Альбатрос

Шиын забывает о том, что выглядит, как демон-альбинос, и стоит возле выхода, не решаясь поверить, что Сухо не мерещится ему в алкогольном делирии. Что это не преломление света, оптическая иллюзия, не нарушение баланса нейромедиаторов, не влияние ацетальдегида на центральную нервную систему. Тело ощущается вспыхнувшей спичкой, и Шиын не моргает, потому что ему кажется, что если он моргнёт – иллюзия исчезнет. Но Сухо не исчезает, в ассиметричных глазах сквозь отблески стробоскопов – незнакомое выражение, Шиын не может его понять, когда Сухо уже оказывается рядом, и толпа, ставшая морем, расступается перед ним. Инсу не оценивает обстановку и всё так же полон нелепой храбрости, он выпрямляется и бросается снова, и Шиын не успевает заметить приближающийся удар, не успевает блокировать или увернуться. Ещё секунда – и он, очевидно, получит по лицу. Сухо одним движением перехватывает Инсу за шею и толкает на пол. Он использует инерцию, и Шиын с гордостью оценил бы, если бы успел хоть что-то сообразить. Это происходит за секунду, и у Шиына неровно стучит отравленное адреналином сердце. Он всё ещё готов к удару, но больше его не ждёт. Сухо выпрямляется, поправляет куртку и машинально, по какой-то старой привычке касается языком щеки изнутри, словно проверяет зубы. Он больше не смотрит на Инсу, а сразу встаёт напротив Шиына и критически склоняет голову. Инсу выразительно матерится откуда-то снизу. Коротким движением Сухо касается пальцами шеи Шиына, оставляет отпечаток почти неощутимой боли на царапине – она едва заметная, но Сухо на секунду мрачнеет, хмурится и опускает взгляд. Инсу собирается подняться, но Сухо угрожающе дёргает корпусом вниз, как пёс, клацающий зубами, это движение быстрое и многозначительное, хотя в нём – лишь намёк на угрозу. Парню хватает, и он ретируется, теряясь в толпе и отблесках света. Он всё ещё выразительно матерится, но никто его не слушает. Пока Шиын выпрямляется и молчит, пытаясь собрать во что-то осмысленное бьющееся на куски сознание – его сознание сейчас как криво склеенный диско-шар, – Сухо поднимает руки и поправляет на голове Шиына венец. Словно коронует. – Ты, как будто, из другого мира. – сообщает Сухо, и Шиын смотрит на него снизу-вверх. – Ты тоже. – говорит Шиын, а потом берёт себя в руки. – Что ты здесь делаешь? Когда тебя выписали? – Утром. – Сухо довольно улыбается. – Я хотел сразу тебе написать, а потом решил приехать. Так сказать, сюрприз. И почему первое, что я вижу – это как ты бьёшь какого-то типа спортивной наградой по шее? Замкнутый взглядом на чёрных зрачках, Шиын молчит, едва сдерживая все возможные желания, которые на него нахлынули. Он вдруг до горечи в горле хочет спросить о поцелуе, как будто в избитом неровным цветным светом спорт-зале это безопасно. У Сухо на лице – приклеенные золотые и красные блёстки, бутафорские драгоценные камешки. Их немного и они складываются в полумесяцы под глазами, и в них переливается тусклый свет. – Что это? – спрашивает Шиын, показывая на блёстки. – Это? – Сухо поднимает руку и касается лица. – А, какой-то пьяный парень на входе сказал, что тут дресс-код, и наклеил мне на лицо этих штук. Красиво? Шиын заторможенно кивает. С блёстками на лице Сухо особенно напоминает ангела. Шиын не может смотреть никуда, кроме как в глаза Сухо. Он и не пытается. У Сухо – глаза ангела, переломавшего крылья, но упрямо научившегося ходить по земле. – Погоди, ты пил? – Сухо понимает это по взгляду, и Шиын вздрагивает, потому что не может быть уверен, что сейчас в его взгляде. Он снова молча кивает. Говорить – ещё опаснее. – Шиын-а, ну ты даёшь! А я думал, я буду первым, с кем ты выпьешь. – он усмехается и забирает у Шиына из рук кубок за победу в эстафете. – И как тебе? Сильно напился? Шиын пожимает плечами. Он и сам хотел бы, чтобы Сухо был первым. Во всём, если уж на то пошло. Если быть окончательно честным. Наверное, этого хотели все знакомые с Сухо девушки, и Шиыну было стыдно, что он с ними солидарен. Сухо умел воровать сердца, и делал это, словно не замечая. Украл и не даже не понял, что у него в руках осталось чужое сердце. Ничего удивительного, сердце же не шкаф. Унёс и не заметил. Шиын наблюдает, как Сухо аккуратно ставит кубок на место, роняет, поднимает, ставит снова и разглядывает остальные награды, хотя прочитать выгровированные регалии в темноте и без очков всё равно не может. – Чувствуешь себя нормально? – когда он оборачивается, снова глядя на Шиына, в глазах любопытство мешается с тревогой. – У тебя голова не кружится? – Я контролирую. – коротко отвечает