт его руку в свои и снимает с костяшек кастет. Шиын задыхается и ничего не говорит, молча глядя Сухо в глаза. Потому что, пока Сухо разглядывает кастет, Шиын может не бояться прямого зрительного контакта, в котором сейчас Сухо может увидеть, насколько Шиын был близок к тому, чтобы приложить кастетом по лицу Сондже. Насколько Шиын был близок к тому, чтобы сорваться и стать смерчем. Потом Сухо, всё таки, поднимает голову, и Шиын не успевает отвести взгляд, как будто Сухо ловит его в ловушку, пронизывая насквозь беспокойством во взгляде. Кажется, кроме беспокойства там – сожаление. Шиын смотрит снизу-вверх, потому что они стоят в полушаге и нужно смотреть вверх, чтобы ловить взгляд Сухо. Шиын не уверен, но ему кажется, что так выглядит забота – как этот взгляд. – Знаешь, когда ты сказал, что работаешь теперь на Союз, то первая моя мысль была – Союзу пиздец. Шиын не отвечает. "Им пиздец" – согласно думает он. – Шиын-а, ты в порядке? Это издевательство. То, что этот вопрос звучит между ними слишком часто. А если не озвучивается вслух, то обязательно висит в воздухе, как шаровая молния. Так не должно быть. – Да. Шиын держится прямо и кивает. Сухо легко касается пальцами его шеи, успокаивая, хотя Шиын не уверен, кого из них нужно успокаивать. – Я знаю, где искать Чан Хи. Я сделаю так, что он сядет. Шиын смотрит с вызовом и одновременно с клятвой, хотя Сухо не нуждается ни в каких клятвах. – Нужно быть осторожным. – у Сухо серьёзный взгляд. – Это важнее всего, первое правило. Понимаешь? Шиын кивает. Он осторожен, так осторожен, что чувствует себя связанным, скованным железной арматурой. Сухо смотрит ему в глаза, и Шиын вдруг думает, что Сухо в его глазах тонет. Ему, действительно, так кажется, и он не уверен, что это значит, но так это и выглядит. Взгляд, который тонет в его. Это завораживает. – Шиын-а, я не могу тебе указывать, как быть и что делать. – Сухо прокусывает щёку изнутри и прерывисто вдыхает. – Я видел кое-что. Недавно нашёл видео. Шиын хочет спрятаться прямо сейчас, стать продолжением асфальта или квантовой частицей. Согласно математике, квантовые частицы существуют не в одном определенном состоянии, они – как волна вероятностей. Они могут находиться в нескольких состояниях одновременно и существовать в параллельных мирах. Он не спрашивает, о чём Сухо говорит, только поднимет голову и очень боится, что Сухо перестанет смотреть на него так же, как раньше. Он знает, о чём речь, и Сухо может просто его испугаться. – Видео, где ты пришёл в наш класс. После того, как я попал в больницу. – у Сухо во взгляде, всё ещё – только беспокойство. Оно кажется тёплым. И одновременно – в нём искры. Так ощущаются искры сварки, если долго на них смотреть. – Я не хотел, чтобы ты это видел. – Тебя после этого перевели? – спрашивает Сухо и знает ответ. – Если честно, я с трудом досмотрел. Шиын сдаётся и смотрит в сторону, куда-то над плечом Сухо. Он устроил избиение и выглядел, как сумасшедший. Сухо, действительно, не следовало этого видеть. Каков шанс, что Сухо готов будет обнять Шиына, зная такую сторону его личности? Которая превращается в смерч, если кто-то смеет причинить боль Ан Сухо. – Потому что на том видео казалось... Ты выглядел так, как будто тебе ужасно больно. Шиын поднимает взгляд. Сухо всё ещё смотрит так, словно хочет согреть своим взглядом. Потом он дёргает уголками губ, хмурит брови и поднимает руки Шиына на уровень своих глаз. Рассматривает костяшки в побелевших шрамах. Ведёт большим пальцем по грубой