Альбатрос

а может мы так избегаем этих бедствий? ведь я буду

самым отвратительным

ангелом-хранителем

– Ты бывал здесь три раза? – разглядывая монохромное в темноте здание церкви, спрашивает Сухо. Почему-то даже на чёрном небе чёрный крест выделяется, как если бы он подсвечивался изнутри темнотой. Кивнув, Шиын идёт вдоль забора к тому месту, где можно перелезть. За время в дороге – из магнитолы с замогильным треском помех плохо соединённых кабелей играла симфония Малера, а Сухо то смотрел в окно, то на Шиына, а Шиын делал вид, что не замечает, – он успел окончательно протрезветь. Ещё он успел устроить самому себе внутренний разнос за то, что выпил, за то, что позволил себе расслабиться и рассказал Баку лишнего, за то, что не смог уговорить Сухо не ехать с ним. Дорога казалась бесконечной, и Шиын боролся с желанием перелезть через сиденье и починить, наконец, кабели в магнитоле. Симфония Малера и без треска помех его угнетала. Это была в высшей степени тревожная поездка, и, если бы Сухо не положил ладонь ему на колено – Шиын решил не добавлять себе проблем и хладнокровно расценил этот жест, как дружескую поддержку, – то Шиын бы, наверное, сошёл с ума. Но ладонь на колене ощущалась теплом и тяжестью, и Сухо машинально постукивал ногой мимо ритма угнетающей симфонии Малера, Шиын чувствовал это, и дыхание выравнивалось. – И ты ни разу не встретил Бэк Джина? – уточняет Сухо, когда они подходят к выбитым кирпичам в заборе. – Нет. Я был здесь во время службы, поздно вечером и рано утром. – А ночью? – Ночью я обычно в тренажёрном зале. Отмываю кровь с бейсбольных бит. Сухо хочет ещё что-то сказать, но Шиын хватается за выступы кирпича и перелезает через забор. Спрыгнув, он едва не подскальзывается на мокром ковре опавших листьев, но сразу же оборачивается и следит за тем, как Сухо подтягивается и влезает на забор. – Думаешь, меня придётся ловить? – усмехается Сухо сверху, и Шиын не отвечает. Но ловить готовится. Сухо спрыгивает на землю быстро и ловко, как дворовый кот, но сразу же опирается о забор, чтобы не потерять равновесие. Шиын дёргается в его сторону, но Сухо поспешно кивает ему и первым идёт к зданию церкви. Время всё ещё ускользает, отмечает свою стремительность бледной серебристой полосой на востоке. Ноябрьский рассвет ещё не скоро, но Шиын, всё же, удивлён, как долго они с Сухо бродили по окрестностям Синпхуна. Тогда он не замечал время, как будто оно не существовало как концепция. Так бывало и раньше, когда они ездили на скутере по Каннаму. – Если он, и правда, тут живёт, то я ему не завидую. – многозначительно шепчет Сухо, отряхивая с ладоней куски облупившейся краски. Шиын не напоминает ему, что, официально, Бэк Джин и вовсе не живёт. Почему-то, он уже почти не сомневается в обратном. Под ногами шелестят мокрые листья, и шуршит куртка Сухо, выдавая их присутствие всем возможным призракам этого серого места, но думать о скрытности сейчас Шиын не может. Это не в приоритете. – В церкви ему негде спрятаться. – говорит Шиын, останавливаясь у запертых дверей с коваными ручками. – Нужно проверить другие здания. – Здесь их ещё два. – кивает Сухо, оглядывая красно-зелёные витражи и территорию церкви. Сквозь голые стволы деревьев видно белый кирпич здания с гафрированной крышей и невысокими окнами, мимо которого Шиын не раз ходил, но не заглядывал внутрь. Свет в окнах, как и раньше, выключен. У самого забора – одноэтажный дом с треугольной крышей. В нём нет окон, и оно напоминает склад. Когда на деревьях были остатки листьев, склад даже не было видно – он маленький и такой же серый, как всё вокруг. Шиын идёт, сначала, к первому заданию. Это, кажется, и есть детский дом, так что выглядит вероятнее. Поднявшись на крыльцо, они открывают дверь – Шиын с обречённостью замечает, что дверь была заперта изнутри ещё совсем недавно, но кто-то рванул её так сильно, что выдрал старый замок, оставив чёрную дыру в оскале деревянных щепок. Сухо тоже замечает остатки замка и молча показывает на них Шиыну, подняв брови и широко распахнув глаза. Шиын коротко кивает и заглядывает в обклееный зелёными обоями коридор, который оканчивается широкой лестницей наверх. Он собирается уже включить фонарик, когда замечает единственное светлое пятно в пыльной темноте – как полярную звезду ранним утром. Зрачки постепенно адаптируются, и тогда он понимает, что полярная звезда – это фонарик на телефоне, который лежит на полу возле лестницы. Рядом с фонариком – силуэт, он не двигается, и сложно понять позу, но Шиын уже шагает к нему. Доисторический паркет скрипит под ногами, но силуэт никак не реагирует. Как будто это надгробная статуя, не имеющая слуха. Хумин сидит на нижних ступеньках, опустив голову. Волосы и тени падают вниз, скрывая глаза. Рядом с ним свет фонарика – упавшая звезда, – и свет едва ли помогает разглядеть лицо. – Баку. – Шиын подходит ближе. – Это же я виноват, да? Шиын напряжённо выдыхает, осознавая, что у Баку сдавленный, нарочито ровный голос. Люди не говорят настолько ровно, если не пытаются казаться спокойными. У Баку плохо получается, и, наверное, поэтому он всё ещё не поднимает голову. Чтобы не было видно его лица. – Ты знаешь, что это не так. Ты сам мне говорил. – Я избил его. Я думал, что, если развалится Союз, то он вернётся. В смысле, станет таким, как я его знал. Но я просто избил его, а он улыбался мне. Так, как раньше, как тогда, как я его знал, понимаешь? Шиын не уверен, что понимает, но садится рядом и молча слушает. Как ещё вести себя с надгробными статуями, он не знает. Чувство, как будто что-то ломается и рассыпается у него в руках. – Он ошибся, понаделал глупостей и сам в них поверил, а я его просто бросил. – Он шантажировал твоего отца. – хладнокровно напоминает Шиын. – И тебя. Заставлял тебя работать на Союз. – Он не понимал. У него такое бывало, он иногда слишком увлекался и... Он так в средней школе неделю не спал, потому что решил, что должен выиграть олимпиаду по математике. Он всё время выигрывал эти олимпиады, а всё равно жил в церковно-приходском детдоме с отморозками. – Это не повод. Баку дёргается, но продолжает, как будто Шиын ничего и не говорил. – Он ненавидел это место. Ему тут было плохо, я это знал, вообще-то, только я. Он приходил ко мне избитый, и ночевал у меня, на полу в маленькой комнате, спал, пока мой пьяный отец матерился за стенкой. Лишь бы не возвращаться сюда. Союз стал его единственной надеждой жить... Я этого не понимал. – Может быть, ты не понимал, но ты никогда не был виноват в том, как он жил. Баку поднимает голову, и в темноте его лица всё ещё почти не видно, а свет фонарика искажает черты. – Это я должен был стать его надеждой жить. – говорит он, как будто вскрывая себе живот и истекая кровью – это слишком искренне. – Никто никому ничего не должен. – упрямо говорит Шиын, с ужасом осознавая, что говорит словами, которые целый год были для него самого пустым звуком. – Ты не понимаешь. – Ты защищал целую школу. – продолжает Шиын. – Бэк Джин вёл себя агрессивно, провоцировал избиения, представлял опасность... Он пытается гасить рационализмом эмоции, но слишком хорошо знает, как это глупо и безнадёжно. – Замолчи. – Баку вздрагивает, угрожающе сутуля плечи. – Ты не знаешь, о чём говоришь, ты его не знаешь! У Баку страшно сверкают глаза, и Шиын не отстраняется, смотрит прямо, но готов к тому, что Хумин может его ударить. В эту секунду Сухо садится на корточки рядом и заглядывает Баку в глаза. – Перестань. – говорит он, но не грубо, а успокаивающе. – Шиын прав. Ты же не в ответе за него. – В это всё и упирается, да? – Баку улыбается, как будто у него судорога. – В то, что я за него не в ответе. Что он сам виноват. Но какая разница, если хуже всего то, что я хотел... не знаю, я хотел бы... – Поговорить с ним. – заканчивает Шиын, давясь спёртым воздухом и стараясь не смотреть на Сухо. – Поговорить с ним хотя бы один раз. – Да. Хотя бы раз. Спросить, куда мне теперь бежать... – он прикрывает лицо тыльной стороной ладони, опуская голову. У него дрожат руки, а на костяшках содрана кожа. Шиын переферийным зрением видит, что Сухо слушает напряжённо и сверлит взглядом Шиына. Глубоко вдохнув, Шиын пытается сменить тему: – Баку. Ещё ничего не... – Он бы не стал здесь прятаться. – решительно перебивает Баку. – Он бы сюда не вернулся. Уйдём. Хватит. Наигрались. Шиын кивает, потому что это лучше, чем если бы Хумин кидался в драку или бегал по всему детскому дому. Ему кажется, что им удалось избежать чего-то опасного, как горный обвал. Как будто они успеют вовремя спрятаться от летящих в них каменных глыб. Как будто почти получилось. Когда Баку встаёт, поднимая телефон с фонариком, Шиын на секунду успевает заметить фотографии на пробковой доске, криво висящей возле лестницы. Фотографии чёрно-белые, хотя не настолько древние, вообще-то, кажется, они просто выцвели. На них – крыльцо детского дома с незатейливых ракурсов, оно всегда одинаковое, только дети на крыльце – разные на каждом фото. Хумин не смотрит на фотографии, быстрым шагом направляясь к выходу. Шиын понимает, что, если бы он мог рассмотреть выцветшие снимки, то узнал бы в одном из бледных худых подростков в мешковатой плохой одежде – бывшего главу Союза. Он уже думает, что