Альбатрос

обними, урони свою тень в мою

обними и закончим весь этот сюр

Шиын садится в автобус, когда солнце ещё лежит на крышах домов и плавится оранжевым закатом, а когда выходит на остановке в Каннаме – вечер становится ночью, и в серо-голубом воздухе зажигаются электрические фонари. Кажется, что он проехал через время. Утром Сухо отправлял ему фото с тренировки, он дорвался до силовых упражнений и начал поднимать лёгкий вес. Фото было противоречивое, и не понятно, что на нём сильнее бросалось в глаза – то, что Сухо выглядит страшно довольным, или то, что он мертвенно-бледный. Шиын всерьёз собирается уговорить Сухо снизить нагрузки. С одной стороны, у него каждый раз сгорает что-то в структуре сердца, когда Сухо машинально разминает руки и плечи, покрывающиеся рельефом под бледной кожей. Это не то же самое, что было до комы. Но это выглядит очень впечатляюще. Сухо, как будто, медленно собирает себя по частям, приводит к какому-то нужному ему самому виду. Шиын, с одной стороны, восхищается и не может побороть желание прикоснуться, а с другой – беспокоится. Сухо каждую их встречу выглядит так, будто он безуспешно скрывает сильную усталость. На утреннем фото Сухо лежит на скамье под грифом штанги и смотрит в камеру, снизу-вверх. На плечах и груди уже почти не осталось следов комы. Шиын смотрел на фото, умирая и воскресная, заново убеждаясь, как будто в первый раз, что Сухо жив. Что их диалог – больше не длинные записки Шиына о том, как он ждёт, записки, на которые не было ответа. Сухо самоуверенно улыбался в камеру, и Шиын не смог долго смотреть, выключил телефон и поехал в больницу. Он не находит Сухо в зале для занятий физиотерапией и в бассейне. Тогда он идёт прямо к нему в палату – наверное, Сухо снова читает "Удачный день". Удивительная вещь – совпадения. Он мог бы прийти на пять минут раньше или позже, и ничего бы не случилось. Но Шиын открывает дверь и видит, что Сухо сидит на кровати, откинув голову и корпус тела назад, опираясь на руки. На нём синяя футболка, она сливается с темнотой, так что бледная кожа рук, шеи и лица выделяется и почти светится, как сквозь матовое стекло. Шиын анализирует – и задыхается в собственном показном равнодушии, потому что тело противится отсутствию реакции, он должен кричать, хватать за плечи, трясти – но он молча стоит и смотрит. У Сухо полуприкрыты глаза, взгляд направлен в потолок, и Шиын готов поклясться, что Сухо не видит штукатурку и выключенные встроенные лампочки, а на его лице – непонятное выражение, как будто на потолке он видит призрака – больше занимательного, чем пугающего. Но, всё же, призрака. – Твою мать, – невнятно шепчет Сухо, глядя всё ещё на призрака в потолке или куда-то в другой мир, – она исчезает. Шиын медленно, как будто линолеум трескается под ногами и внизу – километровый обрыв, подходит ближе и встаёт прямо перед Сухо, не позволяя себе впадать в ступор. – Что исчезает? – спрашивает он, испытывая скользкий неприятный страх. Сухо неопределённо ведёт рукой вокруг своих висков, перебирая пальцами. – Голова как будто исчезает. – Куда? – тупо спрашивает Шиын. Нужно бежать за врачами, но он стоит и смотрит. Сухо красивый, как готическая гравюра. Он не должен так выглядеть, и как Шиын не понял раньше? Он кладёт обе руки Сухо на плечи, чувствует горячую кожу сквозь ткань, и Сухо переводит на него пустой взгляд. Моргает – медленно, как будто он не помнит, как моргать. – Сухо. – Шиын крепко сжимает его плечи, касаясь большими пальцами острых ключиц. – Сухо-йа. Сухо вздрагивает и выпрямляется, напрягает корпус, поднимает руки и накрывает ладони Шиына на свои плечах. Вцепляется в него пальцами, и во взгляде, наконец, человеческого становится больше, чем призрачного. Тяжёлое дыхание звучит, как паника, и взгляд у него такой, как будто он выбирается со дна океана. – Сухо-йа, посмотри на меня. – Шиын позволяет Сухо сжимать его руки, и чуть трясёт за плечи. – Шиын-а, – только произнеся его имя, Сухо, как будто, добирается до линии берега. – Чёрт, в темноте всё теряется... – он крепко держит его руки и трясёт головой. – Прости. Наверное, – он поднимает виноватый взгляд, – тебе стоит ударить меня по щекам. Шиын боится даже представить, какое у него сейчас выражение лица, но Сухо смотрит на него, как на солнце после полугода полярных ночей. Шиын не выдерживает и отводит взгляд, и только теперь всё встаёт на свои места. На тумбочке возле кровати – баночки с таблетками. Отчасти, Шиын по-извращённому рад, что Сухо не сошёл с ума. Действительно, как будто наркотическая зависимость – лучше. Впрочем, Шиын почти привык к компромиссам, к выбору из плохого и очень плохого вариантов. Поэтому он берёт баночку и смотрит, в темноте едва различая мелкий типовой шрифт, но читает название, побочные эффекты, дозировку – Сухо очевидно её превышает. Как давно? Это не важно. Шиын заставляет себя не задавать морализаторских вопросов. Он только сейчас замечает – да как он не заметил раньше? – что у Сухо тени под глазами. Не такие, как были от недосыпа и ночных подработок в доставке. Болезненные. И красноватые веки. Как будто подведённые контуром, едва заметно и почти красиво. Если можно назвать красивым разрушение. Он одновременно восстанавливался физически – набирал мышечную массу, укреплял лёгкие, скорость реакций, координацию, кардиоваскулярную выносливость – и разваливался ментально. – Сухо-йа. – Обезболивающее. – Викадин? Сухо смотрит прямо. Не пытается отвести взгляд. Дёргает головой, как будто принимая какое-то оскорбление и не собираясь на него возражать. – Ты не в порядке. – рвано вдыхает и говорит Шиын. – Тебе больно? – Иногда болит. – Сухо касается виска пальцем и смотрит Шиыну в глаза, впиваясь своими зрачками в его. – Вот здесь. Шиын смотрит, не моргая. Как будто взглядом он может что-то исправить. Починить. Но у Сухо красные веки, и Шиын испытывает почти физическую боль, когда смотрит ему в глаза. – Прости, что напугал. – Сухо не пытается врать, что всё в порядке или что он контролирует ситуацию. Они оба прекрасно понимают, что это – не так. – Дело не в этом. Сухо пьёт викадин, потому что ему больно. Шиын напоминает себе, как он с самого начала поклялся не надеяться на лучшее. Максимум, что у них есть. Сухо живой и у него зависимость, но он живой, и Шиын может пообещать ему, что это пройдёт. Даже если сам в этом не уверен. Он понимает бессмысленность слов, поэтому, как только Сухо отпускает его руки, Шиын садится рядом на кровать. Потом встаёт обратно, подходит к розетке и включает гирлянду. Сидеть в темноте – они оба не выдержат. Яркого света – тем более. Сухо мягко улыбается, и легко касается ладонью плеча Шиына, как будто подбадривая, как будто это Шиына надо успокаивать, а не его самого. Его самого нужно спасать. Шиын не знает, как, и он готов променять весь свой интеллект, которым так любит хвастаться мама на лекциях перед учениками – променять на то, чтобы знать, как спасти Ан Сухо. – Останешься? – неуверенно спрашивает Сухо. Как будто теперь Шиын не то, что не останется, а сбежит и больше не вернётся. – Меня отпустит через пару минут... Сейчас я немного не в себе. – Ничего. – Шиын смотрит прямо и кивает. – Больше не исчезает? Сухо качает головой, упрямо поджимая губы. Потом трёт руками лицо, сутуля плечи, как будто может физическими действиями что-то сделать с происходящим в голове. Шиын кивает, и они не сговариваются, но, как будто действуют по известному обоим сценарию, ложатся на кровать, соприкасаясь плечами. Они смотрят на гирлянду, которая над их головами висит перевёрнутой улыбкой. Шиын не умеет спасать людей. Но он обещает себе попытаться. – Не могу спать, если не выпью их. – признаётся Сухо очень тихо. – Этому есть медицинское название. Это посттравматическая головная боль. – говорит Шиын, стараясь звучать уверенно. – Так бывает. Последствия черепно-мозговой травмы, нарушение