Шиын. – Смотри мне. – Сухо дёргает плечами. – Я и от трезвого тебя не всегда знаю, чего ожидать, а уж от пьяного... – Ты о чём? – хмурится Шиын и спотыкается на ровном месте. – Вдруг начнёшь петь раннее творчество диджея Тукаца или драться со всеми подряд. – Сухо выразительно таращит глаза. Шиын хочет сказать, что никакого диджея Тукаца он не знает и с его ранним творчеством не знаком, а дерётся со всеми подряд он трезвый и очень часто. Но не успевает, потому что рядом оказывается пьяный и взъерошенный Баку. – Ан Сухо! – он обнимает Шиына за плечи, второй рукой выставляя вперёд свой меч с бутафорскими самоцветами. – Так тебя выписали. Шикарная новость! Как тебе Ынчжан? – Довольно весело. Все такие разноцветные, как этот... как калейдоскоп. У вас часто так? – Сухо не сразу, но перестаёт подозрительно изучать Шиына глазами, и обводит взглядом зал. За диджейским пультом продолжается драка, и Хёман, кажется, проигрывает, но не сдаётся. Какой-то парень ползает под столом с музыкальными колонками и путается в кабелях, а другой парень пытается его из-под стола вытащить, но тоже путается в кабелях. Стол опасно шатается вместе с колонками. – Нет, но учителя поощряют социальную активность и делают вид, что не знают, как тут все напиваются. – Баку пожимает плечами. – Так что зал наш до полуночи, а потом придёт сторож и всех разгонит. Но это если придёт, он тоже уже, скорее всего, напился своим чаем, который, на самом деле, никакой не чай. А в полночь просто электричество вырубят. Половина школы останется тут и в темноте. Наверное, сторож тоже придёт, обычно он появляется под утро и рассказывает историю про лесопилку. Будешь соджу? Коротко посмотрев на Шиына, Сухо отрицательно качает головой. Они уходят в свободную часть зала, и Баку пьёт из бутылки, сбивчиво пересказывая историю про лесопилку. Они садятся на высокую, в половину человеческого роста, стопку красно-синих матов, с которых Баку чуть не падает. – Рад, что ты в порядке. – говорит Баку, глядя на Сухо и опуская меч на плечо Шиына. – Мы все волновались, а особенно – Шиын. Он просто с ума сходил. Хотите, я посвящу вас в рыцари? Это очень сложный ритуал, почти как бракосочетание. – Я в детстве мечтал быть рыцарем. – воодушевляется Сухо. "В каком-то смысле, ты им стал." – пьяно думает Шиын, гася ресницами взгляд. Прежде, чем Баку успевает начать обряд посвящения в рыцари или, чего Шиын особенно опасается, загадочного бракосочетания, рядом с ними появляются Джун Тэ и Хёнтак. – Там играют в баскетбол. – сообщает Хёнтак. – Мы их всех выиграли. Потому что мы – команда! – он хлопает Джун Тэ по плечу. – Мы выиграли, потому что там все очень пьяные. – признаётся Джун Тэ. – Я тоже пьяный, – возражает Хёнтак, – но мне это не мешает. – Когда кто-то пытался забрать мяч, Так махал ногами. – всё ещё оправдывается Джун Тэ. – Это была блокировка соперника. Я это делаю профессионально. Они утаскивают Баку сыграть с ними, и тот скатывается с матов, так что те сползают друг с друга, и Шиын едва не падает. Он чувствует, как Сухо крепко хватает его за руку и помогает удержаться. – Ты не пойдёшь? – поведя бровью, спрашивает он. – Я не люблю баскетбол. – признаётся Шиын. – И даже трезвый не выигрываю. Усмехнувшись, Сухо садится ближе, и они откидываются на стену, разглядывая толпу учеников. Кто-то принёс флуоресцирующую краску, и на стене с турниками теперь светится кривое и многозначительное: "идущий в ад попутчика не ищет" На этой фразе краска, кажется, закончилась, но несколько человек успели измазаться неоновым зелёным, напоминая теперь светоотражающие дорожные знаки странной формы. Шиын подозрительно смотрит на иероглифы, отмечая, что почерк совпадает с тем, каким написано изречение про "радиохэд крип" под проектором в актовом зале, но непонятно, как это возможно, ведь надпись в актовом зале выглядит так, будто ей лет двадцать. Он прикрывает глаза. – Я немного играл здесь, в Ынчжане. Иногда это весело. – Я рад. – Шиын не видит, но чувствует улыбку Сухо, как призрачную. – Что ты играл в баскетбол. Почти даже могу себе это представить. С подпольным треском в зале выключается электричество. Чувство, как будто конец света всё таки случился – в одну секунду гаснут все светодиоды, стробоскоп, останавливается музыка. Становятся слышны возбуждённые голоса и удары баскетбольного мяча об пол. С грохотом на пол падают музыкальные колонки, и сдавленно матерится запутавшийся в кабелях Хёман. Шиын рефлекторно вздрагивает, и сразу же в кромешной темноте Сухо берёт его за руку. – Темноты не боишься? – Нет. Несколько минут все