ночь окончена, что рассвет, наконец, победил. Что сейчас они уйдут, неловко постучат друг друга по плечам, мужественно сдерживая каждый свои чувства, а потом пообещают друг другу больше не пить соджу и не ходить на школьные спектакли с сомнительными вечеринками. Но после темноты коридора, темнота на улице – не такая кромешная. Шиын хорошо видит наружные витражи в узких окнах церкви, стыки кирпича в стене, артерии ветвей на фоне сереющего неба, и человека в синей спортивной куртке, который смотрит на них возле дальнего здания у забора. Хумин замечает его раньше Шиына, потому что чуть не падает с крыльца и бежит, но ещё раньше их замечает человек, и успевает скрыться за дверью склада. – Там... Это он? – растерянно спрашивает Сухо, но бежит вперёд ещё раньше, чем успевает среагировать Шиын. Шиын догоняет, и они оказываются возле двери секундой позже Баку. И тогда Шиын понимает, что иногда лучше драться, чем молчать. Иногда молчать – намного хуже и уж точно больнее, чем удар кастета. Свисающая на перекрученных проводах лампочка тускло освещает заваленные почти до потолка стены внутри склада. Стен и не видно за стопками тяжёлых деревянных икон, пустых картинных рам, пыльных зеркал и трильяжей, башен из школьных стульев, позолоченных крестов, подсвечников, оплавленных свеч, мешков с расшитыми облачениями и епитрахилями. Стен не видно, и помещение от этого кажется бесформенным. На стенах висят тяжёлые бархатные портьеры, как будто за ними есть окна, хотя окон нет, и воздух пахнет воском и пылью. У самой дальней стены – деревянный двухметровый крест, сколоченный, кажется, в прошлом веке, а под ним – белый матрас, выглаженное постельное бельё, аптечка, керамическая миска со свечами в воске, стопка книг и электроплитка. Это самый чистый, почти стерильный уголок во всём захламлённом мире комнаты. Возле креста стоит, замерев в напряжённой позе, человек, и Шиын не сразу узнаёт его. А когда узнаёт – думает, что ночь никогда не закончится. Что эта безнадёжно длинная ночь будет длиться вечно. Бэк Джин худой, это видно даже в большой куртке, и волосы у него зачёсаны вперёд, так что он выглядит незнакомо и совсем молодо. Он не попадает в свет лампы, и кажется продолжением крестов, икон и распятий. Он смотрит из-под ресниц, на точёном бледном лице заледеневшее, настороженное выражение, и Шиын знает эту позу – Бэк Джин готовится отбивать удары. Но Шиын не видит, чтобы Бэк Джин собирался бить первым. Он защищается, и, кажется, Баку тоже это понимает, потому что не двигается. Как в клетке с ядовитой змеёй. – Я не собираюсь с тобой драться. – наконец, говорит Хумин первым. – Перестань так на меня смотреть. Он говорит вызывающе, почти нагло, но у него заметно пробиты дрожью руки. Он прячет их в карманы, но дрожь отражается в голосе. Бэк Джин делает шаг назад. Шиын вдруг понимает, что тот не смотрит ни на него, ни на Сухо, как будто в комнате существует один только Баку. Бэк Джин молчит, как будто в комнате даже его самого не существует, как будто он привидение, которое не научилось быть невидимым. – На Бэк Джин, я... я тебя нашёл. – с глупой, отчаянной усмешкой выдыхает Баку. – Церковь закрыта до утра. Тебе нечего здесь делать. – голос рушит иллюзию невидимки, Бэк Джин говорит уверенно и громко, вопреки позе. Он – идеальный пример контроля. Как будто они пришли к нему в офис, в пентхаус в центре Сеула, а не вломились посреди ночи на церковный склад без окон и отопления. – Ты жив. – говорит Баку, отмирая и делая шаг навстречу, он шагает медленно, но больше не осторожно. Как будто он на краю обрыва, но умеет летать. – Уходи. – всё так же властно говорит Бэк Джин, но тело, наконец, его выдаёт – он подаётся вперёд, едва заметно. Это не шаг навстречу, но почти. – Я тебя похоронил. – почти рычит Баку сквозь зубы, продолжая подходить ближе и не останавливаясь. – Я на похоронах твоих плакал, ты, скотина... – Меня ищут, чтобы убить. – Бэк Джин всё же делает шаг к Баку, вопреки словам. – Уходи. Ты не должен быть здесь. Зачем ты меня нашёл? Баку останавливается, только оказавшись лицом к лицу. В полумраке их тени сливаются в одну, длинную тень, отбрасываемую лампочкой на стену с крестом. Тень неровная, ломаная, как они сами. – Зачем ты устроил этот долбанный спектакль? – У меня был план. – Ну конечно, у тебя всегда есть план. Ты думаешь, что ты гениальный, да? Строишь из себя не пойми что. Почему ты не попросил помощи, когда всё стало плохо? Горькая, ядовитая усмешка ломает лицо Бэк Джина. Он кажется алебастровой статуей, по которой ударили топором и пустили трещины. Только у статуй не бывает таких глаз, у Бэк Джина глаза – два искрящихся оголённых кабеля, и он пытается нейтрализовать их свечение ресницами. Но глаза всё равно блестят, и Шиын, всерьёз, думает, что Бэк Джин сейчас либо разрыдается, либо вцепится зубами Хумину в горло. – Помощи? У тебя? Ты меня бросил, избил и бросил, ты ушёл, даже не оборачиваясь. Я смотрел, как ты уходишь, я, почему-то, постоянно смотрю, как ты уходишь, выбирая свои блядские моральные принципы, своё благородие и баскетбольные турниры. А я остаюсь собирать себя по частям. Ты никогда не думал обернуться, когда уходил? Баку склоняется ниже, к лицу Бэк Джина, и тот говорит ему прямо в лицо, они настолько близко, что почти соприкасаются губами, и деревянный крест на фоне – как злая ирония. – Ты никогда не просил помощи, ты даже не пытался... – Потому что ты меня никогда не слушал. Бэк Джин, всё-таки, бьёт. Шиын понимает, что ошибся, пытаясь предугадать их дальнейшие действия, потому что Бэк Джин бьёт, и Баку не пытается увернуться, он склоняется, оборачиваясь назад от удара, и у него кровь на губе. Он стирает кровь пальцами, моментально выпрямляется, и Бэк Джин продолжает смотреть ему в лицо, даже подаётся выше, словно хочет выжечь искрами своих глаз какое-то послание, которое не умеет сказать вслух. – Я помогу тебе. – размазывая кровь по подбородку, говорит Хумин. – Мы... – Не надо строить идиотские иллюзии. – Бэк Джин бьёт снова, размахиваясь сильнее, не пытаясь выстроить стратегию боя или уворачиваться, просто бьёт в подставленное лицо. Шиын знает, что год назад у него не было бы шансов в драке один на один с Бэк Джином, и даже двое на одного – он сомневался, что они вместе с Баку смогут противостоять главе Союза. Но сейчас у Бэк Джина нездоровая сухая кожа, бледное лицо, слишком выделяются скулы и глубокие мешки под глазами. Шиын видит, что Бэк Джин мало спит и почти не ест, что у него обезвоживание и нарушена работа кортизола, и знает, как это влияет на скорость реакций и мышечную силу. Шиын делает шаг вперёд, чтобы вмешаться, но слышит шум за спиной, оборачивается, и окончательно увязает в паутине бесконечной ночи. Его, как будто, дёргают за поводок, ошейником с шипами внутрь сдавливая горло. Он не понимает, как давно их стало больше, чем четверо на территории церкви, но, обернувшись, видит, как Сухо, сложив руки в боевой защите – кулаками перед лицом, – уворачивается, опускается корпусом вниз и отходит в сторону, теряя равновесие и чуть не падая, и через порог вваливается Юн Инсу, промахиваясь мимо Сухо. – Твою мать, тихо он подкрался. – изумлённо выдыхает Сухо, моргая так, как будто у него потемнело в глазах. Сделав короткий шаг в сторону, Шиын не задаёт вопросов и не ждёт ответов, он вытаскивает из ближайшей груды хлама высокий стальной подсвечник, крепко перехватывает стойку, оказывается перед Инсу и выставляет подсвечник канделябрами вперёд, не давая тому подойти ближе. Один из канделябров опасно касается шеи Инсу – если Шиын достаточно сильно ударит, то повредит ему голосовые связки. Инсу оценивающе смотрит на преграду, а из-за его спины выходят ещё двое, их силуэты попадают из серого сумрака улицы в оранжевый свет помещения, они такие же высокие, с гротескными тенями и победными выражениями на лицах, и Шиын не видел их в Ынчжане раньше. Видимо, остатки Союза всё же продолжили вербовать Ынчжан, и сидящий на каннабиноидах Инсу стал их частью. Шиын не успевает подумать о том, что Инсу, вероятно, подслушивал их в спортзале после драки, и проследил за Баку, собрав людей из Союза по другим школам. Шиын только очень надеется, что он не успел сообщить Чан Хи. Карточный домик. Каждого на своё место, каждому – своя незатейливая роль. Сначала угроза Сухо – Шиын кидается его защищать. Шиын приходит избитый – Баку узнаёт о Чан Хи. Баку находит Бэк Джина – и вот они здесь. А теперь – всё наоборот, в обратном порядке, потому что Баку не позволит им забрать Бэк Джина, Шиын – не оставит Баку, а Сухо – отказался ехать домой. Драка неизбежна, потому что карточный домик развалится, но думать об этом нет времени, мысли проносятся в голове и их сшибает адреналином. Шиын крепче перехватывает подсвечник за стойку и упирается канделябрами в грудь Инсу, отталкивая его к стене. Сутулит плечи, принимает неумелую, но уверенную боевую стойку и смотрит исподлобья. Краем глаза он замечает на улице ещё три фигуры, прикидывает шансы и не успевает ответить себе на вопрос, насколько быстро и насколько сильно шестеро человек изобьют их, если учитывать, что Сухо едва держит равновесие, а Бэк Джин – неизвестно, на чьей стороне. Он не успевает, и один из парней отбрасывает Сухо