проприоцепции. Физические последствия прекращаются, но посттравматический синдром остаётся. Нужно уменьшить дозировку и начать профилактическое лечение. Постепенно. Это пройдёт. – Обещаешь? – прошуршав волосами о подушку, щурится Сухо. – Да. – не поворачивая голову, отвечает Шиын. Если он повернёт голову, то окажется слишком близко. Лицом к лицу – он не сможет оставаться спокойным. – И кошмары ещё снятся. – говорит Сухо. – В коме почти ничего не снилось. – Ты говорил, что тебе снился я. – вспоминает Шиын их неоконченный разговор, и не успевает остановить себя. – Что я делал? Он плечом чувствует, как Сухо напрягается. А потом тихо вздыхает. Как будто это не простой вопрос. Как будто, в его снах Шиын мог делать что-то такое, о чём нельзя говорить. Шиын всё таки поворачивает голову, пытаясь найти ответ в отблесках расширенных зрачков. – Показать? – едва слышно спрашивает Сухо и нервно улыбается. Шиын не успевает за собственными мыслями и коротко кивает. Рука Сухо бесшумно оказывается под его подбородком. Он пальцами слегка поворачивает его голову на себя, бросает быстрый, короткий взгляд в глаза – и потом смотрит только вниз, на губы. Шиын не успевает спросить самого себя, зачем Сухо изучает взглядом его губы, и почему взгляд кажется голодным и одновременно извиняющимся, и что он ищет – наверное, опять шрамы – не успевает испугаться или отстраниться. За секунду у Сухо становится такой взгляд, как будто он прыгает с крыши. И Сухо его целует. Шиын успевает только машинально закрыть глаза. И его вышвыривает из времени совершенно. Солнце, попадающее в трахею и обжигающее горло, добирается, кажется, до самого мозга. Всё это – как будто замедленная вспышка. Взрыв на уменьшенной скорости. Тугим узлом он накапливается внутри и растекается по конечностям. Шиын вообще не уверен, что ещё существует. Он бы подумал, что стал бестелесным, но не может, потому что тело всё ощущает. Рука Сухо на шее, под ухом, очень ласково, он коротким движением гладит его по скуле. Надавливает пальцами. Губы сухие, обветренные, он пахнет антисептиком и вишней, как осень, как всё в больнице. Шиын не умеет целоваться, и медлит несколько секунд, пока Сухо прижимается сильнее, но губы мягкие, Сухо чуть приоткрывает их, слегка отстраняясь – так, чтобы оставаться на границе близости, чтобы чувствовать соприкосновение – и касание от этого невесомое. Это почти целомудренно. Он целует его, как икону. Шиын ведётся, чувствует, как вспышка становится всё ярче и горячее, задыхается от непривычного возбуждения, и приоткрывает рот, послушно тянется за губами. Он переходит границу сам и рушит иллюзию невинности, когда сам неумело смыкает губы на нижней губе Сухо. Сухо реагирует на это моментально, прикусывает его нижнюю губу, сжимает пальцы на шее, несильно, но чтобы зафиксировать и толкнуться языком по зубам, он целует его собственнически и решительно. Он приподнимается на локтях, и Шиын оказывается снизу, чувствует тяжесть Сухо на плече, как он опускает руку ему на грудь, сжимает футболку. Через секунду – или вечность – Сухо тяжело коротко выдыхает, как от удара, и отстраняется. Шиын задерживает дыхание. Как будто если он перестанет дышать и умрёт от дефицита кислорода прямо сейчас – то останется в этом моменте навсегда. – Вот, что-то такое. – хрипло говорит Сухо, а Шиын не помнит, о чём он. – Это ты можешь объяснить? Медицинскими названиями. – Не уверен. – сдерживая дрожь оседающего взрыва в голосе, отвечает Шиын. – Мне не хватает медицинских знаний. – Жаль. Но а кто всесилен, да? Невозможно знать всё на свете. – почти ровным голосом говорит Сухо, но усмехается нервно. Словно он тоже пережил взрыв, словно они оба попали под ударную волну. – Да. Наверное, врач знает. – Ага, спрошу у него обязательно. Шиын готов рассмеяться. Или упасть в обморок. Он только что пережил слишком много. Поцелуй активизирует нервные окончания губ – блять, Сухо поцеловал его в губы, настойчиво и мягко, при чём тут нервные окончания – это приводит к выбросу эндорфина, дофамина и окситоцина. Ядерная смесь, и, конечно, теперь у Шиына учащается пульс. Он знает, хотя не может этого чувствовать или слышать, что у Сухо пульс тоже учащён. Шиын на отлично знает, как его реакция объясняется с точки зрения химии. Но он не знает, как попросить Сухо поцеловать его снова. Он хочет снова почувствовать тяжесть тела Сухо на своём, почти задыхается от этого желания. – Лучше, наверное, не спрашивай у врача. – говорит Шиын. Сухо молчит. Шиын вспоминает, что он выпил две таблетки викадина. Наверное, он не соображает, что делает. Наверное, он утром не вспомнит, что поцеловал Шиына. Шиын не знает, что лучше – помнить или забыть. Он не умеет целоваться, говорить о своих чувствах, признаваться в любви, боже, да он столько всего не умеет. Сухо мог бы его научить. Но Шиын сомневается, что Сухо это нужно. Или что он этого хочет. – Прости. – наконец, говорит Сухо, и это самое последнее, что Шиын хотел бы сейчас от него услышать. Но он давит желание ударить Сухо прямо сейчас, ударить, а потом поцеловать, и говорит: – Ничего. Всё в порядке. Блять. Какая чушь. – Сны состоят из сенсорных ощущений и образов. Они обычно не реалистичные, а абсурдные. Он говорит ровно, совершенно спокойно, игнорируя бешеный пульс. Он маскирует сломавшейся сердце вырванными из заученных статей фразами. Пытается погасить возбуждение сухими безэмоциональными словами. – По Юнгу, у символа нет объективности, он может вмещать в себя многое. Например, метод амплификации. Можно пояснить значение события из жизни через фантазию в сновидении, и у фантазии явно символический характер. Символический, абсурдные, объективность – он старательно маскирует ты поцеловал меня только что, потому что видел со сне, как это делаю я – под психологические термины. Как будто если приплести Юнга, то ситуация станет проще и понятнее. Но Шиын не хочет, чтобы было просто и понятно. Раньше с Сухо было просто, теперь – нет, и Шиын готов к этой головоломке. Он хочет, чтобы Сухо показал ему свой мир, где можно целоваться с лучшим другом, чтобы они оба приняли правила этого мира. Но, кажется, так нельзя. Таких миров и не существует. А если и существуют, то Шиын – не квантовая частица, чтобы в них попасть. Поэтому он говорит дальше, почти не думая о том, что говорит. Раньше он не использовал такой метод борьбы с напряжением или потрясением, как многословность, но сейчас это единственный способ отвлечься от тяжести внизу живота и от сдавленности в горле. Если он будет привычно молчать, переживая всё внутри, то взорвётся, как нитроглицерин при детонации. – В аналитическом подходе сны ничего не маскируют и не искажают, сны просто используют другой язык, не понятный сознанию. – Шиан-а, – начинает Сухо, но звучит совсем невнятно, – Поговори со мной ещё, ладно? Шиын вздрагивает и поворачивает голову. Сухо сонно моргает, но Шиын не уверен, что он уже не уснул. Вся эта ночь – сплошной сюрреализм, какая-то параллельная Вселенная, квантовое бессмертие в действии, наркотический трип, передавшийся воздушно-капельным путём. Другой язык, на котором говорит бессознательное. – Сознание ограничено, а сны помогают локализовать напряжение, диссонансы между сознанием и бессознательным. Так проще переживать травму или рассогласования. Он говорит, а Сухо ровно, спокойно дышит. Наверное, ему сейчас почти совсем не больно. Шиын стискивает зубы и утыкается лбом в его плечо. "Что ты наделал?" – думает он, не зная точно, кого из них имеет ввиду. ●●● Шиын просыпается, и первое, что чувствует – пустоту. И между рёбрами, и в окружающем пространстве. На кровати он один, утыкается лицом в подушку, которая пахнет травяным шампунем Сухо, вишней и антисептиком. Ещё хуже то, что он первым вспоминает. Одновременно – у Сухо зависимость от обезболивающих. В ту же секунду – он меня поцеловал. Наверное, это и был конец