насторожены. Становится почти тихо. А потом в разных углах зала загораются тусклые огоньки – как звёзды после заката. Они складываются в созвездия, а кто-то кладёт фонарик телефона под дно стеклянной бутылки, и на потолке появляются зеленоватые круги, как будто под болотистой водой. Зал постепенно оживает снова, голоса становятся громче, возобновляются удары баскетбольного мяча о паркет – как удары сердца. – Сухо-йа. – Да? – плечом Шиын чувствует, как Сухо поворачивает голову и касается подбородком его волос. – Я рад тебя видеть. Очень. Видеть не в больнице. Шиын ощущает, как Сухо касается его затылка – кажется, губами, но, возможно, это иллюзия, вызванная алкоголем и темнотой. – Я тоже рад, что вижу тебя. – это какая-то неправильная формулировка, но Шиын только вздыхает, осторожно прижимаясь ближе. – Ты, правда, хотел стать рыцарем? – Ну конечно. Рыцарем, а потом, уже в школе, диджеем Тукацем. А ты? – Не помню. – тихо признаётся Шиын. – Я почти не помню детство. Кажется, мне нравились динозавры. – Ты хотел стать динозавром? – ужасается Сухо. Шиын задумывается. Он, действительно, несколько лет свой жизни помнит только, как закрывался в комнате, надевал наушники и решал математические уравнения, одно за одним, пока они не кончались, а когда кончались, он начинал заново решать уже решённые. – Нет. Наверное, нет. Наверное, я хотел стать императором. – Ты был бы крутым императором. – Сухо с уверенностью кивает. – Очень рассудительным. Шиын неловко улыбается, а Сухо приобнимает его за плечи, реагируя на улыбку блеском в глазах. Алкоголь в крови, темнота в спортзале и зелёные разводы на потолке создают ощущение размытых границ. Шиын прислоняется плечом к груди Сухо. Сухо горячий, как батарея. Шиын пьяный и до боли в горле хочет Сухо поцеловать. Он, вообще-то, хочет его поцеловать, даже когда трезвый, но сейчас эта мысль не кажется такой ужасающей. И от неё не спрятаться, не заглушить. Это как навязчивая идея. – Шиын-а, если будет плохо, скажи мне. – Ты о чём? – О соджу. Ты же не пил раньше. Шиын вспоминает слова Сухо о том, что он хотел быть первым, и всё таки спрашивает: – Почему ты так уверен в том, что я не пил раньше? Сухо усмехается куда-то ему в затылок. – Я же тебя знаю. Возразить на это нечего, и Шиын остаётся с мыслью о том, что Сухо, пожалуй, знает его лучше любого человека во всей Южной Корее. Они остаются сидеть на стопке матов, свысока наблюдая за учениками, численность которых заметно уменьшилась, примерно настолько же, насколько увеличилось общее состояние алкогольного опьянения. Один старшеклассник с белыми волосами пытается подручными средствами намалевать под неоновой надписью на стене то ли пифагорейский пентакль, то ли ромашку. Ему немного мешает Хёнтак, влезший на турники, и Джун Тэ, который страхует Хёнтака на турниках. Когда беловолосый художник начинает корябать по стене перочинным ножом, Хёнтак падает с турников, а Джун Тэ самоотверженно его ловит, они валятся на пол, и путаются в синем и красном пхо. Шиын почти не видит, что с ними дальше, а потом к ним на маты влезает Баку. – Хёнтак и Джун Тэ куда-то делись. – жалуется он. – Баку. – чтобы не развивать тему куда-то девшихся Хёнтака и Джун Тэ, говорит Шиын. – Думаю, я нашёл Бэк Джина. Он чувствует, как Баку напрягается. – Он, возможно, прячется в детском доме, где он вырос. – Ты... – Баку говорит севшим голосом, но потом выравнивает дыхание. – Ты серьёзно? – Да. – Я прямо сейчас туда... – Нет. Я пойду туда ещё раз. Пока нельзя знать наверняка. Я его не видел. Баку шумно дышит, и Шиын не уверен, что правильно сделал, что рассказал ему. Но он пьяный, а Баку имеет право знать. – Шиын, умоляю тебя... Если он жив, то я должен его увидеть. Мне надо поговорить с ним. – Да. – соглашается Шиын. – Но я ещё не уверен. Давай делать, как я говорю. Он плечом чувствует, как Сухо еле слышно усмехается. Баку невнятно что-то рычит, кажется, от алкоголя у него теряются мысли. – Баку. Не будем рисковать. – Ага. Ага, хорошо, как скажешь. Сухо, скажи, он всегда командовал, да? Командир чёртов. – с досадой вздыхает Хумин. – Он думает, что знает, как будет лучше. – пожимает плечами Сухо. – Я знаю, как будет лучше. – упрямо говорит Шиын. – В любом случае, ты ошибаешься. – тусклым голосом говорит Баку. – Нет его в детском доме. Его нигде больше нет. Шиын хочет попытаться хоть что-то сказать, но к ним на маты залезают две девушки из театрального коллектива. У них на лице и руках – флоурисцирующая краска. – В темноте ничего не видно. Надеюсь, мы вам не помешали. Как вам наш спектакль? – спрашивает та, что