коже, и Шиын смотрит на свои костяшки и тонкие пальцы Сухо. В сумраке они сиренево-белые, как на гравюре. – Неправильное расположение кастета, да и сам кастет – травмоопасен. – говорит Сухо. У него всё ещё нахмурены брови. – Кастеты с маленьким размером упора не дают жёсткой фиксации оружия, и поэтому есть большой риск повредить кости пальцев. Он сжимает его руки в своих, как будто на ощупь проверяет целостность костей. Потом ведёт плечами и – отпускает, и Шиын склоняет голову набок. – Процентов восемьдесят кастетов представляют угрозу тебе самому. Поэтому ты должен быть осторожен. Я бы не хотел, ну... чтобы тебе снова было больно. Шиын чувствует, как горло перехватывает. Он хочет ответить, но не знает – что, и, даже если бы знал, невозможно говорить, когда синие цветы прорастают сквозь голосовые связки. Сухо сжимает челюсти, так что снова выделяются скулы. Шиын смотрит на него, как будто смотрит на искры сварки, обжигающие сетчатку. У него солнце в трахеи становится таким же закатным костром, который недавно сгорел за горизонтом, и он не успевает проанализировать целесообразность своих действий. Почти падает вперёд, как будто теряет равновесие, и сводит руки за спиной Сухо. Утыкается лицом ему в грудь, вдыхая запах вишни. Почему худи Сухо всё ещё пахнет вишней, если она давно отцвела? Шиын прячет лицо, но руки его выдают, он вцепляется в Сухо, как будто пытается защитить от взрыва или наводнения. Защитить его или себя – он не уверен. Сухо медлит несколько секунд, а потом тоже его обнимает, притягивает к себе ближе и, наверняка, слышит, как у Шиына колотится сердце. Или ощущает – сквозь кожу и рёбра, потому что обнимает крепко и прижимает к себе. Шиын чувствует, как Сухо рукой сминает ткань толстовки на его спине. Они – две совершенно одинокие фигуры посреди залитой асфальтом парковки. Воздух наполняется холодом, но Сухо тёплый, как керамический обогреватель, и Шиын надеется, что сам он не слишком холодный, что Сухо не замёрзнет, обнимая его. Сухо кладёт подбородок ему на плечо и крепче сжимает руки на спине. Шиын чувствует, что ладони у Сухо снова слегка дрожат. Он отстраняется и кивает, как будто это был какой-то диалог, и они пришли к какому-то выводу, хотя, на самом деле, его ломает воскресшими воспоминаниями о том, как они с Сухо катались на скутере по ночному Каннаму. Если он ещё хотя бы минуту будет прижиматься к груди Сухо, чувствовать его мышцы сквозь одежду и ровное дыхание – то ему придётся уехать прямо сейчас на такси или уйти пешком, потому что нельзя оставаться рядом с тем, кого так сильно хочешь. Особенно, когда это – твой друг. – Идём. – Сухо тоже отводит взгляд, но касается его плеча, и они уходят в здание больницы. Шиын постепенно возвращает себе самообладание, становится тем же холодным расчётом, и берёт свои вещи из палаты Сухо, когда они заходят за газировкой. Шиын не спрашивает, а Сухо не предлагает, но они прячутся в бассейне, потому что в такие часы он закрыт для пациентов, и пьют холодную газировку, сидя на кафельном полу. Сухо каждый раз настаивает, чтобы Шиын, хоть и остаётся в больнице на ночь, не пренебрегал учёбой – Сухо иногда становится очень похож на учителя или старшего наставника, – поэтому Шиын достаёт из рюкзака учебники по химии. Открывает книгу, листает страницы, но смотрит вверх, сквозь высокие арочные окна под потолком, как небо синеет, словно гематома. Шиын думает о том, что Шевроле – не машина Сондже. Сондже семнадцать, и у него даже не может быть водительских