света. Точка невозврата. Как в математике, как в теории динамических систем, точка бифуркации – это значение параметра, при котором качественное поведение системы меняется кардинально. Сухо был под викадином, а Шиын прекрасно осознавал каждое действие, и позволил себя целовать. Он даже не уверен, кто из них кем воспользовался. И можно ли это так называть. Он садится на кровати и моргает, фокусируя взгляд. На тумбочке – баночки с таблетками. Шиын поспешно отводит взгляд. Гирлянда над кроватью всё ещё работает, но стала тусклой в сумрачном свете. За оконным стеклом – раннее утро, бледное и, кажется, холодное. Но в палате тепло. Только Сухо нигде нет. Прежде, чем Шиын успевает загнать себя в отчаяние подозрениями, что Сухо сбежал через забор, не в силах жить с осознанием, что целовался с Ён Шиыном, прежде, чем Шиын успевает возненавидеть себя, Сухо и врача, который выписал викадин – дверь открывается. Сначала, очень медленно и тихо, но потом Сухо видит, что Шиын проснулся, и уже быстрее открывает дверь, ярко выделяясь фиолетовым худи в бледной палате. У него развязаны шнурки на кроссовках и заправлены в голень. Сухо принципиально отказывается от больничной обуви и носит спортивные кроссовки, но мелкая моторика даётся ему не всегда. Шиын, кажется, выглядит, как будто его всю ночь били по голове или душили полотенцем с хлороформом. Как-то так он себя и чувствует, хотя физически он, как всегда после ночи в больнице, выспался. Только морально он уже стал переплетением вьюнков с синими цветами. – Ты знаешь, что говоришь во сне? – спрашивает Сухо, вставая напротив Шиына. – Да? – Да. – выразительно кивает Сухо. – Только я ни слова не понял. Ты, наверное, выдумал свой язык. – Наверное. – заторможенно отвечает Шиын. Сухо стоит ровно, расправив плечи в фиолетовом худи. Только взгляд не уверенный. Настороженный. – Надеюсь, ты меня научишь. – говорит Сухо и склоняет голову. – Твоему выдуманному языку. Пойдём в столовую? Там завтрак, и кофе дают. Я смертельно хочу кофе, а ты? Шиыну кажется, что он сошёл с ума. Мысли – переломанные механизмы, и думать рационально не представляется возможным. Сухо выглядит лучше, чем ночью, но дело не в том, что пропали тени под глазами и покраснения век – они не пропали, – а, кажется, в том, что утро ощущается намного жизнерадостнее, чем ночь. Это естественное свойство утра. Они ведь с самого начала были на грани. Шиын думает об этом, пока закрывается на пару минут в ванной, чтобы привести себя в относительный порядок, поправляет растрёпанные волосы, умывает лицо прохладной водой, а потом смотрит на своё отражение, едва узнавая. Вокруг зеркала – розовая пластиковая рама с узорами ввиде слонят. В этой раме отражение Шиына – как издевательство. Он бледный и взъерошенный, с прижившимся хмурым выражением на лице. Интересно, что думает Сухо, когда смотрит на него? Что он видит? Шиын не понимает, что там происходит, в с виду такой простой и понятной душе Ан Сухо. Есть такая японская фраза. "koi no yokan" Значит "предчувствие любви" Это не любовь с первого взгляда. Скорее, со второго. Ты понимаешь, что встретил особенного человека и чувствуешь что-то особенное, и это ещё не случилось. Но это неизбежно. Они были на грани ещё до того, как Вселенная размазала их по метафорическому асфальту, оставив Сухо в коме, а Шиына – в постоянном ожидании. Уже тогда они были на грани, потому что у Шиына всё – крайности. Наверное, он не мог существовать в компромиссе, где они с Сухо просто друзья. Не мог и, как последний идиот, захотел большего. Потому что Сухо слишком часто его касался и пел в караоке песни о любви, глядя Шиыну прямо в глаза. Они были на грани, или Шиыну так только казалось. Он смотрит на своё отражение долгим осуждающим взглядом. Он не понимает. Он не знает, что за чертой, которую прошедшей ночью они бездумно перешли. Он пытается задавать себе логичные вопросы и давать на них логичные ответы, но всё скатывается к тому, что спрашивает своё отражение, криво и разбито улыбаясь – тебе же понравилось это? Тебе понравилось, как тебя целовал Ан Сухо, сжимая ткань одежды и ощутимо проникая в рот языком? Отражение ломает изгиб бровей, отводит взгляд и прикрывает глаза – безусловно, понравилось. Мысли о том, что Сухо отлично целуется даже под викадином, потому что у него, наверное, много опыта, и он, конечно, не раз целовался с девушками – загоняют Шиына в угол, так что он сжимается в растерянный комок эмоций, и всерьёз думает о том, чтобы зубной щёткой проковырять себе тоннель под больницей и сбежать в Китайскую Республику, сменить имя, паспорт и стать собирателем риса. Но он одёргивает себя. Ещё раз умывает лицо, поправляет толстовку и выходит. Сухо сидит на подоконнике и, откинувшись спиной на стекло, читает на вытянутой руке учебник по специальной подготовке к Сунын. Когда Шиын выходит, Сухо снимает очки и улыбается, и Шиын заворожён, и обещает себе только одно – он не будет поднимать тему их поцелуя. Чем бы это ни было, но говорить об этом он не готов, и он даст Сухо время самому разобраться в случившемся. Может быть, они останутся друзьями – пожалуй, это лучший исход, на который можно надеяться. Надеяться на большее Шиын себе запрещает, и сердце болит, как будто оно не вмещает все чувства и разрывается. Шиын, в любом случае, останется рядом до тех пор, пока Сухо сам его не прогонит. – Шиын-а, как ты это понимаешь? – Сухо трясёт в воздухе книгой, слезая с подоконника. – Ты, наверное, какой-то гений. Я ещё на интегральных исчислениях перестал что-то понимать. Шиын подходит ближе и заглядывает в страницы. Он очень хорошо притворяется, что не вспыхивает и не ломается от того, как близко они друг к другу. – Это математический анализ. Я тебе объясню. – После завтрака! – сурово говорит Сухо. – Я уверен, что ты не ужинал вчера. Идём. Он спрыгивает с подоконника и едва заметно морщится. Шиын замечает, что Сухо не берёт с собой таблетки. Он не уверен, пил ли их Сухо, пока Шиын спал. – Как ты? – спрашивает он, хотя говорить о математическом анализе намного проще. Но он не выдерживает разрывов сердца. Сухо пожимает плечами, не вынимая руки из карманов спортивных штанов. – Я тебя вчера напугал. – он вдруг смотрит настороженно, как будто ищет что-то во взгляде, и Шиын не уверен, что Сухо помнит, что он сделал. Или помнит, но не знает, как Шиын к этому относится. – Немного. – признаётся Шиын. Его, вообще-то, не так-то просто напугать. Но, да, Сухо это удалось. – Прости. – Ты уже извинялся. – Шиын смотрит на него почти осуждающе. – Буду извиняться, сколько захочу. – Сухо трясёт головой, как будто говорит это с вызовом, но голос ломкий. – Ты очень упрямый, да? – спрашивает Шиын, хотя ответ очевиден. Сухо ухмыляется, разворачивается и идёт спиной вперёд, глядя на Шиына. У него матово сверкают глаза, отражая коридорные лампы. – Наверное, у меня будут всякие мигрени. – он морщится. – У бабушки они бывают. Она говорит, что это наказание за грехи предков. Ну и грешники же были мои предки! Страшно представить, что они наворотили, наверное, были какими-то серийными убийцами. Поколений восемь серийных убийц. Вот мы с бабушкой теперь и разгребаем... Он чуть не врезается поясницей в оставленную посреди коридора каталку со стопками зелёных простыней, и Шиын машинально ловит его за рукав. – Осторожней. Сухо замирает, смотрит на его руку, и Шиын поспешно отпускает. Но у Сухо во взгляде – только смущённая благодарность. Он смотрит в глаза и коротко улыбается. Шиыну нравится асимметрия его глаз. Он не отводит взгляд, и дальше они идут рядом, пока Сухо приветствует всех попадающихся по пути сотрудников больницы и даже пациентов. В столовой в шесть утра совсем пусто, только двое пожилых мужчин за дальним столиком возле стены из квадратов оргстекла пьют макколи и играют в Го. Шиын следует за Сухо, берёт себе нэнмён. Сухо цапает три упаковки молочных коктейлей