рядом с Шиыном. – Хорошая постановка. – Гениальная актёрская игра! – говорит Баку, и Шиын поражён тем, как быстро его голос меняется. – А я не видел. – признаётся Сухо. – Я только сегодня вышел из больницы. Я год в коме пролежал. Девушки несколько секунд его разглядывают в темноте. – Ты выглядишь очень хорошо для человека, который вышел из комы. – Как вы это поняли, если в темноте ничего не видно? – скептически спрашивает Шиын, потому что ему не нравится, насколько близко сидит девушка рядом с Сухо. Девушки ничего не отвечают и смеются. – Пойдёмте, я посвящу кого-нибудь в рыцари. – предлагает им Хумин, и в его голосе нет похоронных интонаций, но он, всё же, звучит неестественно. – Для этого мне необходимы прекрасные дамы. Вы отберёте кандидатов и подарите лучшим носовой платок. – У меня нет носового платка. – признаётся девушка. – Что-нибудь придумаем. – не расстраивается Баку. Девушки воодушевляются и сползают с матов вместе с Баку, и их обведённые краской руки мелькают в толпе ещё несколько секунд. Шиын плечом чувствует, что Сухо тихо смеётся. – Значит, ты с ними не согласен, Шиын-а? – Согласен. – стараясь звучать спокойно, отвечает Шиын. – Я признаю очевидные факты. Ты хорошо выглядишь. Сухо усмехается, и в усмешке что-то недоверчивое, но Шиын не успевает уловить. Толпа снова становится морем, перетекающим по залу, в котором тонут фонарики телефонов. – Ты хочешь здесь остаться? – спрашивает Шиын, поднимая голову. Сухо смотрит сверху-вниз, находит что-то в его взгляде и выразительно качает головой. – Я тоже не особенно люблю, когда вокруг столько пьяных людей. Напоминает афтерпати после боёв. Суетливо, знаешь. Он ловко спрыгивает с матов и помогает спуститься Шиыну. Шиын с досадой отмечает, что его слегка шатает, а маты скользкие и норовят съехать друг с друга, но Сухо невзначай держит одной рукой его плечо, а другой стопку матов, не давая им завалить Шиына насмерть. Он пробирается через толпу уверенно и быстро, так что Шиын следует за ним, почти не спотыкаясь. У него странное чувство. Как будто он участвует в старинном обряде похищения невесты с карнавала. Оказавшись на крыльце школы, он глубоко вдыхает осенний воздух. Волосы падают на глаза, в них путается ветер, пропахший вишней и сухоцветами. – Ты похож на привидение. – говорит Сухо, и в темноте Шиын не различает его взгляд. Только силуэт – высокий и худой, его высвечивает луна, и Сухо, засунув руки в карманы, расслабленно спускается по ступенькам. Вокруг – высокие тисы и скелеты вишнёвых деревьев. Шиын понимает, что пиджак в темноте особенно белый, такой же, как луна. Наверное, Сухо прав, и он похож на привидение. – Ты живёшь теперь где-то рядом? – Сухо неопределённо показывает рукой куда-то за территорию школы. Шиын кивает, а потом говорит: – Не хочу домой. – Идём. – Сухо, как будто, только этого и ждал, и он приобнимает Шиына за плечи. Несмотря на разницу в росте, так идти не удобно, но они, всё же, проходят несколько шагов, и Шиын старается держать голову так, чтобы не задеть Сухо белым венцом. – Ты знаешь Ёндынпхо? – Немного. Года два назад я сюда тоже с доставкой ездил, когда не хватало курьеров. Вообще, курьеров, наверное, хватало, но никто не хотел сюда ехать, потому что тут отбирали еду, а иногда и байки. – У тебя тоже отбирали? – Пытались. – Сухо самодовольно дёргает плечами, отпуская Шиына и засовывая руки в карманы куртки. – Не холодно? Шиын качает головой. То ли от пиджака, найденного Баку, оказалась хоть какая-то польза, то ли дело в алкоголе, вызвавшем расширение периферических сосудов в коже, но холода Шиын не чувствует. – Скажи, если замёрзнешь. Нам идти не долго, минут тридцать, найдём заправку возле Синпхуна. Скоро мы захотим пить, потому что начнётся сушняк после соджу. – Обезвоживание. – Ага. Купим воды и поесть ещё чего-нибудь. За территорией школы темнота становится синей и опускается на плечи. Редкие электрические фонари высвечивают геометричные пешеходные переходы на почти пустой дороге, и мир кажется сплошным лиминальным пространством. Под ногами – холодный асфальт в следах дождей. Они идут вдоль проезжей части, чувствуя вибрацию от того, как перегоняют поезда метро между станциями. Шиыну приходится поднимать голову вверх, чтобы смотреть в лицо Сухо, но он не может отвести взгляд. За силуэтом Сухо – узкие высокие хвои и переплетения ветвей, светоотражающие дорожные знаки, тёмные громады леса и городских высоток, пространство и ночное небо, не огороженное забором с номером больницы на табличке. Когда расступаются рваные серые облака, то появляется светящаяся луна