ударом к стене, и на пол с грохотом съезжает стопка икон и холстов, поднимается пыль, Сухо группируется, чтобы встать, его заваливает обломками пустых картинных рам, и Шиын задыхается, как будто ему на голову надели целлофановый пакет. – Нет. – сквозь зубы и неосознанно, но карточный домик уже неисправимо разваливается. В мышцах – каменное напряжение, но он вынужден отвлечься на Инсу. Инсу обеими руками выкручивает канделябры, как штурвал, и Шиын осознаёт совершённую тактическую ошибку тогда же, когда в плечах отдаётся боль от вырываемого из рук подсвечника, Инсу пользуется физическим преимуществом, и Шиын успевает отпустить стальную стойку и не упасть сразу, но ему, всё же, приходится на секунду опереться рукой о башню из деревянных стульев, после чего Инсу тут же бьёт его подсвечником в рёбра. Башня из стульев ожидаемо рушится, Шиын безуспешно ловит руками деревянные спинки, и падает в кучу строительных мешков, из которых вываливаются облачения, царапают бисером и стеклярусом руки, а пыль забивает дыхательные пути. Он видит, что Инсу тут же отходит, теряя интерес, проходит дальше и бьёт Баку, так что лицо Хумина заливает кровью, но он упрямо заслоняет Бэк Джина, не отступая ни на шаг и расправляя широкие плечи. И тогда Бэк Джин выходит вперёд и одним коротким ударом отшвыривает Инсу к стене, и со стороны удар не кажется таким сильным, как он есть на самом деле. Инсу ударяется головой о стену, и что с ним, с Бэк Джином – на его лице только теперь появляется хищное выражение, – и с Баку дальше – Шиын не видит, потому что рёбра взрываются болью – он не сразу понимает, что его ударил ногой другой парень. В тесном помещении людей – слишком много. Шиын подтягивает ноги к груди и почти проваливается в кучи мешков и облачений, прячет лицо и рёбра, и шарит рукой между тканями. Он успевает перетерпеть ещё два удара, когда хватает грубую ткань и вместе с ней что-то металлическое, вытаскивает это из завалов и швыряет в лицо соперника. Сначала большое тяжёлое облачение заставляет парня закрыться руками, а потом в него прилетает нательный крест, кажется, золотой, он тяжёлый и попадает в плечо, так что тот отступает на несколько шагов и держится за безвольно опущенную руку. Шиын пользуется этим, встаёт на ноги, выхватывая один из стульев и швыряя под ноги сопернику, и ему следовало бы прикинуть возможности, выработать тактику, оценить сложившуюся ситуацию, но он ищет взглядом чёрно-красную куртку. Сухо у самой двери, пытается заслонить вход и не пустить их внутрь, но на него бросаются сразу двое парней, одного из которых Шиын узнаёт – в начале осени он избивал его кастетом по лицу в подпольном тренажёрном зале. Черепная коробка изнутри покрывается инеем, когда Шиын видит, как Сухо ударяется спиной о стену – это ужасно невыгодная позиция, но он самоуверенно передёргивает плечами и отбрасывает со лба мокрую чёлку. Он двигается быстро, не даёт ударить себя в лицо, а потом одним ударом сбивает одного из противников с ног, тот падает спиной о трельяж, зеркало с пронзительным звоном трескается и осыпается осколками. Довольная усмешка Сухо сверкает на секунду, как искры, как то же разбитое стекло, а потом парень выпрямляется и снова бьёт, а Сухо закрывает лицо, но пропускает удар в рёбра. Шиын одним движением отшвыривает от себя подступившего парня с отбитой крестом рукой, прицельно бьёт его по уже травмированной руке, поднимает с пола кусок разбитого стекла, кажется, он снова что-то говорит и кому-то угрожает, игнорируя боль и спокойный голос Сухо в голове: "а потом – убегай", но он плевать хотел на собственную безопасность. Тяжёлый удар в затылок ощущается внезапным ожогом. Окровавленный осколок выпадает из ладони в пыль на полу. Шиын машинально поднимает руку к затылку, пытаясь устоять на ногах. Ударивший его – знакомый безымянный парень из тренажёрного зала – поправляет на пальцах кастет и разглядывает Шиына почти так же равнодушно, как тогда. Шиын пытается вернуться в боевую стойку, но голова кружится, как во время кораблекрушения. Всё, чего он добивается – не упасть. Потом неожиданно парень показывает на свою бровь и совсем немного меняется в лице: – Уже зажило? Мне казалось, я тебя сильнее приложил. Шиын молча наблюдает за его плечами, часто моргая, фокусируя взгляд. – Швы накладывали, да? Заметно. – зачем он это говорит, Шиын не знает, вряд ли оценивает феноменальную регенерацию или талант травматолога, кажется, он самокритично разглядывает собственную работу, а потом замолкает и бьёт, а Шиын пропускает удар. Он чувствует, как заново немеет половина лица. Это издевательство. Ещё один рывок поводка. Шиын медленно выпрямляется, смаргивая кровь, но его заметно шатает. – Эй, ублюдок! – у Сухо яростно сверкают глаза, когда он видит, что Шиын почти падает. Он выкручивает руку своего соперника до хруста, толкает его в грудь на второго, и, не глядя на них, тут же оттаскивает парня с кастетом за воротник куртки, не позволяя ударить снова. Он коротко смотрит, как Шиын тыльной стороной ладони стирает кровь с лица, чтобы она не склеила ресницы, и многозначительно рычит: – Убью. Парень замахивается, но Сухо уворачивается и перехватывает его рукой за шею, с яростной силой толкая о стену, заставляя закашляться, выбивая у него кислород из лёгких. Шиын, наконец, перестаёт ощущать себя на корабельной палубе и расправляет плечи, но перед глазами всё ещё расплывается склад, кресты, иконы, зеркала, осколки, лампочка, всё пространство разъедают цветные круги. А потом с сердца, как будто, срывают недавно наложенный шов, вывернув рёбра наружу. Потому что двое парней сбивают Сухо с ног. Он морщится, как будто больше с досадой, чем от боли, скалится, но падает, закрывая голову руками, и они бьют его ногами в худой живот и хрупкие рёбра. Мир раздваивается, как расслоение сетчатки. Шиын видит, как Сухо избивают на полу склада, и одновременно видит, как его бьёт ногами Бомсок на ринге тренажёрного зала. То видео – самое худшее и страшное, что он видел в своей жизни. Оно переломало его тогда, и ломает снова. Как будто старательно игнорируемое прошлое и больные воспоминания проросли в сердце, вместе с синими цветами и с солнечными бликами, всё это – месиво из ночных кошмаров, вываленное Шиыну в руки. Он почти не чувствует новый удар в лицо – он удивлён, как у него до сих пор совсем не атрофировались нервные окончания, – его складывает пополам, но он тут же выпрямляется, глядя только на Сухо. Он ничего больше и не видит в ставшем чёрным туннелем мире, и равнодушно отмечает, что это похоже на сотрясение мозга, но он всё ещё не ослеп, и видит только Сухо в чёрно-красной куртке. Потому что ничего больше сейчас не важно. Во всём этом хаосе, броуновском движении с людьми вместо частиц, во всём этом месиве из ударов и битого стекла – ничего не имеет столько значения, сколько Сухо, которого выписали из больницы меньше суток назад. В рот заливается кровь, он чувствует её на зубах и нёбе, с омерзением сглатывает, машинально и неловко пригибается, уворачиваясь от нового удара, и одним движением вытаскивает из ближайшей кучи вещей позолоченную раму без картины. Рама эпохи Корё – изящная, украшенная резными символами долголетия и бессмертия. Шиын знает это, но пачкает позолоту кровью. Он перехватывает рамой одного из парней за шею, рывком дёргает на себя, как за тот же поводок – он больше не позволит им держать себя на поводке, он превратит поводок в петлю, которой их придушит. Рама внутренним торцом впивается в чужую шею, заставляя закашляться и отступить, потом Шиын поднимает раму вверх и ударом ломает об стену, так что изящные символы долголетия и бессмертия с хрустом трескаются и обнажают щепки, и тут же бьёт изуродованными обломками парня в затылок. Сухо перекатывается в сторону, собирая на куртку пыль и сухой цемент, хватает за лодыжку второго парня и роняет на пол одним коротким рывком. Шиын не видит, встал ли Сухо на ноги. Он отшвыривает остатки тысячелетней рамы и бьёт до судороги сжатой в кулак рукой, не рассчитывая силу удара – он бьёт так сильно, как только может. Как если бы у него в руках был двухкилограммовый огнетушитель. Когда парень падает, Шиын садится сверху, фиксирует его ногами и бьёт в переносицу и виски, снова и снова, чувствуя, как костяшки становятся липкими от крови. Его хватают за плечо, но он локтем бьёт назад, попадает в живот, и тут же продолжает удары. Откуда-то он знает, что некоторые из нападаюших замирают и смотрят на него. Он знает, что похож на одержимого духом Вонгви, что красная кровь пачкает белый пиджак, что становиться смерчем – это настолько же отвратительно выглядит, насколько ощущается. Но они посмели избивать Сухо. "Я не хотел, чтобы ты это видел." Он надеется, что Сухо сейчас на него не смотрит. "Если честно, я с трудом досмотрел. Потому что на том видео казалось... Ты выглядел так, как будто тебе ужасно больно." У него сдавлено горло. Он стискивает зубы и очередным ударом нарочно бьёт мимо лица, сдирая кожу на костяшках о деревянный пол. Нужно прийти в себя. "ты должен быть осторожен. Я бы не хотел, ну... чтобы тебе снова было больно." Шиын с трудом встаёт на ноги. У него чувство, как будто он насильно тащит себя вверх, но он встаёт и ищет глазами Сухо. Ему