и все ставит на поднос Шиына. Шиын вопросительно смотрит. – В школу себе возьми. – кивает Сухо. – Очень вкусно. Шиын не возражает, они берут стаканы и наливают из алюминиевого чайника кофе, добавляют молоко. Пока они это делают, в столовой стоит тихий, почти белый шум – звенят приборы, стеклянная посуда, слышно, как где-то что-то кипит, гудит холодильник, стучат камешки по доске для игры в Го. Утро кажется мирным. Это даже подозрительно. Они садятся возле окна во всю стену, и Сухо принимается за еду, а Шиын смотрит в окно. По тропинкам, уходящим вглубь сквера, медсестра в белом халате везёт инвалидную коляску с пожилой женщиной. Они не успевают скрыться за поворотом, когда женщина жестом просит остановиться, и с трудом, опираясь о руку медсестры, встаёт на ноги и делает два неровных, но уверенных шага. Возле тропинки – оранжевые лохматые хризантемы, похожие на миниатюры солнца. Женщина срывает небольшой букет, садится в коляску и кладёт букет на колени. – Ты нашёл его? Шиын оборачивается и смотрит, как Сухо, откинувшись на спинку стула, пьёт кофе. – Пока нет. Но кое-что нашёл. Место, где он, вероятно, прячется. Если он где-то и прячется. – Думаешь, он прячется в Ёндынпхо? – Это детский дом. Бэк Джин из тех, кто не будет распространяться о своём прошлом, если прошлое – это детский дом при католитической церкви. Скорее всего, об этом мог знать только Баку. Поэтому он может там прятаться. Хотя, думаю, он планирует, как выехать из города. А может, из страны. – Нужно найти его раньше. – кивает Сухо. – Как только меня выпустят, я тебе помогу... – Сухо-йа. – Не надо. – Сухо решительно качает головой. – Тебе нужно научиться принимать помощь от тех, кто всерьёз хочет помочь. А я хочу всерьёз. Шиын молча пьёт кофе. На его костяшках – белёсые шрамы. Сухо не в первый раз упоминает выписку, но у него сильные головные боли, проблемы с координацией и мелкой моторикой, гиперметропия на всю жизнь и зависимость от викадина. – Я посажу Чан Хи. – решительно говорит Шиын. – И тогда всё будет хорошо. Он не уверен, но ему нужна конкретная цель. Он будет последовательно к ней идти, медленно и неумолимо, как водоворот или шторм. Он не может позволить себе делать что-то спонтанное, поэтому будет действовать постепенно. Для начала ему нужно организовать однозначные доказательства преступлений. Когда они заканчивают завтрак и берут себе ещё кофе, Шиын заставляет Сухо достать учебник по специальной подготовке. – На чём ты остановился? – На абсциссах. Звучит, как болезнь какая-то. – Сухо складывает руки локтями на столе и, любопытно вытянув шею, смотрит, как Шиын листает учебник. – Это ось икс. Есть карандаш? Я тебе сейчас нарисую график. Ты знаешь, что значит аддитивна или инварианта? Сухо решительно мотает головой. – Тогда начнём с основ. Вздыхая, Сухо слабо пытается возражать, но Шиын напоминает, что Сухо собирается закончить школу, а для этого ему просто необходимо перестать называть абсциссы болезнью. Сухо надевает очки, а Шиын садится рядом с ним, рисуя прямо в учебнике график функции и подписывая оси карандашом. Он машинально следит за реакцией, но Сухо не пытается отодвинуться. Он привычно близко, касается бедром его бедра, а руками – его рук, когда тыкает пальцем в страницы и задаёт вопросы. Шиын старается дышать ровно. И благодарит Вселенную за новую подачку. По крайней мере, это лучше, чем ничего. Даже если Сухо планирует сдать экзамен и навсегда сбежать в Пусан. Шиын подозревает у себя своеобразную форму аутоагрессии. Быть рядом с Сухо, зная, что нельзя спрашивать о поцелуе, что нельзя поцеловать ещё раз, что он всегда будет только хорошим другом – то же самое, что драться, заранее зная, что будет больно и останутся ссадины, которые будут болеть и после. Наверное, больно будет всю жизнь. Это селфхарм, но Шиын незаметно смотрит из-под ресниц, как Сухо, закусив губу, перерисовывает его график и выводит уравнение, он увлечён и касается его запястья своим, а Шиын не убирает руку. Удар за ударом, а потом – гематомы и фантомная боль. Это нездорово. И особенно нездорово то, что это – привычно. ●●● Шиын приходит в больницу и приносит свои прошлогодние конспекты по математике, корейскому и английскому языку. Сухо каждый раз пытается устроить бунт и утащить Шиына в сквер ловить белок, но Шиын непреклонно ведёт его в столовую. Там они занимают место возле стены из квадратов оргстекла – вечером тут никто не играет в Го. Сухо видит своим долгом первые пять минут изображать из себя жертву, но день за днём сдаётся. Шиын отмечает, что Сухо остановился в изучении математики где-то на уровне начальной школы – видимо, потому что в средней он уже работал в ресторане. Ещё Шиын отмечает, что Сухо схватывает на лету, быстро понимает все объяснения и со второго раза строит графики функций. – А про меня так и говорили. – улыбается Сухо, лёжа руками на столе, а головой – на руках. – Что я мальчик способный, но ленивый. – Ты, правда, способный. – признаёт Шиын, и Сухо самоуверенно усмехается. Он не отводит взгляд, продолжая наблюдать за тем, как Шиын пишет ему подсказки в тетради, и Шиын иногда чувствует себя так, как будто Сухо взглядом забирается ему под кожу. В такие моменты он старается не смотреть в ответ, и периферийным зрением ощущает, что Сухо всё ещё смотрит на него из-под ресниц. Хуже всего ему даётся английский, у Сухо ужасный акцент и полное непонимание лингвистических конструкций, но Шиын не сдаётся. Он не признаётся Сухо, и почти не признаётся самому себе, что прячет за частными уроками свою жалкую попытку помочь Сухо отвлечься и перестать пить обезболивающие. Он не уверен, что это так работает, но по-другому не умеет. Во всяком случае, он почти уверен, что баночка с викадином на тумбочке у кровати – одна и та же, значит, Сухо пьёт их значительно меньше. Проблема только в том, что пьёт он их так, чтобы Шиын не увидел. Но Шиын каждый раз видит. В школе Шиын всё ещё иногда спит в кабинете для игры в Го. Он знает, что Баку в такие дни караулит в коридоре и никого не пускает. Шиын ему благодарен, хотя по школе начинают ходить слухи, будто Баку прячет в кабинете для игры в Го северянку, которую перевёз из-за границы и теперь собирается на ней тайно жениться. Репетиции спектакля становятся регулярными. Хёман расхаживает по школе с важным видом, нарочно забывая снять элементы костюма, поэтому Шиын машинально вздрагивает каждый раз, натыкаясь в коридоре на Хёмана то в расшитом бисером варёнгване, сползающем на глаза, как надетое на голову ведро, то в длинном вонсаме, в рукавах которого Хёман путается сам и которыми сбивает прохожих. – Ну и цирк. – говорит Баку, когда Хёман заходит в класс и тащит за собой здоровенного тряпичного коня с гривой из бахромы. – Я не понимаю только одного. – Шиын задумчиво провожает взглядом Хёмана. – В "Чхунхян" есть женские персонажи. Как минимум, сама Чхунхян. А у нас школа для мальчиков. – Вроде, пригласили театральный коллектив школы Кванмёна. – говорит Джун Тэ. Театральный коллектив школы Кванмёна они встречают на очередной репетиции в актовом зале. Это три милые девушки, у которых Баку пытается взять номер телефона. Кажется, он делает это больше ради процесса, чем ради результата, потому что номер ему не дают, но Хумин не расстраивается. Шиын подозревает, что до девушек тоже дошли слухи про тайную невесту-северянку, которую Баку прячет в клубе для игры в Го. Джун Тэ согласился поучаствовать в спектакле как художник по декорациям – в их классе было не так много учеников, которые не курили траву и могли ровно держать в руках кисть, не пытаясь надышаться краской. Хёнтак пропускал тренировку раз в неделю, чтобы вместе с Джун Тэ и двумя его друзьями закрываться в комнате, где Джун Тэ прятался в прошлом году, когда не мог пойти к школьной медсестре. Комната всё ещё была обклеена плакатами с персонажами из аниме, заставлена комиксами и