прав. Вероятно, это машина Чан Хи. Шиын ставит себе задачей это проверить. Становится всё темнее, но в стены встроены лампы, которые не выключаются на ночь, и бледно ложатся пятнами на воду. Отражения ламп почти неподвижны, и это успокаивает. Под водой искажаются линии швов плитки, как неровный сердечный ритм. Пахнет хлоркой, но здесь это приятный запах. Наверное, потому что Сухо рядом, он пьёт вишнёвую колу, запивает ею таблетки, листает страницы книги, которую взял из палаты, и Шиын чувствует себя спокойным и неподвижным, как вода. Он пытается читать – "...люминол является веществом, способным к хемилюминесценции, он испускает синее свечение при взаимодействии с некоторыми окислителями..." – но сосредоточиться на параграфе не может, отвлекается и исподлобья смотрит, как Сухо, нахмурившись, читает, сидя рядом на полу. – Ты читаешь Хён Чжингона? – спрашивает Шиын, потому что просто не может не спросить. Он не уверен, что раньше видел, чтобы Сухо читал, а тем более – школьную литературу. Сухо смотрит на него, отвлекаясь от книги, и снимает очки. Сухо стал носить очки через месяц после пробуждения, потому что падение зрения всё же стало проблемой. Сначала, Сухо было сложно сфокусироваться, и это было следствием травмы мозга, повреждений и операции, но со временем симптомы не исчезли, и врач диагностировал гиперметропию. Сухо уверял, что ничего критичного, но сосредотачиваться на объектах вблизи не мог. Моргал и хмурился, и у Шиына, кажется, физически болело сердце, когда он видел, как Сухо пытается, но не может прочитать и строчку. Как он сдерживает раздражение от собственного бессилия, потому что глаза перестали слушаться. Поэтому Сухо сдался врачам и позволил выписать себе очки, но надевал их редко. – Я хочу закончить школу. – кивнув, говорит Сухо. Он красивый даже в очках, и похож на модель из "Джей Кью Корея". В бассейне белый стерильный свет, и в нём кожа Сухо кажется бумажной, из-за чего Шиын не может забыть, что Сухо всё ещё не в порядке. – Я же обещал бабушке. – уверенно говорит Сухо, как будто у него не бумажная кожа. – Она, конечно, не согласна, но, по моему, год без сознания – это ещё не уважительная причина. Звук его голоса бьётся о плиточные стены, уходящие высоко вверх, множится эхом и отражается от кафеля. – Я тебе помогу. – говорит Шиын. – Подготовиться к экзаменам. По физике, по крайней мере, и по математике. – Шиын-а. – Сухо откладывает книгу и прислоняется затылком к стене, обнажая шею, и смотрит сверху-вниз. – Тебе нужно готовиться к своим экзаменам. Не заморачивайся, ладно? У меня теперь куча свободного времени. По крайней мере, пока я не вернулся на работу. Шиын удивлённо поднимает брови. – Я вернусь в ресторан, как только смогу ходить ровно дольше пяти минут. – уверенно говорит Сухо. – Буду мыть посуду или помогать готовить. А потом меня, может, и к клиентам подпустят, буду принимать заказы. Я уже не падаю в обморок и не тону в бассейне, так что, думаю, уже скоро. Но скоро это, конечно, не происходит. Октябрь порастает оранжевыми клёнами, вишнёвые деревья из розовых становятся голыми и чёрными, небо плачет дождями почти каждое утро, оставляя улицы блестящими и металлически-серыми, а Сухо не выписывают. Шиын старается думать о хорошем, и у него получается, пока однажды, холодным вечером в последнюю неделю октября, он не приезжает в больницу, забыв предупредить Сухо о том, что приедет. Он думал, что худшее, что можно случиться – это Сондже на парковке возле больницы, но он ошибался. .