требуется пара минут, чтобы осознать. Удивительно, почему Бэк Джин не сбежал, это было бы не сложно в суматохе драки, и это было бы тактически выгодно. Но он стоит почти плечом к плечу с Баку, и их драка выглядит странно, потому что оба они постоянно отвлекаются от собственных соперников и нападают на соперников друг друга, как будто пытаясь защитить. К Баку почти невозможно подступить, и соперники со всё меньшим энтузиазмом вылезают из нагромождений хлама, в которые он их отшвыривает, не позволяя подойти к Бэк Джину. Сухо снова против двоих, Шиын не успевает следить за движениями, Сухо стремителен, он больше уворачивается, чем бьёт, но он больше не на полу. Шиын пользуется неожиданностью, со спины толкает к стене с портьерой одного из парней и обматывает тяжёлую ткань портьеры вокруг его лица. Сухо тут же перестаёт защищаться и нападает, пригибается и, рывком схватив соперника за пояс, швыряет через себя, нависая сверху и коленом прижимая к полу, не давая двигаться, а Шиын бьёт в обмотанное портьерой лицо, кажется, попадает в нос. Парень хрипит и оседает тяжестью в его руках. Тогда Шиын его отпускает. Он тяжело дышит и осматривается. Склад стал напоминать место взрыва осколочной гранаты. В воздухе пыль и цемент, как туман, но они постепенно оседают. Шиын опускает взгляд на руки – на коже разводы белого и красного, как поверхность необитаемой планеты. Частицы пыли ощущаются острыми иглами, кровь – липкая и тёплая. Шиын с отвращением отводит взгляд. Это был грубый разговор на языке силы, и, если считать это дискуссией, то все аргументы на его стороне. Сухо нависает над соперником, Шиын выжидательно наблюдает за парнем, который выпутывается из портьеры и хватает ртом воздух. Ещё один всё ещё лежит в обломках символов долголетия. Баку поднимает тяжёлую электроплитку и замахивается, и последний из самых смелых отморозков отступает и тактически падает в строительные мешки. Остальные двое больше не рискуют вылезать из завалов, осознав, наконец, кто такой Пак Хумин из Ынчжана и почему не следует нападать на тех, кого он защищает. Тело выходит из состояния адреналинового шока, зрение постепенно восстанавливается, и Шиын только теперь замечает, что осколком зеркала он порезал ладонь так глубоко, что запястье немеет изнутри. Их было четверо против шестерых, но они победили в очередной омерзительной драке. Шиын восстанавливает дыхание и готовится разбираться с последствиями. Когда Сухо поднимает голову, то сразу же находит глазами Шиына и, кажется, хочет улыбнуться, но у него губа рассечена и подбородок в крови, так что получается только болезненная усмешка. Шиын выравнивает дыхание и отворачивается, потому что окровавленной усмешки он сейчас не выдержит. То, как красные дорожки обтекают блестящие золотые камешки на скулах Сухо – извращённое искусство, которое Шиын предпочёл бы сжечь и никогда не видеть. Баку подхватывает за плечо Бэк Джина – всё же, Шиын был прав, и бывший глава Союза заметно ослабел. Он не меняется в лице, только приоткрывает разбитые губы во всё ещё хищной усмешке, но позволяет Хумину держать себя. Они избитые, потрёпанные, словно пережили землетрясение в самом эпицентре, как после драки между Ынчжаном и Союзом, разница в том, что теперь Баку держит Бэк Джина, чтобы он не упал снова. Сухо тяжело дышит, упираясь руками в колени и больше не поднимая голову. У него в волосах – белая пыль, как пепел. Он кажется персонажем чёрно-белого кино. Больше всего – больше, чем принять душ и обработать ссадины антисептиком – Шиын хочет подойти к Сухо, проверить его пульс, зрачки, дыхание. Стереть с его подбородка кровь. Но с усилием отворачивается, достаёт из кармана телефон и подходит к знакомому парню с кастетом и склонностью к бессмысленным вопросам, который после драки с Сухо лежит в обломках трельяжа. Кастета на его руке нет. Кажется, Сухо вышвырнул его куда-то, и он потерялся в хламе. Под подошвами хрустит стекло, обломки деревянных рам и бисер епитрахилей. Парень хмурится, когда Шиын грубо за плечо заставляет его сесть к стене. Краем глаза Шиын видит в кусках зеркал своё отражение – он бледно-серый, как цемент, даже волосы кажутся такими же белыми, как расшитый пиджак, а ресницы – прозрачными. Только кровь порезами пересекает белизну, и он похож на потрескавшуюся фарфоровую куклу. Осколки трильяжа повторяют десятком копий его движение – он садится на корточки. Приходится поспешно отвести взгляд от зеркал – дело не в слое пыли и не в багровых разводах, не в расцветающих гематомах и отвратительных ссадинах. Дело в глазах. Они слишком холодные, как жидкий гелий. Как будто внутри Шиына – криокамера. – Посмотри. – говорит он, открывая галерею в телефоне и листая фотографии, которые терпеливо делал весь октябрь, ощущая жизнь декадансом. Парень безэмоционально смотрит, как окровавленный тренажёрный зал, биты, эластичные бинты, запечатлённые на фото, мелькает на экране телефона. – Если Чан Хи узнает об этой драке, – говорит Шиын, – то я отдам фото полиции. И назову имена. – он бросает взгляд на Инсу. – Чан Хи отмажется, а вы все сядете. Мне плевать, какие ещё способы шантажа он придумает. С этим я разберусь. Но вас я посажу. Вам дадут шесть лет каторжных работ. Как минимум. По статье двести пятьдесят семь. И за это тоже. – он коротко касается новой ссадины над глазом, повторяющей двумя воспалёнными линиями грани кастета. Парень сплёвывает кровь. Это не ответ. Впрочем, Шиын и не задавал вопросов. Он поднимает его лицо за подбородок, надеясь, что рука не дрожит. – Ты меня услышал? Всё выходит из-под контроля, выкручивается в спирали последствий в потоке шторма, как водоворот после погружения Кракена, но Шиын чувствует, что контроль теряет не он. Точнее, не только он. Опустив руку, в зеркалах он видит, как за его спиной неровным шагом оказывается Сухо, старательно отряхивая с ладоней пыль и стеклянную крошку. Он видит только его длинные ноги и чёрно-красную куртку. Потом видит, как тонкие пальцы ложатся ему на плечо. И только после этого он чувствует. У Сухо тёплая ладонь и, кажется, он способен избавить Шиына от криокамеры внутри, он сжимает пальцы на плече, ничего не говоря, и садится рядом. Всё ещё держит руку на плече Шиына и с кривой опасной усмешкой смотрит на парня. – Ужасный бардак вы тут устроили. И не стыдно? Церковь же. Кресты вон, витражи. Святое место. А вы нападаете вшестером на четверых. Шиын-а, – он поворачивается к нему, обнимая за плечо, глазами разгоняя холод, – давай вызовем полицию прямо сейчас? И сдадим этих придурков. Шиын хочет провалиться сквозь землю вместе с криокамерой в своих глазах. Сухо в который раз видит его таким, каким Шиын не хотел бы перед ним быть. И Сухо в который раз не отворачивается. – Шиын... Баку тоже неуверенно подходит в отражения зеркал. Он совсем не хромает, и всё ещё держит Бэк Джина, который, кажется, вот-вот потеряет сознание. – Уходите. – кивает ему Шиын. – Так будет лучше. Уведи его. Мы здесь разберёмся. Несколько секунд Хумин с сомнением смотрит то на Шиына, то на бледнеющего Бэк Джина, а потом благодарно коротко кивает. Он тоже понимает, что шестёркам нужен был бывший глава Союза, и драться теперь бесцельно они не будут. У Баку чёлка слиплась от крови, но держится он ровно. Бэк Джин кажется бумажным, он похож на раненое привидение, и Баку перехватывает его крепче и выводит со склада. Их силуэт – они будто вплавлены друг в друга, и даже странно, что они враги или были врагами – теряется в сумерках. – Сделаем так. – Шиын снова смотрит на парня. – Если я сдам вас полиции сейчас, вы всё равно можете рассказать о произошедшем. Поэтому предлагаю договориться. Сейчас вы уйдёте. Но, как только я пойму, что Чан Хи узнал об этой драке – мы отдадим полиции фото и адрес тренажёрного зала. Я сдам вас. Каждого. Никто не станет вас защищать. В глазах парня смутно, но всё же читается сомнение, он переводит взгляд на остальных. Шиын прикидывает в голове расклад. С одной стороны, им выгодно доложить главе Союза, что Бэк Джина они нашли. Очевидно, это было целью Чан Хи уже давно, раз он устроил цепочку из людей, которые кинутся друг друга защищать и приведут его сюда. Его план сработал и до Бэк Джина он, в каком-то смысле, почти добрался. Но с другой стороны – шестёрки его упустили. Шиын видит, как они смотрят друг на друга, с трудом поднимаясь с пола, вытирая с разбитых лиц кровь и пыль – они проиграли, и Бэк Джин снова исчезнет. Они ведь тоже – часть карточного домика, построенного Чан Хи. Теперь им нужно решить, что выгоднее – и угроза шантажом фотографиями создаёт перевес в пользу молчания. Это лишь предположение, но Шиын считывает на лицах принимаемое решение. – Ладно. – сплёвывая, отвечает парень. – Договорились. Шиын не возражает, что дело тут не в том, что они "договорились". Всё, что происходило последние несколько минут, меньше всего было похоже на "переговоры". Просто они оказались сильнее, больнее били, чаще попадали по лицу и заставили испугаться. Иногда его раздражает, что в его мире всё решается именно так. Кто больнее бьёт, тот и побеждает. Так не должно быть. Но он встаёт, стараясь не выдавать то, как ушибы в рёбрах заставляют его дышать неглубоко и медленно. Выпрямляется, глядя сверху-вниз, и Сухо встаёт