коллекционными фигурками, и Хёнтак вежливо интересовался, что это за герои. Джун Тэ ему охотно объяснял. Хёнтак понимающе кивал, но поставил на одну из полок между томами манги свой золотой кубок за победу в турнире по баскетболу. Кубок смотрелся инородно и занимал половину полки, но никто возражать не стал. В пятницу после занятий Шиын и Баку соглашаются помочь делать макет картонной темницы и дворца в царстве мёртвых для финального акта спектакля. – Надевайте маски, краска содержит пигменты и бензол, и лучше долго ею не дышать. – протягивая им упаковку медицинских масок, говорит Джун Тэ, и они садятся на полу, открывая банки с краской. – А почему нельзя красить на улице? – уточняет Шиын, поведя бровью, и надевает маску. Ему совсем не нравится идея надышаться бензолом и слечь с астмой. – Там к нам пристают баскетболисты. – смущённо признаётся Джун Тэ. – Кто? – тут же подрывается Хёнтак. – Конкретно. Я с ними поговорю, чтобы не мешали. – Всё в порядке. – улыбается Джун Тэ. – На улице сегодня дождь, а декорации нужны к понедельнику. Мы вчетвером быстро справимся. Они открывают банки с грунтовкой и масляной краской, и Баку уже через минуту оказывается похож на психоделического жирафа, у него краска на брюках и пиджаке. Хёнтак сосредоточенно выкрашивает прутья темницы, стараясь, чтобы получалось ровно. Потом Хумин заявляет, что нет никакого смысла нагружать мозг и тело, если сначала не поужинать, поэтому водружает на пол портативную плитку и жарит джапчэ. Где он взял плитку и джапче, никто не понял. Хёнтак утверждает, что Хумин спалит класс и всю школу, но лапша пахнет вкусно, так что они откладывают кисти на бортики банок и снимают маски. Пока они едят, обсуждая загадочный необъяснимый восторг одной из учениц школы Кванмёна относительно актёрской игры Хёмана, Шиын задумчиво разглядывает испачканную краской одежду. Потом, стараясь действовать не слишком заметно, фотографирует разложенные по полу картонные декорации, краску, и отдельно – себя. Он несколько минут разглядывает собственное перепуганное выражение лица, но, в конце концов, отправляет Сухо фотографии. Он прекрасно умеет выявлять системы, поэтому не мог не заметить, что Сухо пишет ему каждый день и всегда отправляет фото. Они об этом никогда не говорили, но Шиын знает – это ежедневное напоминание, что он всё ещё жив – Сухо отправляет только ему. Поэтому он тоже отправляет ему фото – впервые в жизни он отправляет кому-то не конспекты или сканы документов, а самого себя. Ничего удивительного, что Сухо в очередной раз становится тем самым его "первым разом в жизни" Отложив телефон, Шиын настороженно оглядывает друзей, но они увлечены спором о том, что всё таки привлекло девушек в Хёмане. Хёнтак утверждает, что они думают, что Хёман – умственно-отсталый и потому его жалеют. Баку предполагает, что Хёман, действительно, талант, потому что должны же быть у человека хоть какие-то положительные качества. Они сидят вокруг плитки, как вокруг костра, Баку деловито заглядывает под крышку и перемешивает лапшу. Шиын старательно отвлекается, чтобы не проверять уведомления в телефоне. После ужина, Шиын и Джун Тэ берут на себя дворец, а Баку с Хёнтаком – темницу, и возвращаются к работе. Шиын находит удивительно медитативным это занятие – он водит небесно-голубой краской вверх-вниз по картонной поверхности. Баку пытается спровоцировать Хёнтака на бой на кисточках, но Хёнтак категорически отказывается. Ни Джун Тэ, ни Шиыну не мешают их отрывистые эмоциональные комментарии, так что они на полу возле шкафа с медикаментами раскрашивают картонные ворота дворца. Шиын молча водит кистью, находя в этом покой и ощущение временной стабильности в поехавшем крышей мире. Джун Тэ иногда отвлекается и подглядывает на его работу. – Как Сухо себя чувствует? – спрашивает он без всякого предупреждения, и Шиын отрывается от краски. Попытка отвлечься проваливается, и он надеется, что не выглядит слишком смущённым. Его немного спасает маска на лице, но он не уверен, что глаза его не выдают. Он контролирует мимику, не получается только контролировать процесс извлечения воспоминаний из гиппокампа, так что его окунает в ночь, когда Сухо поцеловал его под викадином. Знать об этом Джун Тэ, конечно, не обязательно. – Лучше. Просил передать тебе спасибо за витамины. Помогли. – Это очень хорошо! – Джун Тэ улыбается и кивает. – Он уже сам ходит. – не выдерживает и продолжает Шиын, чувствуя, что в груди растекается бесконечная простая радость от такого простого факта, что Сухо ходит сам. – Он много тренируется. Врачи говорят, он быстро восстанавливается. Джун Тэ снова кивает и улыбается, а потом у него рассеянный взгляд, и очевидно, что вернуться к декорациям он уже не может. Хёнтак, как будто, чувствует это и зовёт Джун Тэ сменить Баку, потому что Баку, как он выражается, криворукий и слепой, и Хёнтаку никакого терпения не хватает. Баку возмущается, но послушно меняется с Джун Тэ местами. Шиын отрывается от работы и смотрит, как Баку внимательно прокрашивает створку ворот. – Слушай, Баку. – Шиын выпрямляется. – Что ты сделал с тем патроном, который подарил тебе Бэк Джин? – Швырнул ему в лицо. – неловко усмехается Хумин. – Когда мы... ну, перестали быть друзьями. То есть, чуть позже. В общем, когда мы перестали общаться, а он вступил в Союз и предложил мне тоже, а потом начал сходить с ума. Я сказал, что между нами всё кончено, или ещё что-то в том же духе, такое пафосное и обидное, и швырнул в него парабеллум. Шиын не спрашивает, как долго Баку хранил подарок Бэк Джина. Получается, много лет. И носил при себе, раз смог при удобном случае им швыряться. И что Бэк Джин – если Шиын всё правильно понимает – тоже много лет хранил – хранит – парабеллум, даже при том, что между ними "всё кончено" Он кивает и смотрит в небольшое окно, как солнце бледным диском сквозь облака просвечивает на западе, собираясь скрыться за горизонтом. – Почему ты спросил? Шиын внимательно смотрит на Баку, но Хумин сложнее дифференциальных уравнений, так что Шиын снова проигрывает в попытках что-то понять. – Я собираюсь найти Бэк Джина. – наконец, говорит Шиын, и это, в сущности, правда, он умалчивает только о том, что почти его нашёл. В конце концов, он ещё ни в чём не уверен, и незачем давать необоснованных надежд. – Опять ты за своё. – вздыхает Хумин, но не раздражённо, а только грустно. – Шиын, он не может быть жив. Так не бывает. – Возможно. Но я, всё же, попытаюсь. – Тогда я с тобой. – решительно говорит Баку, и только сейчас Шиын замечает, что Хёнтак и Джун Тэ смотрят на них и слушают. – Нет. – Шиын упрямо мотает головой. – Если они поймут, что ты его ищешь, то могут начать действовать. Тоже будут его искать, потому что решат, что он точно жив. Бэк Джин тогда будет в опасности. Понимаешь? Баку понимает. Это болезненной судорогой отражается на его лице, и он швыряет о стену кисть. – Да какого ж чёрта... Наверное, должен какой-то метеорит разрушить половину планеты, чтобы мы смогли, наконец, нормально жить. – Если метеорит разрушит половину планеты, то жить мы уже не будем. – справедливо говорит Шиын. Но он не может сказать с уверенностью, что не хочет тоже швырнуть что-нибудь о стену. Его мучает эта необходимость быть осторожным, последовательным и незаметным. – Зато, если упадёт метеорит, – замечает Хёнтак, – нам хотя бы экзамены сдавать не придётся. ●●● К середине ноября с полей между провинциями исчезает розовая трава. Её, как будто, смывает дождями. Шиын выявляет ещё одну систему. Если бы он жил в детективном кино, то у него обязательно был бы старый друг в правоохранительных органах, который пробил бы автомобильные номера по базе. Но у Шиына нет таких друзей, поэтому он применяет метод примитивной слежки. В свободные вечера он прячется за автобусной остановкой напротив заброшенного кинотеатра и следит за проезжающими мимо машинами – чувствует себя