и кусочки неба. – Знаешь, я же чаще спал днём, чем ночью, и не всегда получалось вовремя зарядить телефон, так что ночью я смотрел на небо и вот, что думал. Тебе никогда не казалось, что Земля – это не планета, а гигантский космический корабль? И мы, на самом деле, межпланетные путешественники. И когда мы смотрим на облака, то видим иллюминаторы, а сквозь них – космос. Сухо взмахивает рукой куда-то в небо, указывая на разрывы в облаках. – Есть определённые правила конструкции космических кораблей. В частности, иллюминаторов. Их форма должна равномерно распределять нагрузку, возникающую из-за перепадов давления и температуры. Почему иллюминаторы тогда неровные? – Неровные, потому что инопланетные. – охотно поясняет Сухо. – А мы летим куда-то в сторону Юпитера. Наверное, когда-нибудь долетим. Шиын чувствует, как у него шея затекает, потому что он всё смотрит вверх, но не на выдуманные иллюминаторы между облаками. Звёзды отражаются в блёстках на лице Сухо, и, если бы он не улыбался, то показалось бы, что он в слезах. Заправочную станцию они видят издалека – она жёлто-бирюзовая, блестящая от фонарей и одинокая. Шоссе перед ней уходит круто вниз, деревья остаются на возвышенности, и станция кажется игрушечной. В такое время места рядом с заправочными колонками пустуют голым асфальтом, только светятся зелёными пикселями цены на табло. Стеклянная дверь в магазин при станции открывается с мелодичным звоном – наверное, лет десять назад на неё повесили звонок, и забыли снять, хотя это уже вышло из моды. Шиын замирает у двери и смотрит, как она закрывается, и звонок снова мелодично звенит. Звонок сделан в виде бронзового феникса. Когда Шиын отвлекается и переводит заторможенный взгляд на зал, Сухо ходит между рядами и подсвеченными холодильниками, деловито сгребая с полок упаковки чипсов и мармелад. Иногда он пытается прочитать состав, держа упаковку на вытянутой руке, но сдаётся и говорит бодрым голосом: – Будешь чипсы из водорослей? Я их сто лет не ел. Отмечу выписку. А это что? Кальмары, ну, жарить нам их негде, а сухих кальмаров есть невесело... Шиын всё ещё стоит у двери, поглядывая на звонок над головой. У феникса крылья разного размера – одно, кажется, откололось наполовину, – и огромные глаза, но он всё равно кажется изящным. – Я тебе холодный чай возьму, Шиын-а, ты чего там завис? Шиын моргает, стараясь фокусироваться на как будто чуть затихшем мире. Ему всё ещё непривычно ощущать себя пьяным. Сухо подходит и встаёт рядом, тоже задирая голову и рассматривая звонок. – Так и хочется его позаимствовать. – сообщает он, а Шиын смотрит на их раздвоенное отражение в стеклянной двери. У Сухо в руках охапка разноцветных пачек и жестяных банок, у Шиына на голове, всё ещё, белый терновый венец. Сухо шмыгает носом и поудобнее перехватывает банки с газировкой. Потом он оборачивается, чуть не роняя всё из рук, и машет одной рукой сонному продавцу за стойкой, который отвлекается от распаковки сигаретных блоков и с лёгким изумлением разглядывает посетителей. – Эй! Эй, господин, доброй ночи. Скажите, а мы можем купить у вас этот звонок? – Что? – одновременно спрашивают продавец и Шиын. – Эту птицу. – вежливо поклонившись, Сухо указывает пальцем на феникса. – Зачем его покупать? – шёпотом спрашивает Шиын. – Чтобы не воровать. – улыбается Сухо и, переложив в руки Шиына половину пачек, идёт к стойке. – Дома повешу, над своей дверью. Если бабушка его не выкинет, но я её уговорю. У нас дома в последнее время было слишком тихо. Шиын машинально сгружает покупки на кассу, а продавец, задумчиво глядя на дверь, пожимает плечами и уходит снимать звонок. – Феникс — это несуществующая птица по имени Соёнчжо. – говорит Шиын, и не помнит, откуда в его голове взялась эта информация. – Я и сам, как феникс. – улыбается Сухо, цапает с пластиковой подставки у кассы здоровенные квадратные солнечные очки, и надевает. Становится похож на гангстера. – Восстал из пепла. Круто же. – Круто. – соглашается Шиын, протягивает руку и снимает очки с лица Сухо. Они слишком большие и тёмные. В них почти не видно лица. Сухо ему улыбается, так что от движения мимических мышц блёстки на лице переливаются, поймав холодные отсветы светодиодных ламп в потолке магазина. – Назову его Тайсон. – разглядывая феникса на вытянутой руке, когда они выходят обратно на парковку с колонками, говорит Сухо. – Ты хотел назвать Тайсоном собаку. – напоминает Шиын, поудобнее перехватывая в руках пакет с купленной едой. – А если я заведу кошку? – аккуратно пряча птицу в карман куртки, Сухо серьёзно смотрит на Шиына. – Кошка