вместе с ним, продолжая держать за плечо. Он презрительно смотрит на парня и расправляет плечи, но Шиын подозревает, что Сухо сам едва стоит на ногах, и рука на плече – его способ держать равновесие. Поэтому, как только они, почти не хромая, выходят из склада в холодный воздух, оказываются вне поля зрения шести отморозков Союза и многочисленных выцветших глаз святых на иконах, он сам просовывает руку Сухо под куртку и крепко держит поперёк спины. – Ты был прав. – говорит Сухо, пока они медленно идут к забору, цепляясь друг за друга, как связанные, и, пошатываясь, обходят деревья. – Здесь оказалось опасно. Хорошо, что я пошёл с тобой. Иногда Сухо его поражает. Кажется, это читается во взгляде, когда Шиын останавливается и таращится на Сухо, потому что тот смотрит в ответ, сверху-вниз, выдерживает взгляд и усмехается. – У тебя опять разбита губа. – он касается её пальцем. – И бровь. Почему тебя постоянно бьют по лицу? Я этого не понимаю. Пальцы Сухо на губах – это почти привычно. На вкус они как цемент, пыль и кровь. Шиын чувствует себя, и правда, привязанным. Они стоят возле забора, за их спинами – чёрный крест на фоне сереющего неба. Рассвет постепенно выворачивает ночь наизнанку, возвращает очертания и цвета. Деревья вокруг больше не кажутся скелетами, а листья под ногами – оранжевые, хотя всё ещё некрасиво мокрые. – Нас в автобус, наверное, не пустят. – говорит Сухо, убирая руку. Без чужих взглядов он перестаёт притворяться, и кажется, будто его ссадины становятся ярче. – В таком непристойном виде. – Меня больше волнует, как мы перелезем через забор. – справедливости ради, замечает Шиын, поднимая голову. У него дрожат конечности от перенапряжения и нарастающей боли в мышцах. Сухо стоит, прислонившись к забору, не наступает на правую ногу и держит руку на рёбрах, под курткой. С немного глупым выражением лица оглядев забор сверху-вниз, Сухо цокает языком и смущённо усмехается. – А ты прав, нас тоже потрепали. Но, знаешь, почти не стыдно, их было больше. Как ты того парня шторой обмотал! Очень крутой приём. Несколько секунд Шиын смотрит исподлобья, а потом болезненно улыбается. От улыбки горят разбитые губы, но Сухо улыбается в ответ, и тоже морщится, прижимая руку к рёбрам, а потом говорит с нарочитой бодростью: – Ладно, не будем же мы тут вечность стоять, в конце концов. Скоро придут монахини и, есть у меня такое чувство, что лучше бы им нас не видеть. Давай. – он уверенно смотрит на забор и взмахивает рукой. – Я тебя поймаю. Шиын хочет ответить, что ещё кто кого поймает – ему, очевидно, досталось меньше, но Сухо уже хватается руками за верх забора, одним движением подтягивает корпус и оказывается наверху. Это почти грациозно, и было бы даже красиво, если бы Шиын не успел заметить, как Сухо зажмурился от боли и задержал дыхание. Всё же он слишком упрямый. Шиын влезает на забор куда менее быстро и ловко, застревает наверху, пытаясь удержаться ослабевшими руками, и почти падает вниз, но Сухо же обещал. Он ловит его, позволяя удариться о себя, и удерживает на ногах, крепко обнимая за спину. Шиын поспешно восстанавливает равновесие, шумно вдыхая. Белое солнце высвечивает горизонт на востоке. Шиын чувствует, что дрожит сам, и как у Сухо дрожат руки. Это общая дрожь, и он не уверен, чем она вызвана – болью или близостью. Как будто, и тем, и другим. Он утыкается лицом Сухо в плечо, позволяя держать себя. Сухо задумчиво и медленно отряхивает с его волос стеклянную крошку. Шиын отстраняется сам. – Тут недалеко метро. Почти шесть утра. Поезда уже ходят. – Отлично. В метро намного больше подозрительных личностей, это нормальное свойство метро, хотя мы с тобой, конечно, с толпой всё равно не сольёмся, очень уж побитые... Они снова вцепляются друг в друга. Сухо почти всем весом облокачивается о руку Шиына, которой он крепко держит его за талию. Он тяжело дышит, и Шиын понимает, что Сухо потратил последние силы. – Ты можешь остаться у меня? – осторожно уточняет Шиын, пока они идут по узкой улице с оградительными лентами и уведомлениями о выселении. – Я сказал бабушке, что встречусь с тобой. Она не удивится, если я вернусь днём. – кивает Сухо. Он прикрывает глаза, и Шиын обнимает его крепче. Сухо не позволил себя поцеловать, но избил и угрожал убить того, кто оставил Шиыну шрам. Шиын путается в мыслях и в ногах, но Сухо не даёт споткнуться, и они идут дальше, пытаясь на ходу отряхнуть с одежды и волос пыль, цемент и осколки. ●●● Только когда они оказываются на конечной остановке первого утреннего автобуса, Бэк Джин просыпается. Всю дорогу он спал, опустив голову на плечо Баку, и теперь у него след от воротника куртки поперёк щеки – как порез, хотя порезов тоже достаточно. Он такой белый, что похож на собственное полупрозрачное отражение в стеклопакете автобусного окна. – Где мы? – Где-то далеко. Идём. Баку помогает ему встать и ведёт между рядами сидений – они предусмотрительно сели на задние ряды, чтобы не слишком напугать первых пассажиров своим окровавленным видом. – Ко мне тебе нельзя. Найдут. Мы в провинции, у моего отца тут есть маленький домик, который он давно заложил банку, но у меня остались ключи. А банк до сих пор его не продал. – Незаконно туда... – Кто бы говорил! – Баку усмехается и перехватывает Бэк Джина под рукой, помогая идти, и Бэк Джин послушно повисает на нём, с трудом переставляя ноги. Автобусная остановка пустая, с мёртвыми линиями светодиодных погасших лент. Автобус с тихим шелестом закрывает двери и уходит в депо, чтобы совершить круг и вернуться на маршрут. Эта цикличность почти пугает. Баку идёт вдаль от дороги, к невысоким одноэтажным домикам. Вокруг больше рисовых полей, чем домов. Белый рассвет стекает с небосвода густым туманом. Из-за тумана почти ничего не видно вокруг, полосатые поля уходят в белое пространство такого же белого неба. Как будто дальше, за полями – конец света. И очень, очень тихо, как будто они, и правда, доехали до края мира. – Я тебя не понимаю. – почти шёпотом говорит Бэк Джин. – Я тоже. Ни себя, ни тебя, да и, если честно, я мало что в этом мире понимаю. – Баку ухмыляется. – Но я точно знаю, что больше с тобой драться не хочу. Никогда. – Я тоже больше не хочу. – Вот и славно. С этим мы решили. Не говори, умоляю, у тебя же губы разбиты. Больно же, наверное. – Наверное. Мимо тумана они идут по последней оставшейся тропинке, зажатые между белыми краями мира, и свернуть некуда, и впереди – пустота. Баку хмурится, с усилием вглядываясь в номера на заборах перед домами, пока не находит нужный. Калитка открывается со скрипом, чуть не выпадая из петель. Участок завален строительным мусором, тележками, увядшими саженцами и керамическими садовыми ангелами с пустыми глазницами. – У меня есть деньги. Остались после прошлого года. – говорит Бэк Джин, когда они устало садятся на крыльцо, прислоняясь спиной к облупившейся деревянной двери дома, а плечами – друг к другу. – Так почему ты тогда не сбежал? Сразу же. Зачем ты жил в этом чулане при церкви? – Я хотел... Я не знаю. Мне казалось, что, если я сбегу, то всё останется в прошлом. – Так и в чём проблема? Тем лучше. Всё это осталось бы... – Всё – это ты тоже. Бэк Джин смотрит, опустив плечи, смотрит исподлобья, и взгляд разбитый, настороженный и испуганный. По губам размазана кровь. Кажется, скоро туман подберётся к крыльцу и поглотит их обоих навсегда. – Мы ведь уже говорили об этом. – отведя взгляд, вздыхает Баку. – О нас. – Ты говорил, что никогда меня не оставишь. – Это было до Союза. Мне всегда было плевать, что подумают другие, я готов был хоть прийти с тобой на выпускной, как пара, ты сам знаешь, готов был признаться всем на свете, что я с тобой. Но Союз – это без меня. То, что ты делал, я не могу принять. – Ты, серьёзно, поэтому меня бросил? – А ты не понял? Бэк Джин прикрывает глаза. А потом поднимает руки с разбитыми в мясо костяшками и роется в карманах, пока не находит парабеллум. Он протягивает его Баку на раскрытой ладони, не глядя в глаза. Хумин молча берёт из его рук патрон. Вертит между пальцами, глядя, как первые признаки солнца, всё ещё поглощённого туманом, тускло отражаются в металлической поверхности. – Союз не имел для меня значения. Если тебя не было рядом, ничего не имело значения. Всё сходится на тебе, вечно всё сводится к тебе, ты как долбанная постоянная Капрекара, константа, к которой я возвращаюсь после любого количества итераций, зацикленный процесс. Я ненавижу тебя за это. – Я люблю тебя. Бэк Джин вздрагивает, поднимает голову и смотрит, широко распахнув глаза. У него туман в глазах, холодный и серебряный, и ярко-красная кровь на губах, как вино в хрустале, он как будто вот-вот разобьётся, рассыпется, как тот же хрусталь. – Это то, что я хотел тебе сказать. Когда думал, что ты умер, я всё думал, что же хотел тебе сказать, постоянно казалось, что чего-то не договорил, а потом понял, что только это. Обо всём остальном поговорим потом. Бэк Джин не даёт договорить и срывается, как будто что-то в нём взорвалось, он подаётся вперёд, как для удара, но хватает руками лицо Баку, размазывая кровь и цемент, и впивается разбитыми губами в его, целуя так отчаянно, как будто если не поцелует – умрёт. Баку роняет парабеллум и запускает пальцы в волосы на