старым выжившим из ума полицейским псом. Но упрямо продолжает, иногда замерзая так, что пальцы краснеют на костяшках и болят. Перед кинотеатром нет парковки, но он видит, что во внутренний двор бизнес-центров заезжает серебристая Шевроле – он помнит автомобильные номера наизусть. Когда приезжает Шевроле – ночью Чан Хи звонит, и Шиын едет через реку в тренажёрный зал прямо от кинотеатра, дышит на замёрзшие пальцы и покупает себе крепкий кофе, который выпивает почти залпом по дороге в Йонсангу. Шиын уверен, что за рулём Шевроле – Чан Хи. Сондже он тоже видит несколько раз, но тот заходит в кинотеатр через револьверные стеклянные двери. Возможно, иногда он отгоняет машину на мойку или в сервис, но Шиын за ним не следит. Он ведёт тетрадь, чтобы систематизировать. В тренажёрном зале почти ничего не остаётся, кроме следов крови и эластичных бинтов, но несложно догадаться, что там решаются вопросы грубой силой. Но Шиын не уверен, что Чан Хи непосредственно в этом участвует. Поэтому выжидает, и достаёт из шкафа осеннюю кофту с тёплыми карманами. ●●● Пока Сухо таращится на тригонометрические уравнения, как будто он может одним взглядом их решить или вообще уничтожить математику с лица земли, Шиын открывает учебник по химии. На главе о люминесцентном анализе. Это не то, что они сейчас проходят по школьной программе, этот курс Шиын уже закончил, но это то, что ему сейчас нужно. В больничном сквере стало светлее из-за опавших листьев, голые ветви переплетаются в сети и ловят в них белое небо, но воздух наполнился холодом и стал колючим. В зале для занятий физиотерапией плохо работает отопление, и никого нет поздним вечером. Сухо прикрывает за ними дверь, чтобы никто не мешал. Он легко отвлекается. Особенно, если кто-то заходит в зал и начинает физиотерапию. Сухо тогда почти невозможно отговорить от инициативы влезть на беговую дорожку и прямо сейчас побить собственный рекорд. Они садятся на полу в пустом зале, под книжными полками с беллетристикой, и Шиын объясняет Сухо аналитическое определение. Сухо многозначительно кивает, надевая очки, и решает уравнения сам. Он почти не задаёт вопросов, и Шиын, сидя напротив, отвлекается на теорию спектроскопии. – Ты дрожишь. – А? Шиын поднимает голову и замечает, что свет внутри зала стал оранжевым из-за синевы снаружи. Только после этого он обращает внимание на то, что машинально натягивает на пальцы рукава толстовки, потому что тело пробивает озноб. Он ёжится и ведёт плечами, а Сухо снимает спортивную куртку, шурша тканью. Шиын молча смотрит, как Сухо накидывает куртку ему на плечи, и ткань изнутри сохраняет тепло Сухо. Сухо оценивающе его разглядывает, чуть подаваясь назад, как будто изучает произведение искусства на стене музея, сумрачно быстро улыбается и кивает. Он остаётся в футболке, и Шиын качает головой, пытаясь снять куртку со своих плеч: – Забери. Сам замёрзнешь. – Шиын-а, перестань. – Сухо останавливает его руки, мягко касаясь пальцами запястий. – У меня это, как оно... кровообращение. Я не мёрзну. Он крепче сжимает руки Шиына, почти не давая тому двигаться, и Шиын замирает, пойманный со всех сторон. Куртка Сухо на плечах, его руки на запястьях, его запах в лёгких – Шиын смотрит, не моргая, и сдаётся. Они так и сидят на полу, но Шиын едва ли помнит, о чём читал только что, и продолжает наблюдать за тем, как Сухо, нагнувшись, чертит произвольный треугольник, и не знает, что завораживает сильнее – сосредоточенный взгляд сквозь стёкла очков или заметные мышцы на открытых руках. Сухо устало тянется всем телом, поднимая руки над головой, и футболка задирается над поясом, так что видно косые мышцы и поджарый живот. Шиын сжимает челюсти, прикрывает глаза и поспешно встаёт, ловит сползающую куртку. – Я возьму нам кофе. И давай пересядем к батарее. Сухо смотрит снизу вверх, склоняя голову, и всё ещё тянется, не опуская руки, так что кажется слишком расслабленным, и Шиын отводит взгляд, просовывает руки в рукава куртки, которая всё ещё пахнет Сухо, и выходит в коридор, давая себе передышку. Это слишком. Быть рядом с Сухо – слишком, и ему нужно восстановить дыхание. Но с каждым вдохом он только сильнее чувствует заполняющие клетки лёгких вишню, антисептик и травяной шампунь, и почти не помнит, как оказывается возле вендингового автомата. Он берёт Сухо горячий шоколад с сиропом и сахаром, себе – крепкий эспрессо, и стоит, ожидая, пока внутри автомата закончат гудеть механизмы. Потом садится на корточки к окошку выдачи – почему эти окошки выдачи всегда находится в таких автоматах на уровне человеческих коленей, для него – загадка эргономики. Когда он возвращается, Сухо кидает стопку резиновых ковриков рядом с забранной гипсокартоном батареей у стены напротив окна. – Куртку всё равно пока себе оставь. – забирая горячий шоколад и благодарно кивая, говорит Сухо. Шиын не смеет возражать. Ему иногда даже страшно от того, каким послушным он становится рядом с Сухо. Но он не думает об этом, потому что Сухо, окинув взглядом, как сидит его куртка на нём, удовлетворённо сверкает ещё одной быстрой улыбкой, а потом садится на коврики, согнув одну ногу, и возвращается к уравнениям. Шиын садится рядом – на ковриках, разумеется, предательски мало места, так что от прикосновений на спрятаться. В электрическом ярком свете зал ощущается холоднее, но в их углу пахнет кофе, и батарея сушит воздух. Шиын хочет завернуться в куртку Сухо с головой, но не позволяет себе снова отвлечься. Только терпит искры в сердце, когда смотрит на собственные пальцы, тонущие в длинных рукавах. Когда ему почти удаётся вернуться к химии, он замечает, что Сухо неестественно напрягается. Как будто перед ударом или прыжком в длину, он сжимает в пальцах карандаш, но ничего не пишет, только невидяще смотрит в страницы, быстро моргая. – Больно? – спрашивает Шиын, хотя мог бы промолчать. Он не ждёт, что Сухо ответит, он видит, как тот стискивает зубы и пытается не двигаться, но потом всё же срывается и прижимает ладонь к виску, зажмуривается и глубоко вдыхает. – Прости. Дай мне секунду, ч-чёрт, это раздражает. – Сухо трёт висок ладонью, как будто это может ему помочь. Шиын забирает карандаш из его рук. Чувствует, что пальцы Сухо свело судорогой, кажется, что они – деревянные, как у манекена. Не позволяя себе испугаться, Шиын осторожно снимает с лица Сухо очки, складывает их и оставляет рядом на полу. Потом встаёт и быстро подходит к выключателю, щёлкает им, погружая зал в успокаивающая темноту, разгоняемую только синевой ночного неба за окнами. Пространство становится мягче, теряет очертания и углы. Как вывернутый наизнанку мир. – Спасибо, да, от света глаза болят, ну и глупость... – Не разговаривай. Шиын садится рядом и откидывается спиной на стену, плечом ощущая руку Сухо и выжидая. В тишине слышно, как Сухо медленно дышит, пережидая приступ боли, а потом он ломает тишину, со всей силы ударяя сжатым кулаком по стене и только после этого, наконец, расслабляется. Шумно выдыхает через нос и роняет обессиленную руку на коврик. Шиын вдруг замечает тяжесть в кармане надетой куртки и достаёт баночку с викадином. Открывает крышку, протягивает баночку Сухо, но тот неровным движением его отстраняет, чуть не рассыпав таблетки на пол. – Не надо. – он мотает головой. – Я уже пил их сегодня. – Выпей, если больно. – просит Шиын, стараясь звучать естественно, а не так, как будто это у него в голове ощущение мясорубки. – Уже лучше. Всё нормально, правда. Посидим немного в темноте, хорошо? Шиын кивает, хотя Сухо этого не видит. Он прячет баночку обратно в карман. – Что за фото ты мне прислал? – говорит Сухо, и у него дрожит голос, но он контролирует интонацию. – Вы красили школьные заборы? Какое-то общественно-полезное мероприятие? Ты очень милый на фото. Шиын благодарен темноте за то, что она скрывает его лицо. Сухо нужно прекратить называть его милым, он делает