Альбатрос

Не то что бы Шиын об этом размышлял, но откуда-то был утверждён в мысли, что Хумин после выходных в школу не придёт. Что он вместе с Бэк Джином уже переправляется в Мексику на рыболовном траулере по поддельным документам. Поэтому, когда Баку появляется на мосту перед школой, Шиын останавливается и вопросительно поднимает брови. – Ты чего? – спрашивает он, не совсем понимая, что сам имеет ввиду. – Чего? – Баку перехватывает рюкзак на плече и тоже вскидывает брови. – В школу пришёл. Экзамены же. Они оба обклеены пластырями. У Баку больше на костяшках, чем на лице. Шиын осознаёт бессмысленность диалога, потому что они, почему-то, упорно не называют вещи своими именами. Но называть вещи своими именами Шиын пока не готов, тем более, что к ним подходят Хёнтак и Джун Тэ, так что разговор о Бэк Джине приходится отложить. По оставленным ночным дождём лужам они идут к школе, а Хёнтак и Джун Тэ поочереди рассказывают, чем закончилась история поломавшего турник Хёмана. Оказалось, что Хёман не врал и, действительно, попытался поджечь в учительской зачётки. Ничего не получилось, из-за чего Хёман расстроился окончательно и впал в тоску. Когда в учительскую, наконец, удалось попасть – кто-то отковырял замок перочинным ножом, – Хёман был деморализован совершенно и сидел на полу в обнимку со своим тряпичным конём, пил и рассказывал коню избранные фрагменты своей предвыборной кампании. Вытащил его из учительской сторож. Под утро очевидцы говорили, что Хёман и сторож пили вместе, и сторож рассказывал Хёману про лесопилку, а Хёман сторожу всё те же избранные фрагменты. Ещё Хёнтак сказал, что учителя объявили какую-то награду за любую информацию о том, кто испортил стену спортзала и накорябал на ней сатанинскую пентаграмму. В чём заключается суть награды, никто до конца не понимает, поэтому информации никакой так и не появилось. В Ынчжане, в принципе, не принято было доносить. За это могли побить в курилке, тем более, что про автора пентаграммы доподлинно было известно только то, что он имеет перочинный нож. В качестве временной меры стену в спортзале завесили плакатом. С фотографией Хёмана и подписью "президент – надежда школы", потому что этих плакатов в школе скопилось множество и девать их было некуда. Хёман теперь жутко горд. Он, кажется, часть про пентаграмму пропустил и думает теперь, что его выбрали в президенты. – Интересно, Хёман, вообще, в курсе, что президента школы выбрали ещё в начале сентября? – с сомнением спрашивает Хёнтак. – А то он всё баллотируется и баллотируется. Ему кто-нибудь скажет? – Я бы не говорил. – милосердно качает головой Джун Тэ. – Он очень расстроится, когда поймёт, что не стал президентом. – Да и к чёрту его душевное равновесие! – злится Хёнтак. – Почему ты его защищаешь? Не знаю, как ты, а я не простил и никогда не прощу ему то, как он с тобой обращался. – Пока он занят, он довольно безобидный. – говорит Джун Тэ, но в уголках губ у него блуждает смущённая улыбка, когда он смотрит на Хёнтака. – Он станет безобидным, когда я ему по роже настучу. – Так. – зовёт Джун Тэ и мягко касается его плеча. – Не обращай на него внимания. Я тоже его не простил. Но мстить ему не хочу. – Ты слишком добрый. – качает головой Хёнтак. Они переходят мост, и с неба сыпется мелкий моросящий дождь. Большинство учеников прячут лица в капюшоны, меньшинство – открывают сдержанные монохромные зонты. У некоторых в руках – в основном у тех, что с зонтами, – бумажные стаканчики с горячим кофе. Шиын прячет замерзающие руки в карманы и косится на Баку. Баку молчит и задумчиво прячется в капюшон, не глядя под ноги. За прошедшие два дня выходных он неуловимо, но значительно изменился. Больше всего на него не похоже то, что он не участвует в разговоре. И на лице какое-то спокойное выражение, и оно не казалось бы таким, если не сравнивать с прошедшим летом. Как будто он долго и неизлечимо болел, а вчера узнал, что диагноз был ошибочный, и, на самом деле, ему предстоит жить долго и счастливо, так что теперь он не знает, что делать со свалившейся на голову внезапной радостью. Ещё из заметных изменений – красная водолазка