затылке Бэк Джина, прижимает к себе, и они чувствуют вкус крови и частицы пыли. Бэк Джин худой грудью льнёт ближе, почти залезает всем телом в полы большой куртки Баку, прижимается к груди, пальцами оставляя линии крови на шее. Словно они раздирают друг друга в клочья. – Не оставляй меня больше. – шёпотом просит Баку, когда отстраняется и смотрит в лицо, и Бэк Джин кривит губы в болезненной усмешке. Туман подбирается к ним вплотную, как аморфное существо без глаз и рта, оно ложится под ноги и ластится к коленям. – Идём в дом, тут же холод собачий. – Баку поднимается, а Бэк Джин держит его за руку, переплетя пальцы, и не отпускает. За их спинами наблюдают безглазые керамические ангелы, пока Баку ковыряет ключом в ржавом замке. – Я тебе сегодня привезу конвертер и одеяла, еду, ну и, там, книги, электроплитку, что тебе ещё надо? Скажи, организуем. Пока что будешь тут жить, а потом уедем в Пусан. Все уезжают в Пусан, когда хотят сбежать от прошлого, ты не замечал?.. Он не успевает договорить, потому что в прихожей Бэк Джин прислоняет его к стене и целует снова, лихорадочно снимая с его плеч куртку и забираясь руками под свитер, пальцами сжимая мышцы и плечи, задирает голову и целует в губы, потом в шею и ключицы. Баку прерывисто выдыхает, откидывая голову на стену, прикрывая глаза и крепко сжимая челюсти. – Ты с ума сошёл. – почти стонет он, когда они вжимаются друг в друга бёдрами, и Бэк Джин выгибает спину. – Мне этого не хватало. – сбито шепчет Бэк Джин. – Мне не хватало тебя, Баку, ты мне нужен. – он срывается на сдавленный стон, прижимаясь предельно близко. – Ты одержим. – не отрывая глаз от взъерошенного бледного Бэк Джин, говорит Баку. – Это ненормально. Бэк Джин снова ломает губы усмешкой, потому что он знает, что это ненормально, и что у них вообще ничего никогда не было нормально, но Баку тяжело дышит и сам снимает с него куртку и свитер, и обнимает субтильное тело без нежности, без опаски поломать, хотя у Бэк Джина худые ключицы и рёбра выпирают сквозь бумажную кожу, грудная клетка – как географическая карта, испещрённая голубыми реками заметных вен. Но Баку знает, что он не переносит осторожности, и почти грубо проводит ладонями по плечам и талии, меняется местами, чтобы прижать Бэк Джина к стене, сжимая пальцы на шее, как будто собирается придушить, но только заставляя поднять голову выше и подставить губы. А целует всё равно нежно, потому что иначе не умеет. Сквозь мутное пыльное стекло их догоняет туман, поглощая дом, рисовые поля вокруг и потерянный под крыльцом парабеллум. Но туман бессилен перед их грубой нежностью, которую никто никогда бы не понял. ●●● В тепле квартиры Шиын заново чувствует, как тяжелеет голова и конечности. Обостряется боль в затылке и порез на ладони, и он стискивает зубы, сосредотачиваясь только на том, чтобы не упустить момент, если Сухо начнёт терять сознание или его накроет посттравматической головной болью. Он включает свет в коридоре, и Сухо сразу же разувается, шумно прислоняется к стене и садится на пол, между аккуратно выставленными кроссовками. Он бледный, но приподнимает голову, щурится уставшими глазами и любопытно заглядывает в комнату. У него в зрачках кольцами отражаются встроенные в потолок лампы. – Тебе надо в душ. – решительно говорит Шиын, проходя в свою комнату и вытаскивая из шкафа самую большую из своих футболок, спортивные штаны и махровое полотенце. – Как прикажешь. – бормочет Сухо, снова прикрывая глаза. Несколько секунд он сидит в коридоре, а Шиын смотрит, осознавая, что Сухо впервые в этой квартире. Потом подходит, встаёт напротив и протягивает руку. В глубине кухни тихо гудит холодильник. Шиыну кажется, что с присутствием Сухо стены перестали быть такими серыми. Кажется, что он – недостающая деталь съёмной квартиры, с присутствием которой всё стало правильной системой. Хотя при чём тут съёмная квартира. Стены не меняют свой цвет, это глупо, и Шиын вынужден признать, что Сухо – недостающая деталь его собственного существования. Когда Сухо, почти незаметно хмурясь от боли, хватается за его руку и встаёт, в неровном движении его плеч читается скованное напряжение, и он всё ещё не наступает на правую ногу, так что Шиын помогает ему дойти до ванной. – Ты справишься? – спрашивает, и только потом осознаёт, что спросил. Он не может подавить смущение во взгляде и отворачивается, а Сухо хлопает его по плечу и говорит преувеличенно бодро: – Если не справлюсь, то ты поймёшь, я громко падаю. Но, будем очень надеяться, что хотя бы смывать с меня кровь и пыль тебе не придётся. Шиын хочет попросить, чтобы он так не шутил, а Сухо ему подмигивает, дёргая уголком рта, берёт одежду и закрывает дверь. Пока вода приглушённо шумит о кафельную плитку, Шиын напряжённо прислушивается, доставая из кухонного шкафа аптечку. Потом снимает с себя белый пиджак и аккуратно вешает на спинку стула. Пиджак непоправимо испорчен, но Шиын надеется, что кровь отстирается. Он прекрасно знает, как отмыть кровь. От чего бы то ни было. Белый терновый венец он кладёт на письменный стол. Его накрывает оцепенение от осознания того, что скоро ему больше не придётся зачищать тренажёрный зал. Потому что ситуация перестала быть подвешенной и неясной, Бэк Джин сбежал с Баку куда-то в рассвет, Сухо всё ещё в опасности, но больше не в больнице, и теперь ничего не держит Шиына от того, чтобы завершить противодействие. Пока он вскрывает новую упаковку обезболивающих пластырей, то со стыдом осознаёт, что сейчас его гораздо больше волнует не глава Союза и не воскресший Бэк Джин, а такой прозаический факт, что кровать в квартире одна. Экстренно переезжая в Ёндынпхо прошлым летом, он не планировал приглашать кого-то в гости выпить макколи и переночевать, он планировал только жестокую месть Уёну и остальным, так что у него нет ни раскладушки, ни запасного матраса. Поэтому он кидает на кровать вторую подушку и вязаный плед – спать под одним одеялом кажется пугающей перспективой. Зависает на пару секунд, глядя на выглаженные простыни. Он вспоминает, как в начале года вскакивал посреди ночи или в четыре часа утра, разбуженный собственными снами, в которых он раз за разом оказывался на ринге в клетке оградительных канатов, снаружи которых – пустота, а внутри – избитое неподвижное тело. Он просыпался, чувствовал солёные разводы на лице и сдавленность в горле, чувствовал, что пустота из снов никуда не делась, что в реальности она ещё страшнее, эта безнадёжная пустота отсутствия. Он смотрел в стену и несколько минут приходил в себя, давясь приглушённой тупой болью. Он упускает момент, когда стихает шум воды, а Сухо подходит сзади и дышит в шею. От него пахнет противоаллергенным шампунем. Шиын зажмуривается. – У тебя вообще нет комнатных растений. – заявляет Сухо о своём наблюдении. – Я их не люблю. – Ну хоть рассаду какую-нибудь завёл бы. Или кактус. Назвал бы Тайсон. – У тебя всё – Тайсон? – сдавленно усмехается Шиын, оборачиваясь. В свете окна блёстки на лице Сухо снова кажутся стеклянными слезами, и удивительно, как они не смылись от воды. С мокрых волос на плечи стекает вода, оставаясь тёмными пятнами на плечах. Он улыбается, обходит Шиына и рассматривает книги на рабочем столе. – У тебя уютно. По-деловому так. Книжек, как в библиотеке. А это что? Математический анализ, ага, тот самый. Никогда не пойму, почему ты чаще читаешь, чем играешь в видео-игры. – Математический анализ – это очень интересно. – Шиын-а, ты, наверное, единственный, кто так считает! Это круто. В футболке видно, что по рукам Сухо расцветают гематомы. Он смыл кровь с лица, и проявился, как на фотоплёнке, порез на губе. Это словно укусы, оставленные хищной бесконечной ночью, но ночь закончилась. За окном на белой стене дома появляется тень, потому что на востоке неумолимо встаёт солнце. Скоро оно начнёт отражаться в окнах и блестеть, так что Шиын задвигает шторы, а потом кладёт на кровать аптечку. – Обработай. – говорит он, кивая на содержимое. – Там было грязно. Сухо садится на кровать, откидывается на руках, и не смотрит на бинты, салфетки, антисептики и блистеры, а смотрит на Шиына и склоняет голову. Сквозь тонкую ткань футболки видно мышцы на груди и плечах, когда он вдыхает. Он улыбается, и Шиын не знает – чему. Он поспешно уходит в душ, и долго старательно смывает кровь и цемент с лица, волос, рук. Он оставляет воду холодной и не признаётся себе, что от вида Сухо в его футболке на его кровати сбивается дыхание. Как будто это что-то большее, чем есть на самом деле. Просто это была слишком долгая ночь. Она измотала нервы и перепутала мысли, у него обострилось восприятие, а истощение нервной системы перешло в гиперстеническую фазу, так что не осталось сил на стабильность собственного эмоционального состояния. Ему слишком сильно хочется снять с Сухо футболку и обработать ссадины. Наверняка, у него рёбра в синяках. Шиын должен его осмотреть. Он прислоняется лбом к холодному кафелю, не позволяя рукам опускаться ниже живота. Тело плавится от желания коснуться себя, потому что в мыслях – Сухо откидывается на руках, без футболки, а Шиын пересчитывает губами его рёбра. Он прекрасно знает анатомию человеческого тела, но притворился бы идиотом, чтобы изучать человеческое тело заново, касаясь