это слишком часто. Раньше Шиын слышал, что он милый, в контексте издевательств – что он похож на девочку, что у него женское имя, что он слишком милый и не может за себя постоять. Раньше он ненавидел, когда его называли милым. Это было до Сухо. – Мы помогали Джун Тэ красить декорации для пхансори. Школьный спектакль. Я красил ворота в царство мёртвых. Шиын помнит, как Сухо просил его говорить той ночью. После того, как поцеловал. Наверное, ему от этого легче, Шиын не уверен, но не смеет отказать. Он редко и мало говорит, и, правда, не понимает, почему Сухо нравится его слушать. – Для третьего акта. Чхунхян в темнице теряет сознание и попадает в духовный мир. Это её реакция на травмы в ходе пыток. Травмы, затрагивающие центральную нервную систему, могут приводить к нарушению передачи сенсорных сигналов и, как следствие, к галлюцинациям... Не важно. Она встречает там святых прошлого и они говорят ей, что бог не оставляет её, потому что у неё чистая душа. Потому что она хранит верность Мон Рёну. Она была дочерью кисен, а он – наместником. По закону им нельзя было быть вместе. Он говорит, ощущая кожей, как Сухо перестаёт быть клубком сжатых нервов, как его отпускает. Потом он чувствует, что Сухо облокачивается о стену и дышит ровно. Чуть повернув голову, Шиын наблюдает за силуэтом Сухо в темноте. У него острый кадык и прикрытые ресницами глаза. – А она молодец, эта Чхунхян. Сильная личность. Столько пережила, даже пытки и галлюцинации... Что с ней, в итоге, случилось? – Мон Рён её нашёл и спас. – Шиын пожимает плечами. – Слава богам. Я бы не пережил. Надеюсь, они были счастливы. – Сухо чуть поворачивает голову и снова заставляет Шиына отвести взгляд, потому что смотрит в упор, не моргая. – Какая разница, кому с кем можно быть по закону? Если они любят друг друга, да? Давай включим свет. – говорит Сухо, и голос уже совсем привычный. – А то сидим в темноте, как моль в шкафу. А если кто зайдёт? Чего людей пугать. Но Шиын не двигается ещё минут пять или больше, он плохо ощущает время, когда пульс учащается. Его сбивают ускоренные удары собственного сердца. Сейчас он не уверен, чьё сердце так быстро и громко стучит – его или Сухо. Он знает, чего Сухо боится больше всего. Что из-за головных болей его не выпишут. Поэтому он пил таблетки, чтобы скрывать боль, и поэтому не пьёт теперь – чтобы его реабилитацию не продлили из-за зависимости. Сухо, наверное, ощущает себя в лабиринте, в психоделическом лабиринте из лестниц, уходящих в никуда и друг в друга, с сумрачными углами и сломанными тенями, где никогда сразу не известно, что за новым поворотом и есть ли там что-то вообще. Шиын не уверен, что на месте Сухо сам не сошёл бы с ума. Шиын не уверен, что Сухо не сходит с ума. – Шиын-а, спасибо. – За что? – Что ты здесь. – он говорит это просто и легко, как что-то значительное, но естественное. В голосе ощущается улыбка, как свет или тёплый воздух от батареи. Шиын не знает, что ответить, и что вообще обычно отвечают на такое? Поэтому он находит в темноте руку Сухо, лежащую на коврике, осторожно просовывает свою руку под его ладонь, переворачивает их кисти и сплетает пальцы. Сухо сжимает руку в ответ. Шиын вспоминает про селфхарм. Он прямо сейчас сам швырнул себя лицом о бетонную стену, самолично и добровольно выбил весь воздух из лёгких, но он же человек. Он живой человек с человеческими слабостями, и самая большая его слабость – это Сухо. Он встаёт и чувствует, что Сухо не отпускает его руку, а встаёт следом, как привязанный. Они подходят к выключателю, держась за руки, как слепые пилигримы, как будто они боятся темноты, как будто они могут потеряться и потерять друг друга в четырёх стенах зала для занятий физиотерапией. Когда Шиын включает свет, Сухо смешно морщится и моргает, дёргая головой, а Шиын снова видит в ярком электрическом свете, как под кожей у него переплетаются мышцы, и напоминает себе, что из лабиринта они выберутся. Они оба. ●●● – Так не пойдёт. – качает головой Баку, и Шиын смотрит устало и обречённо. – Отстань ты от него, он же свободный человек. – говорит Хёнтак, просовывая руки в рукава синего с серебряной вышивкой пхо. – Нет, не пойдёт так, говорю я тебе. – Баку возмущённо скрещивает руки на груди. – Он же как на похороны, честное слово, а у нас праздник... – Не вижу никаких поводов для праздника. – возражает Шиын. На Баку – тёмно-фиолетовая накидка почти до пола и меч эпохи Троецарствия за поясом. Навершие меча украшено бутафорскими самоцветами и пластиковыми листьями. Джун Тэ одет в пхо, почти как у Хёнтака, только красное с золотом. Они оба выглядят, как аниматоры, потому что на Джун Тэ очки, не возможные во времена Чосон, к которым относится пхо, а у Хёнтака из-под воротника торчит капюшон толстовки. Но к ним у Баку, конечно, нет никаких претензий. Шиын считает, что если историческую достоверность соблюсти не получается, то нечего и пытаться. Баку считает, что надеть на голову императорскую корону из крашеного под золото пенопласта – это весело. Шиын надеялся не приходить на спектакль, но Баку его уговорил. Но, конечно, Баку этого было недостаточно, и теперь он настаивал на белоснежном пиджаке с серебряной вышивкой. Шиын отказывался, но отчётливо ощущал, что сдаёт позиции. – Где ты этот пиджак взял? – пытается возражать Шиын, потому что пиджак выглядит, словно его украли из музея. Музея чего – не ясно, Шиын не уверен, что так одевались в хоть какую-то эпоху существования Кореи. – Со школьного склада, там, вообще, полно всего, даже рыцарские доспехи в полный рост есть. Я сначала хотел взять их... – Спасибо, что не взял. – искренне говорит Хёнтак, помогая Джун Тэ завязать пояс на талии. Шиын слишком устал, чтобы всерьёз сопротивляться душевным порывам Хумина. Поэтому он надевает белый пиджак поверх чёрной футболки. Пиджак ему велик на три размера и свисает с плеч, но Баку заявляет, что Шиын выглядит стильно. Шиын считает, что он выглядит как угодно, только не стильно, но спорить не решается. Они одеваются в клубе для игры в Го, открыв дверцу шкафа и разглядывая себя в зеркало. С верхней полки шкафа на них осуждающе смотрят гипсовые бюсты научных деятелей, а со стенки – улыбчивая кореянка с электроплиткой. Когда Баку надевает Шиыну на голову подобие тернового венца из белоснежных острых веток, Шиын подходит к зеркалу. Белый пиджак делает его похожим на Пьеро, он переливается серебряной вышивкой, а из венца спереди выплетены несколько острых веток, наподобие коротких намёков на оленьи рога. Шиын перебирает в памяти мифологических существ и не находит ответа, для кого предназначен белый терновый венец. Шиын и отражение одинаково подавленные и обречённые. Он похож на лесного духа или городского сумасшедшего поэта, он пока не решил, что хуже. Вдоль брови всё ещё – шрам, он искажает выражение лица и ломает бровь. Пока Баку отвлекается на дилемму – держать меч в руках или оставить за поясом – Шиын делает фото в пыльном зеркале. В полумраке белый пиджак как будто светится. Шиын отправляет фото Сухо, и, пока он думает, что без контекста фото выглядит так, будто Шиын решил присоединиться к какому-то хипстерскому движению, пропагандирующему то ли легализацию марихуаны, то ли денаменационный католицизм, Баку снова его отвлекает. – Очень красиво. – хвалит Баку. Шиын сдаётся его жаждущему карнавала настроению и разрешает себе ненадолго перестать думать обо всех возможных и невозможных проблемах, которые продолжают делать его жизнь декадансом. Глядя на себя в зеркало, он с иронией думает, что сейчас и сам выглядит, как декаданс, так что есть в этом что-то вроде издевательства над Вселенной. И, в конце концов, он не выглядит слишком странно на фоне остальных учеников Ынчжана. В актовом зале толпа напоминает бал Сатаны и, немного, мексиканский праздник мёртвых. Ярче всех – Хёман в цветастом костюме сына наместника. Вокруг него суетятся