Тайсон звучит не очень. Не подходит. Шиын согласно кивает. Он бы тоже не стал называть кошку Тайсоном. Они идут в сторону от заправочной станции, снова по дороге вниз, и Сухо на ходу открывает вишнёвую колу. – Ты только что вышел. Не должен быть дома? – осторожно спрашивает Шиын, потому что они уходят всё дальше от города, сворачивая от дороги к небольшому провинциальному посёлку, который выделяется в темноте электрическими фонарями и редким светом в чердачных окнах. – Я теперь ничего не должен. – решительно говорит Сухо. – Теперь я делаю, что хочу. – Ты хочешь гулять ночью по деревне? – Именно. – Сухо закидывает руку на плечо Шиына и добавляет тише. – Ты же здесь. Больше Шиын ничего сказать не может, заставляя предательские мысли перестать лезть в голову. Борьба с самим собой отнимает слишком много сил, и он почти не замечает, как они выходят к крутому спуску возле свалки списанных подъёмных кранов. Дальше идти некуда, сбоку – сетчатый забор, за которым ржавеют и врастают в землю краны, кабины и тракторные шасси, внизу – овраг, а впереди – мост с железной дорогой, иллюминацией пересекающий небо. Они садятся на невысокое бетонное ограждение, на котором маркером и мелом написано много чьих-то нечитаемых посланий миру, и достают из пакета упаковку чипсов. Шиын вскрывает банку холодного чая и чувствует, что Сухо был прав на счёт обезвоживания, так что пьёт большими глотками. Слева-направо по мосту проносится товарный поезд и сливается в сплошную линию, перечёркивая звёзды в окнах между облаками. – Голова больше не болит? – спрашивает Шиын, когда стихает шум проезжающих вагонов. – А? – Сухо отвлекается от товарного поезда – кажется, он считал вагоны. – Нет. Не так, как раньше. Зато логопед от меня в восторге. Сказал, я могу записывать аудио-гиды, представляешь? С чего бы мне вдруг записывать аудио-гиды. – он дёргает уголками рта. – Приступы стали реже. И дозировку я больше не превышаю. Врач сказал, что будет болеть ещё какое-то время, сложно сказать, но это ничего. – Хорошо. – говорит Шиын, хотя ничего особенно хорошего в этом не видит. Но Сухо выписали. Шиын, кажется, до сих пор не до конца в это верит. – Ёньи узнает – обязательно закатит вечеринку. С шарами и праздничным тортом. Интересно, её пустят с собаками в караоке? – Ёнъи ещё не знает? – удивляется Шиын. – Пока знает только бабушка. И ты. Я ей утром напишу. Хотел этот вечер ни о чём не думать, ни о каких вечеринках и собаках. Тебя хотел увидеть. – Сухо улыбается – и Шиын вдруг понимает, что это незнакомая улыбка. Как будто смущённая или неуверенная, но очень, очень искренняя. Он не может долго смотреть, хотя очень хочет. Но он боится ответить на эту искренность, вскрыть собственное сердце, а это сейчас ни к чему. Он отводит взгляд и наблюдает, как ещё один поезд проносится по мосту. Поезд режет воздух оранжевыми огнями окон, и вдруг становится всё равно. Так кристаллически всё равно, как будто Шиын уже стал альбатросом, и теперь его спектр эмоций сузился до одного единственного желания. Он не перестаёт смотреть Сухо в глаза. Упрямо, нарочно, чтобы, может быть, Сухо заранее всё понял и его ударил. Может быть, они подерутся, оставят друг на друге несколько шрамов и так же напрочь оставят дружбу в прошлом. Тело против воли тянется вперёд, это похоже на рывок, он едва не падает на Сухо, и почти успевает поцеловать, когда Сухо кладёт ладонь ему на грудь. Это прикосновение – больнее, чем если бы Сухо воткнул ему в грудь стилет с зазубренными краями. Шиын хмурится, а Сухо – наоборот. Мягко и грустно улыбается, и кажется, что подъёмные краны за его спиной рушатся, складываются консервными банками. – Ты теряешь голову. – Сухо сглатывает – острый кадык на бледной шее хорошо видно. Что-то не так, как будто Сухо говорит не то, что думает, или думает не то, что говорит. Как минуту назад, когда он говорил о каких-то аудио-гидах, вместо того, чтобы признаться, что у него, вероятно, посттравматическая боль на всю жизнь. Шиын не научен различать подтексты, он, в конце концов, не Алиса в Зазеркалье. Во взгляде Сухо – абстиненция, как будто ломка от прекращения приёма психоактивных веществ. Зрачки расширены, поглощают всю радужку, всё пространство вокруг и Шиына тоже. Зрачки Сухо похожи на заброшенные планеты, поверхность которых полностью заполнена антрацитом. – Я никогда не теряю голову. – упрямо говорит Шиын, хотя это ложь. – А ещё ты никогда не пьёшь. – Сухо снова грустно улыбается, продолжая держать руку на груди Шиына. Мягко надавливает пальцами, потом сжимает ткань футболки под пиджаком. На секунду