Сухо везде. Шиын никогда не испытывал такого желания близости, он не знает, как с этим бороться, как подавить неконтролируемое желание целовать чужие ключицы. Сухо бы, наверное, сжимал волосы у него на затылке. Может быть, он бы опустил его голову ниже, и Шиын послушно бы встал на колени. Он стонет сквозь зубы, надеясь, что шум воды не выдаёт его, и выкручивает температуру воды до ледяной. Он не будет дрочить, представляя, как Сухо гладит его по голове, пока он ему отсасывает. Шиын сильный, хладнокровный, он владеет собой и он не сдастся. Он не проиграет. В конце концов, такие мысли неуместны, учитывая, что они только что пережили. Шиын злится. Потому что такие мысли неуместны всегда, потому что Сухо сейчас, раньше и потом – его друг. Ещё сильнее злит то, что Шиын вынужден постоянно злиться на себя. Всё это – какой-то порочный круг самоненависти, и Шиын обещает себе прекратить. Прекратить что именно – он позволяет себе не додумывать. Он слишком устал. Когда зубы начинают стучать от холода, он, наконец, успокаивается. Почти выравнивает дыхание – ощущение, как будто последние минуты он наждачной бумагой сдирал с себя кожу, – одевается в сухую одежду и выходит, надеясь, что у него сквозь глаза не просвечивают мысли. Сухо заканчивает перевязывать бинтом костяшки на левой руке, подогнув одну ногу, а правую вытянув, и разложив перед собой стерильные бинты, хлоргексидин, йод и пластыри. У него расслабленная мимика лица, и становится ясно, что он больше устал, чем испытывает боль. На подбородке у него – пластырь. Почему-то даже с некрасивыми пластырями на лице Сухо выглядит очень уверенным. Как будто он всё ещё умеет отпускать небо на землю. Шиын подходит и, упираясь взглядом исключительно в окно, садится на кровать. На столе рядом с белым венцом лежит звонок в виде феникса с отломанным крылом. На стуле с пиджаком – грязная одежда и чёрно-красная куртка. Комната, которая весь год была неподвижной и неизменной, как тюремная камера, за несколько минут переменилась. И, хотя никаких оптимистичных вещей в ней не образовалось, она, почему-то, кажется живее. Но дело, конечно, не в фенексе и не в грязной одежде. – Я бы предложил поиграть в видео-игры, раз у нас ночёвка после пьянки и такой сумасшедшей драки. – говорит Сухо, поднимая голову. – Или почитать вслух математический анализ. Но, кажется, я прямо сейчас усну. Жутко устал, полдня ходил по врачам, подтверждал свою социальную приспособленность. Сонно прикрывая глаза, он откидывается корпусом назад, упираясь руками в матрас и запрокидывая голову так, что видно вену на шее. – Прости. – ровным голосом говорит Шиын, глядя только на вену и острый кадык. – За что теперь? – склоняет голову Сухо, а Шиын всё же смотрит ему в глаза, потому что Сухо взглядом ищет зрительного контакта. – За эту драку. – Перестань. Посмотри на меня. – он чуть поворачивает на себя его лицо, держа пальцами за подбородок. – Всё не так плохо, в этот раз даже швы не нужны. Но вот рука... Он опускает пальцы на его ладонь, поднимая её в свет настольной лампы. Оставленный осколком стекла порез тонкий и глубокий, и на краях разорванной кожи всё ещё собирается кровавый бисер. – Больно? Шиын отрицательно качает головой. Сухо недоверчиво поджимает губы, одной рукой всё ещё придерживая ладонь Шиына, а второй открывая баночку с перекисью водорода. Он сам капает перекись на порез, раствор пенится и почти не ощущается, останавливая кровотечение. Шиын тихо выдыхает и расслабляет плечи, опуская руку всем весом в ладонь Сухо. Он слишком устал. Он порос синими вьюками и больше не может сопротивляться. Ему кажется, он чувствует тяжесть ресниц, когда прикрывает глаза. – Подержи так, кровь остановится. – приказывает Сухо. И не отпускает руку. Пока солнце невидимо выбирается из-за однотипных зданий района, отражаясь в каждом окне одинаково и неумолимо, Шиын сидит на кровати, а Сухо держит его руку ладонью вверх, пока перекись распадаться на воду и активный кислород, и ставшая тонкой, как нить, полоса постепенно высыхает. – Дышать не тяжело? – заклеивая ладонь пластырем, шершаво разглаживая и отпуская, спрашивает Сухо. И долго смотрит из-под ресниц – то в глаза, то на рёбра. Шиын медленно глубоко вдыхает и выдыхает, как на приёме у терапевта. Сухо кивает с серьёзным лицом. – Если бы сломали рёбра или затронули лёгкие, мы бы поняли ещё по дороге. – он вскрывает ещё один пластырь и осторожно заклеивает повреждённую заново бровь, сосредоточенно хмурясь. Как будто знает, что Шиын не в состоянии сейчас шевелиться, и, если бы не забота Сухо, он оставил бы все медицинские задачи на завтра, наплевав на перспективу запачкать кровью половину наволочки. – Спасибо. – почти шёпотом говорит он, наблюдая за Сухо из-под его пальцев, разглаживаюших пластырь на брови. – Думаю, ты относительно в порядке. – кивает Сухо, убирая руки. – А ты? Сухо ложится спиной на тихо скрипнувшую кровать. – Давай спать. – по-кошачьи улыбаясь, он путается в вязаном пледе. – А утром первым делом будем с тобой решать, как посадить этого отмороженного Чан Хи. Шиын кивает и ложится рядом, стараясь соблюдать приличную дистанцию. Сухо утыкается лицом в подушку, и уже через четыре минуты его дыхание становится ритмичным, и он тихо сопит носом – кажется, у него искривление перегородки. Проходит четыре минуты, и Шиын, действительно, засекает время. Он ещё год назад избавился от всех настенных часов, которые прилагались к квартире. Потому что секундные стрелки слишком громко стучали, размеренно, как капли крови на месте только что вскрытой аорты, равномерный тупой шум давил на мозг и усугублял бессонницу. Казалось, это отсчёт времени до смертной казни, дата которой неизвестна и внезапна. Шиын никогда не мог похвастаться богатым воображением, но механические часы всё равно угнетали. Поэтому в тишине он отсчитывает секунды мысленно. Он чувствует себя в пограничье, между ночью и утром. Надеется, что примитивный счёт секунд поможет ему уснуть, чтобы окончательное настоящее утро наступило быстрее и официально завершило все угробившие нервную систему события. Но уснуть не получается, мозг перенапряжён, а нервы ощущаются ошмётками оголённых проводов. В голове что-то гудит, вторя холодильнику. Постепенно тяжелеют мышцы, отражая пережитую драку. Он лежит на боку, который меньше болит – туда реже били ногами, – спиной к Сухо, почти на самом краю кровати. Сухо спит, как убитый, и даже не двигается, так что Шиын мог бы представить, что он и вовсе один, но не может, потому что ровное дыхание и запах собственного шампуня, перемешанный с запахом вишни, заполняют комнату куда ощутимее стука секундных стрелок, которого нет. Шиын тяжело вздыхает, позволяя себе, наконец, не сдерживать дыхание ровным и спокойным. Его потряхивает. Он слишком долго притворялся, что он справляется. Как будто за ночь он не встретил Сухо в Ынчжане, не пил соджу, сидя рядом с ним, не гулял несколько часов по Синпхуну, не смотрел на поезда за кладбищем подъёмных кранов, не попытался поцеловать Сухо, не говорил с Баку о Бэкджине, не дрался против людей Союза, не шантажировал их фотографиями и не перелезал через забор в полуобморочном состоянии. Всё таки, это была очень длинная ночь. Он утыкается лицом в подушку, выдыхая тяжело и устало. Выдыхая так, как будто нервы, действительно, закончились, оборвались и перегорели. И тогда Сухо перестаёт быть неощутимой тяжестью на матрасе. Как будто слышит или чувствует, и знает, что Шиын страшно устал притворяться. Сухо оказывается прямо за спиной, прижимая к своим рёбрам, бьётся сердцем о лопатки, и кладёт одну руку поверх Шиына. Шиын жалеет, что не завернулся в одеяло с головой, потому что на талии – тяжесть руки Сухо, и это более слишком, чем всё то "слишком", что было раньше. Он против воли подаётся назад. Шуршат простыни и одежда, когда он вжимается в мышцы на груди Сухо, как в единственное спасение, как будто у него самого фантомно болят оторванные крылья, и он ищет анальгезии в чужом тепле. Он знает, что Сухо спит, знает по ритму дыхания, и неосознанно дышит с ним в унисон. Слушает их дыхание – кажется, что оно одно на двоих. Или что дышит только Сухо, а Шиын – оборванные нервы, которые срастаются от прикосновений к телу Сухо. Уткнувшись лбом ему между лопатками, Сухо обнимает сильнее, не слишком, потому что он всё ещё спит, но так ощутимо, что Шиын снова хочет спрятаться в душе под ледяной водой. Это рефлекс, парасомния, неосознанное. – Шиын-а, – шепчет Сухо. Это тоже неосознанное. Он шепчет почти не слышно, роняет слово, как что-то мягкое, как будто это просто дыхание, как будто он выдыхает его имя, а не говорит. Иногда Шиын спрашивает себя, но не находит ответа, почему Сухо всегда обращается к нему так, будто зовёт, используя окончание. Как будто он всегда пытается привлечь его внимание, сконцентрировать, не дать потеряться в мыслях, но не так, будто щёлкает пальцами перед лицом, а так, будто касается щеки тыльной стороной ладони. "Шиын-а" отдаётся в груди, как прикосновение. Он зовёт его, куда и зачем – Шиын не знает, но всегда следует. Шиын понимает, что слова Сухо сейчас – это тоже погрешность сна, но поворачивается к Сухо лицом, путаясь в одеяле. Почему-то он всё таки ждёт, что Сухо посмотрит ему в