девушки из театрального коллектива, помогая друг другу закончить грим. Когда учеников в актовом зале становится так много, что голоса сливаются в общий белый шум, девушки спохватываются и утаскивают Хёмана за сцену. Хёман держится скромно и горделиво, за ним следует худощавый парень из средней школы и помогает Хёману не задевать подолом накидки стулья и людей, а остальная часть актёрского состава таскает проволочные деревья и картонные крепости. Один смутно знакомый старшеклассник из параллели неосторожно задевает Шиына веткой из проволоки, оставляя царапину на шее, и Шиын оборачивается. – Не стой посреди дороги. – незатейливо огрызается парень. – Тут нет никакой дороги. – глядя ему в глаза, возражает Шиын. – Ты нарываешься? – неуверенно, но вызывающе спрашивает парень, покрепче перехватывая дерево. Он почти полностью скрыт переплетениями проволоки, но высокий и широкоплечий, и Шиын, кажется, раньше видел, как он после уроков курил траву за школьной мастерской. – Ты меня задел. – Шиын касается ладонью царапины. – Но можешь извиниться и идти дальше. У парня краснеют скулы, он то ли собирается бросить дерево и затеять драку – в обстановке масштабного школьного мероприятия у всех сдают нервы – то ли собирается швырнуть деревом в Шиына. Шиын мысленно прикидывает, за какую проволочную ветку схватиться, чтобы придушить ею соперника в минимальное количество движений. – Ну всё, хватит. – Баку перехватывает Шиына за плечи и оттаскивает от парня. – Идём, нечего сегодня ерундой заниматься. Шиын продолжает сверлить парня с деревом взглядом, но позволяет Хумину себя увести. Они поднимаются по рядам и садятся на привычные места в самом верху, под выключенным проектором, а Баку достаёт из рюкзака бутылку соджу. – На трезвую голову мы это не вывезем. – многозначительно говорит он, когда открывается занавес и в синеватых лучах двух стареньких прожекторов видно их самодельные декорации. По крайней мере, в этом Шиын с Баку согласен, и они по очереди пьют соджу, передавая друг другу бутылку. Шиын чувствует горечь и медленно смываемую с мыслей тревожность. Как будто на сознание опускается ватное одеяло. В актовом зале постепенно сходят на нет голоса и шум. Из динамиков справа и слева от сцены играет немного механическая печальная Чолладо. Это что-то вроде временной, но эффективной меры против давящей тяжести последних будней. Они не думают о приближающихся промежуточных экзаменах, не думают о Чан Хи, о Союзе. Думают только о том, как пить алкоголь, чтобы не заметили учителя с первых рядов. Шиын почти не следит за происходящим на сцене. Из школьного курса литературы он знает историю дочери кисэн и наместника, и помнит наизусть несколько строчек стихотворений. По мере того, как действие на сцене закручивается и подходит к кульминации, Шиын всё сильнее теряет счёт времени и ощущение пространства в полумраке. Баку шёпотом переговаривается с Хёнтаком, Джун Тэ внимательно следит за актёрами, а Шиын проваливается, кажется, куда-то сквозь обивку кресла и ему кажется, что он слышит своё дыхание. Дыхание звучит громче, чем музыка. Спектакль заканчивается на счастливой ноте, Чхунхян воссоединяется с Мон Рёном – Хёман страстно обнимает актрису из театрального коллектива – и занавес медленно величественно закрывается. Шиын машинально аплодирует, и, пока заканчивается официальная часть вечера, во время которой актёры выходят на сцену и принимают аплодисменты – Хёман машет руками и порывается снова страстно обнять актрису из театрального коллектива, – в зале включается свет. Шиын недовольно щурится – свет бьёт по опьянённому сознанию режущими вспышками, – и вслед за друзьями спускается вниз. Они идут в потоке толпы и попадают в спортзал, где снова приглушённый свет и в самом углу стоит диджейский пульт. Шиын удивлён, что за пультом не Хёман. – Мы, разве, не уходим? – спрашивает он, потому что надеялся, что вечер, наконец, окончен. Он планировал успеть вернуться домой и не выбиться из режима, закончить сочинение по истории, поспать, а утром поехать в Каннам. – Останемся ненадолго, что мы, зря наряжались? – хлопает его по плечу Баку, а Хёнтак теряется в толпе вместе с баскетбольной командой. Шиын убеждён, что наряжались они более чем зря. Но у Баку, впервые за долгое время, по-настоящему расслабленный вид. Не такой, как когда он притворяется, а действительно спокойный. Шиын решает остаться, по крайней мере, пока Хумин о нём не забудет. А потом – время перестаёт ощущаться, как будто песок в песочных часах течёт то вверх, то вниз, потому что они снова пьют соджу, а в приглушённом свете играет какой-то техно-рейв, и Шиын останавливается посреди спорт-зала, искажённого стробоскопами и светодиодами. Он встаёт в центре толпы, вскидывает голову и почти ощущает, как по его лицу проплывают в быстром ритме пятна света. Над его головой – самодельный диско-шар из осколков зеркала. Шиын замечает, что шар склеен криво, и внизу его просвечивает пенопласт. В кусочках стекла – тысячи его маленьких отражений. Слегка кружится голова, а вокруг танцуют люди. Это похоже на море. Люди волнуются, прыгают, перетекают по залу, и напоминают единый организм, поглощённый общей атмосферой. Кажется, соджу принёс не только Баку. Шиын откидывает голову и смотрит, как Хёман дерётся с диджеем. Музыка обретает оттенок психоделичности. Потом он видит Джун Тэ, который вместе с друзьями по подготовительным курсам стоит в окружении девушек из театрального коллектива. Хёнтак молча наблюдает за беседой из-за плеча Джун Тэ. Баку он теряет и не видит, поэтому, наконец, отходит к стене и пробирается к выходу мимо стеклянных стеллажей с кубками и спортивным инвентарём. На него давит количество людей в замкнутом помещении, и он с тоской вспоминает, как сидел в шкафу в клубе для игры в Го. Он давно привык к своей нелюбви больших компаний, так что не пытается притворяться. Пробравшись к выходу, он уже почти покидает зал, когда его снова задевает – теперь просто плечом – знакомый старшеклассник из параллели. Бросив на него короткий взгляд исподлобья, Шиын вспоминает, что его зовут Юн Инсу, а ещё окончательно убеждается, что соджу в этот вечер принёс не только Хумин. Инсу даже ничего не говорит, только пьяно хмурится и дёргает головой. Без проволочного дерева он кажется меньше, но, всё же, выше Шиына. В стеклянных стеллажах Инсу отражается неестественной смутной фигурой. – Что смотришь? – спрашивает Шиын. Ему не нравится пьяный взгляд. – Ты меня толкнул? – невнятно и угрожающе тянет Инсу, расправляя плечи. Шиын не уверен, что парень помнит их конфликт до спектакля, но рвения в нём не убавилось. – Нет. Это ты меня толкнул. – терпеливо поясняет Шиын. – Отойди. Инсу вскидывает брови. Большего ему не нужно и он замахивается. В голове алкогольный туман и лёгкая заторможенность, но это едва ли преграда. Шиын уворачивается одним движением, так что Инсу спотыкается и злится ещё сильнее. Он бросается снова, и Шиын успевает схватить чей-то небольшой кубок за победу в прошлогодней эстафете, выхватывает его с полки стеллажа и бьёт парня в затылок. – Твою мать! – ревёт Инсу и пошатывается. – Я сказал тебе отойти. – напоминает Шиын, опуская руку. Он готов бить снова, он ставит ноги на ширине плеч и перехватывает удобнее кубок в руке, когда ловит взглядом входную дверь. Люди вокруг превращаются в говорящие движущиеся манекены, он перестаёт замечать их. Музыка, до этого громко бьющая по барабанным перепонкам, как будто смолкает. Сухо одет в чёрно-красную куртку, и хотя на нём нет элементов поглотившего пространство карнавала – он всё же кажется самой яркой фигурой в толпе. Светится изнутри, как поймавший солнце витраж. Оглядываясь, он кого-то ищет, вытягивает голову и смотрит поверх учеников, и, кажется, чувствует себя совершенно уверенно в чужой школе в толпе незнакомых людей. А потом его взгляд останавливается, когда он видит Шиына. .