кажется, что он сам дёрнет Шиына на себя, и они рухнут с обрыва, под железнодорожный мост, и будут вечность наблюдать, как над их головами проходят поезда. Пока мост не сожрёт коррозия времени. – Я не пьяный. – ощущая глупость собственных слов, возражает Шиын и мотает головой. Он очевидно пьяный. Сухо тихо смеётся – как будто шуршаще осыпаются блёстки с его лица. – Шиын-а. Не мне тебя учить. Но ты легко теряешь голову. И не думаешь, что делаешь. Потом будешь жалеть. Шиын хочет сорваться и напрямую спросить, о чём Сухо говорит. Ведь Шиын ещё ничего не сделал. Но они оба понимают друг друга слишком хорошо. И как тут не понять, когда одни глаза – это сила притяжения для других. Четыре антрацитовые планеты, привязанные друг к другу гравитацией и общими шрамами. Шиын не может слишком долго в них смотреть. Больше не может. Он держит спину ровно и смотрит исподлобья, приподняв одну бровь. Он не знает, как теперь выкручиваться. – Шиын-а, назови мне хоть одну причину, по которой ты... – у Сухо неожиданно обрывается голос, и он прикрывает глаза, так что сильнее становится заметна их асимметрия. Он приподнимает руку и проводит пальцами где-то в волосах, над лбом, там, где почти не видно следы швов после трепанации черепа. У Сухо много шрамов. Но один – тот, на который Шиын долгое время старался не смотреть, – самый заметный, хотя волосы почти отрасли и скрыли последствия удаления внутренних гематом. Сухо замирает пальцами над местом вскрытия и не прикасается, хотя боли там быть уже не может. Он смотрит вниз, а потом опускает руку и молча шуршит в упаковке с мармеладом, выискивая ягодные среди лакрицы. Шиын смотрит на его шрам, пока взгляд не падает ниже, на скулы. Потом на губы. У Сухо трещинки на губах. Он обветривает губы, но часто улыбается. Шиын не может придумать ни одной причины, по которой нет. – Сухо-йа. У меня тоже есть шрам. Вот, смотри. – он приподнимает чёлку со лба и демонстрирует бровь, криво сросшуются красноватым прочерком. Сухо смотрит долго, но не на бровь, а в глаза, а потом неуверенно усмехается, нервно поводит плечами, продолжая шуршать упаковкой мармелада, и протягивает Шиыну на ладони шесть отобранных ягодных звёздочек. Сухо знает, что Шиын не ест лакрицу. Шиын машинально подставляет ладонь, не понимая их бессловестного диалога, и Сухо высыпает ему в руки засахаренный мармелад, а потом легко хлопает по плечу. Шиын знает, что их шрамы неравнозначны. Ему не вскрывали череп для удаления кровотечений, и он не лежал год на аппаратах. Шиын знает и знал с самого начала, что Сухо больше не может водить скутер. И работать в доставке. И закончит ли он школу – тоже вопрос. И сможет ли он когда-нибудь вернуться в спорт, если вдруг захочет. Только всё это – всё ещё не причины, чтобы нет. Шиын должен сформулировать причины, почему да, но у него не хватает слов. Если он начнёт говорить, то, наверное, никогда не договорит, потому что это бесконечная речь. Бесконечный список причин, которые он даже не может объяснить человеческим языком. Наверное, об этом поют альбатросы, протяжно и печально крича над океаном. А он не умеет. Он тяжело сглатывает, не решаясь всё таки вскрыть сердце. Одно дело – целоваться, когда один из них опьянён викадином, или пытаться поцеловать, когда один из них опьянён соджу, и совсем другое – признаваться в том, что Шиын хочет забрать себе всю боль, которую вынужден испытывать Сухо. Если бы это было возможно физически, он бы это сделал. Он отвлекается от огней окон поезда, на которые смотрит, чтобы не дать Сухо понять слишком многое по взгляду, чтобы крики альбатросов не стали слышны в тишине свалки за деревней, когда в кармане вибрирует телефон. Он не хотел бы сейчас отвлекаться ни на что, но рефлекс, выработанный месяцами звонков Чан Хи, срабатывает. – Это Джун Тэ. – нахмурившись, говорит он, читая имя на экране. – Я скажу, что всё в порядке. Я не предупредил, что ухожу. Наверное, они едут домой. Он отвечает на звонок, пока Сухо ему кивает, вскрывая новую пачку мармелада, и слышит в динамике шум, который Джун Тэ почти перекрикивает. – Шиын, вы куда пропали?! Тут Хёман устроил драку, поломал турник, все перепугались и разбегаются. И Так говорит, что сейчас приедут копы, хотя я не думаю, что, правда, приедут. Но Так запугал Хёмана, Хёман заперся в учительской, его сейчас пытаются оттуда выманить, а он обещает поджечь зачётки. Мы вас потеряли! У вас всё нормально? – Да. Мы ушли около часа назад. – А, тогда хорошо. Мы тоже поедем. Шиын уже собирается попрощаться и закончить звонок, а Сухо протягивает ему открытый мармелад, когда