глаза и снова выдохнет его имя. Снова куда-то позовёт. Но Сухо спит, закрыв глаза и чуть приоткрыв рот. У него привычные трещинки на губах. Шиын смотрит на них, пока ждёт, что Сухо рефлекторно отвернётся. Но Сухо снова накрывает его рукой и цепляет рукав футболки на плече, оставляя пальцы на невыраженных, но сильных мышцах, и тогда Шиын обречённо утыкается лбом ему в грудь. У Сухо стучит сердце, расширяется грудная клетка, кислород проходит в альвеолы. Он живой, и Шиын не может к этому привыкнуть, как он не мог привыкнуть к тому, что Сухо подключен к аппарату ИВЛ и не двигается. Ему постоянно необходимо время, чтобы привыкнуть. Он не успевает. Сухо быстрее, он живёт в другом ритме, и Шиын никак не может в него попасть, но Сухо это не нужно. Как будто они идут по пустой бесконечной автостраде, и Шиын отстаёт, выдыхается, а Сухо останавливается и ждёт. И так они идут, а что в конце – неизвестно. Кажется, запад и красное солнце. Шиын осторожно поднимает одну руку, зажатую между телами, выше, к шее Сухо, и не сразу понимает, что чувствует пальцами обнажённую кожу. Он залез рукой ему под футболку, наверное, стремясь коснуться сердца в межрёберной клетке. Он не пытается убрать руку. А Сухо коротко дёргается вперёд во сне, подставляясь под ладонь. Тогда Шиын запускает обе руки под свою же футболку на груди Сухо, и оставляет ладони на горячей коже под рёбрами. Сухо – его никогда. Никогда и навсегда, если уж быть до конца поэтичным. Он всегда будет хотеть, но никогда не сможет. Он не замечает, как они оказываются переплетением рук и ног посередине кровати, как будто им не хватает места и воздуха. Сухо прижимает его к себе, Шиын ловит сокращения диафрагмы на кончики пальцев. Сердце стучит, неровно и глухо, и под этот стук Шиын быстро и глубоко засыпает. ●●● Он просыпается, когда чувствует, как тело, к которому он прижимается вплотную, двигается, а потом исчезает, а он машинально тянется за ним руками, не открывая глаз. – Шиын-а, – шёпотом говорит Сухо, поглаживая его по руке, – Спи, ещё рано. – Не уходи. – Шиын не вспомнит потом, что сказал это. – Я сейчас вернусь. Шиын снова проваливается в сон, впиваясь пальцами в пустые простыни, но Сухо, действительно, возвращается. Он бережно поднимает его руки и ложится обратно, сам кладёт руку Шиына на свою талию и мягко прижимает к себе, обхватывая пальцами за плечо и устраивая подбородок на затылке. Замыкая и закрывая от наружности. Шиын прячет избитое лицо у него на груди. Второй раз он просыпается, когда полуденное солнце ярко просвечивает через шторы. Он моргает сквозь солнечную пыль на ресницах, а потом приподнимается на руках. Все мышцы ноют, а на ладони остро ощущается порез под пластырем. Сухо раскинулся почти на всю кровать, он с головой завернут в плед, видно только взъерошенный затылок. И совсем не видно шрамов. Шиын минуту наблюдает за ним, постепенно просыпаясь окончательно, а потом тянется рукой и запускает пальцы в волосы. Он никогда не решился бы этого сделать, если бы не был уверен, что Сухо спит. – Солнце, я посплю ещё немного, хорошо? – невнятно бормочет Сухо в недрах одеяла, и Шиын отдёргивает руку. Закусив щёку изнутри, он поспешно слезает с кровати и уходит в ванную. Может быть, он ослышался. Или Сухо бредит. Может быть всё, что угодно. Когда он уже заканчивает разогревать лапшу – у него в квартире нет ничего съедобного, кроме растворимой лапши, засохших апельсинов и таблеток снотворного, – Сухо появляется в дверном проёме, всё ещё взъерошенный и в мятой футболке. Он прихрамывает на правую ногу, а под губой у него яркая ссадина, за ночь превратившаяся в красноватую гематому. Пластырь её почти не скрывает. Как только его взгляд останавливается на Шиыне, он вдруг тихо смеётся – Шиын непонимающе смотрит в ответ, – подходит вплотную и показывает пальцем на его лицо. – Ничего себе! Ты видел? Шиын оборачивается к зеркалу в дверце кухонного шкафа и замирает с вытаращенными глазами. У него на лице – красные и золотые блёстки, и ещё немного – на шее и в воротнике футболки, на открытых ключицах. Он поспешно стряхивает их с себя – это улики, предательские безапелляционные доказательства прошедшей ночи, которая закончилась тем, что он спал, прижавшись к Сухо всем телом. – Просто безумие, а не ночь. Мы, действительно, дрались на церковном складе с шестью бандитами? И победили. А этот Пак Хумин – прекрасный боец. Лично я бы против него не рискнул, но они идиоты, вот им и досталось. Что справедливо. – он тянется всем телом, поднимая руки. – Ужас, всё болит. Я как будто всю ночь цемент замешивал. Вкусно пахнет, кстати, обожаю рамён. Шиын упрямо не смотрит на открывшийся над резинкой штанов торс, смотрит только в узоры закипающей лапши в упаковке. Упрямо думает о том, что кипяток растапливает жир в лапше, а жир плавит пакет, и выделяются эндокринные разрушители, что довольно вредно. Он не думает о том, как солнце бликами ложится на раньше загорелую, в теперь бледную кожу на впалом животе. Сухо опускает руки и сам открывает дверцы шкафчиков, с третьей попытки находит палочки и две кружки, потом набирает воду в электрический чайник, и ещё минуту стучит дверцами, пока ищет растворимый кофе. Несмотря на то, что накануне он обещал первым делом подумать, как сажать "отмороженного Чан Хи", Сухо говорит только: – Давно я не спал в нормальной кровати. И никто не приходит меня обследовать, с бумажками, тонометром и скорбным взглядом. Я ведь даже уже привык, даже к скорбному взгляду, но, всё равно, без этого куда лучше. А ты опять говорил во сне. Он хмурится и садится за кухонный остров, подпирает голову рукой и смотрит, как Шиын заторможенно ставит перед ним лапшу. – О чём? – Я опять ничего не понял. – пожимает плечами Сухо. – Странности какие-то. Про синие цветы и про реинкарнации. Шиын садится напротив. Сухо ставит одну ногу на стул, упираясь коленом в столешницу, и ест лапшу, и в кухне он так же к месту, как в коридоре и в спальне. – Мифология, что ли, я не разбираюсь. Плохо знаю эту тему с перерождениями и демонами. Никогда не вникал. Бабушка больше любит рассказывать про поколения преступников в нашем роду. Объяснишь мне? – Да. – кивает Шиын. – Когда-нибудь, наверное, объясню. Но он никогда не сможет объяснить Сухо, что за синие вьюнки рвут его сердце уже больше года, и как он мечтает очнуться однажды в другой, самой неправильной из версий их жизней. – А куда ушёл Пак Хумин с тем парнем? Шиын пожимает плечами, заваривая кофе на две чашки и добавляя Сухо молоко и сахар. – Думаю, Баку помог ему спрятаться. Раньше они были друзьями, в детстве. Потом врагами. – А сейчас? – Сейчас – не знаю. – честно отвечает Шиын. В кухне нет штор, и в лакированной поверхности стола отражается высоко висящее солнце. Солнечное отражение изрезано царапинами от неосторожно поставленной когда-то посуды. У Сухо покрасневшим бинтом перевязаны костяшки, пластыри на плечах и в вороте футболки, у Шиына – пластырь на ладони и множество новых гематом поверх пожелтевших, они расцвели за ночь, как синие вьюнки. По их коже так же, как по исцарапанному столу, неровно растекается солнце. – Я уснул без таблеток. Подняв взгляд, Шиын замечает, что Сухо почти растерянно смотрит куда-то на холодильник, как будто читает списки продуктов на тетрадных листах, которые Шиын забывает выкинуть. – Первый раз уснул без обезболивающих. – он неуверенно усмехается, так что заметно ссадину на губе и точки маленьких синяков сбоку на подбородке. – Вероятно, это седативный эффект после угнетения нервной системы адреналином, последствия психической мобилизации. Пост-стрессовый спад. – Не думаю. – качает головой Сухо, а потом переводит взгляд на Шиына, поражая его тем, насколько от солнца у него светлеет радужка. – Смена обстановки. – снова пытается оправдать Шиын. – Может быть. – Сухо пожимает плечами. Шиын выдыхает и обжигается лапшой. – А у нас, как будто, это... парные пластыри. – глупо усмехается Сухо, указывая палочками на его лоб, а потом на свой подбородок. Шиын поднимает брови и молчит. – Это очень мило. – У нас может быть заражение крови. Или столбняк. Ничего милого. – Я не о пластырях. – туманно отвечает Сухо, и рушит его скептицизм улыбкой, демонстрируя ямочку на щеке. Шиын собирается прочитать красочную лекцию о первых симптомах столбняка, но Сухо это, кажется, предугадывает и поспешно говорит: – Что теперь? Насколько я понимаю происходящее, этот Чан Хи теперь взбесится. Если узнает о драке и о том, что тот парень сбежал. – Да. – кивает Шиын. – Теперь... Теперь мне нужно купить люминол. И щёлочь. И, скорее всего, придётся опять драться. Сухо воинственно и самодовольно ухмыляется, сверкая золотыми глазами, как дикий кот. Он скрещивает руки и кладёт локти на стол, подаваясь вперёд – солнечная пыль путается во взъерошенных волосах. – Только даже не вздумай лезть туда без меня. – он хмурится. – Я теперь здесь. Остановить я тебя не могу, но я тебя не оставлю, понял? Шиын вспоминает, как он впервые заметил существование Сухо – и сразу же попытался ударить школьным стулом. А теперь Сухо на его кухне ест лапшу и обещает его защищать. – Сухо-йа... – Не надо. Не вздумай опять игнорировать мои сообщения или убегать. – Знаю. – Шиын кивает и слабо улыбается. – Ты же догонишь. .