Джун Тэ спрашивает: – Баку же с тобой? Что-то, как будто, сдвигается в синем небе. Только что ночь была спокойной и тихой, и за секунду – предупреждающие огни становятся тревожными, воздух – холодным, а кладбище подъёмных кранов за спиной вырастает в два раза и чернеет. Шиын смотрит в протянутую упаковку и даже разноцветные мармеладные медведи кажутся напуганными. – Как давно вы его видели? – Кажется, около часа назад, или чуть раньше, он кого-то посвящал в рыцари... Я думал, он с тобой, разве не так? Шиын кладёт трубку и встаёт на ноги. В голове, как будто, заново натягивается ненадолго расслабившийся канат. – Что случилось? – Сухо встаёт следом, на ходу запихивая пачки чипсов в карманы куртки. – Думаю, он пошёл в детский дом. – Шиын трёт рукой лоб. – Я совершил ошибку. Не стоило говорить ему. Теперь он туда пойдёт... Наверное, уже пошёл. Возможно, он уже там. – До Ёндынпхо ехать семь минут. – Я поеду. Сухо... – Мы поедем. Минуту Шиын пытается угнаться за собственными мыслями. Он останавливается, потому что бежать сломя голову – глупо. Он это прекрасно знает. Ещё глупее – подвергать опасности Сухо. С другой стороны, сейчас ценнее всего – время. Он не должен его терять. Он прикрывает глаза, пытаясь темнотой добиться и тишины в мыслях. Сухо стоит рядом, Шиын чувствует его присутствие и выдыхает. Если Баку пойдёт в церковь, то его там могут увидеть. Он не будет осторожен, это такая же часть его характера, как эмоциональность и вспыльчивость, и Шиын берёт это в расчёт. Он может наделать шума – в буквальном смысле. Шиын очень легко может себе представить, как Баку откидывает крышку с мануала органа и бьёт пластиковым мечом по клавишам, выманивая Бэк Джина. Его появление не пройдёт незамеченным – это не однозначно, но это высоковероятно. И тогда Чан Хи выйдет на детский дом – это тоже вероятно. Что будет потом – если Чан Хи найдёт Бэк Джина, если он попытается убрать его по-настоящему, если Баку вмешается – а теперь он вмешается – что будет потом, Шиын сказать не может. Это как запутанные провода в ящике. Он теряет контроль. Или иллюзию контроля, в любом случае, он больше не может знать, что будет дальше, и что делать. Шиын открывает глаза и сразу же хмурится от яркой подсветки экрана, потому что Сухо протягивает ему перед лицом телефон с открытым приложением такси. – Введи адрес. – Ты не поедешь. Сухо усмехается, продолжая протягивать ему телефон. – Когда ты командуешь, ты тоже милый. – он улыбается, но в глазах – совершенно серьёзное выражение. Как перед дракой, о которой Сухо знает точно – она будет нелёгкой, но он выйдет победителем. – Ты думаешь, я тебя сейчас, серьёзно, брошу, и поеду домой, спать? Как ты себе это представляешь, Шиын-а? – Я не знаю, что там произойдёт. Это риск. – Именно поэтому я еду с тобой. Эй. Шиын-а. – Сухо сам вкладывает ему в руки свой телефон, а потом опускает ладони на плечи. Как будто заземляет. – Я восхищаюсь тобой, честно, но одно твоё качество я не всегда понимаю. Почему ты думаешь, что все проблемы мира должен решать только ты? – Ты подменяешь понятия. – пытается возражать Шиын, упрямо глядя исподлобья. – Дело не в благородстве. Это объективно может быть опасно, с высокой вероятностью. Я не хочу, чтобы ты пострадал. – Да плевать мне на вероятности. Ты оказался втянут в это из-за меня. – Сухо качает головой. – Ты защищал меня всё это время, и оказался в опасности. Я не мог тебя остановить. Я никогда не могу тебя остановить. Если бы я мог, я бы увёз тебя в самый спокойный и красивый город Южной Кореи, понял? Но у нас есть то, что есть. Ты кидаешься сейчас во что-то опасное, так дай я, хотя бы, сам решу, где мне в это время быть. В горле трепещет солнце, невозможное в тёмной ночи, невидимое, но горячее, как если бы Шиын проглотил спичку, и она, вопреки законам физики, продолжала бы гореть. Он не может даже ровно дышать, не то, что приводить обоснованные аргументы. Все его аргументы рушатся о взгляд Сухо, в котором такая же чёрная ночь, а звёзды отражают все те чувства, которые Шиын видел в своей жизни только в одних глазах. Эти чувства ярче звёзд, и Шиын не может сопротивляться звёздам. Кто он такой против звёзд? Выдыхая, он старается быть – хотя бы, казаться, – спокойным, набирает адрес и снимает с головы венец. На всякий случай. Драться в нём не кажется хорошей идеей. В конце концов, ничего плохого ещё не случилось. А интуиция – иррациональна. Шиын гонит от себя мысли о том, что интуиция – не только предчувствия, но и опыт, анализируемый сознанием. Однажды эти мысли уже оправдали себя, и это его пугает. .