под самое горло. Шиын снова не улавливает, но что-то его смущает в этой водолазке. Он не уверен, но спрашивать не решается. Зато Хёнтак смотрит на водолазку с неприкрытым подозрением, когда на обеде они уходят за территорию школы, чтобы тоже купить кофе. – Ты чего это в свитере? – Хёнтак тянется оттянуть ворот водолазки, но Баку стремительно отбивает его руки и натягивает воротник до самого подбородка. – Эй! Заболеваю я. – он говорит громко, и несколько человек в офисных костюмах из очереди в кофейне оборачиваются. Баку лучезарно улыбается им и расправляет плечи. – Осень. Горло у меня болит. – И что ты этим горлом делал? – не снижая градус подозрительности спрашивает Хёнтак. Джун Тэ загадочно улыбается, но смотрит только на меловую доску с меню за спиной бариста. – Мороженое ел. Ну и глупые же у тебя вопросы! – отбивается Баку. Шиын окончательно путается и передумывает спрашивать. Баку заказывает горячий кофе, а вместе с ним – все вариации сэндвичей с витрины. Под подозрительным взглядом Хёнтака он упихивает крафтовые пакеты с сэндвичами в рюкзак, залпом выпивает кофе, невнятно говорит, что ему срочно надо уходить по неотложным делам, и исчезает со всех послеобеденных уроков. На следующей перемене Хёнтак заваливается в класс и садится за парту перед Шиыном. В их классе давно никто не удивляется Хёнтаку – он приходит почти на каждой перемене, и пытается утащить Джун Тэ играть в баскетбол, а если не получается, то всячески отвлекает Джун Тэ от учёбы. – Шиын. – Хёнтак закидывает руку на спинку стула Джун Тэ и оборачивается. – Вы меня за идиота держите? Я всё ждал, что вы сами расскажите, но, видимо, сами вы ничего не расскажете, так что спрошу напрямую. Шиын молча поднимает брови, отвлекаясь от рабочей тетради. Джун Тэ молчит, но тоже оборачивается и вопросительно смотрит. У Шиына складывается впечатление, что он на допросе. – Вы двое исчезли после спектакля. Сегодня пришли побитые. – Хёнтак показывает пальцем на воспалённую бровь Шиына. – Баку ведёт себя странно. Ты – как обычно, но тоже странно. И куда Баку убежал после обеда? С недельным запасом хлеба. Шиын откладывает ручку и продолжает смотреть на Хёнтака, прикидывая, что из событий прошедших выходных он может ему рассказать. – Он, что, всё таки познакомился с той девушкой из актрис? – щурится Хёнтак. – Подрался с её парнем, а бутерброды – это гостинцы? Но побитый он слишком. И бутербродов многовато. Он, что, со всеми тремя познакомился? У Хёнтака становится почти жалобный вид. Очевидно, он запутался в собственных догадках. – Бесит, что он ничего не говорит. Он же мой друг. И ты почему тоже побитый? Ты тоже, что ли, с актрисой познакомился? И у неё тоже есть парень? Ты с ним подрался? Что вы оба устроили? Шиын, наконец, понимает, что молчать становится опасно, потому что в голове Хёнтака теории множатся в геометрической прогрессии, и неизвестно, к каким ещё умозаключениям он способен прийти. – Я вам расскажу. Но не тут. После того, как Инсу проследил за ними до церкви, Шиын заметил за собой вполне справедливые признаки паранойи. Инсу в школе не было, Шиын высматривал его в коридорах весь день, но прогрессию хронического психоза это не отменило. – Секреты ещё какие-то... – качает головой Хёнтак, но, получив обещание ответов на свои вопросы, немного успокаивается. Джун Тэ всё ещё молчит, но в его взгляде сквозь стёкла очков Шиын видит те же самые вопросы. Разве что ответы Джун Тэ, очевидно, нашёл другие, но предпочёл не озвучивать свои догадки впечатлительному Хёнтаку. Они отвлекаются, погружаясь в привычное занятие – Джун Тэ объясняет Хёнтаку дифференциальные уравнения, а Хёнтак делает вид, что понимает, о чём идёт речь. Шиын надевает наушники и возвращается к рабочей тетради. Ему, конечно, не удаётся сосредоточиться. Такое чувство, как будто ему уже никогда в жизни не удастся сосредоточиться. После завтрака Сухо уехал домой, оставив после себя мятые простыни на кровати и бронзового феникса на рабочем столе. Он всё порывался вернуться вечером, но Шиын приказал ему провести день с бабушкой. Вечером Сухо отправил фото – он, бабушка и торт с бирюзовой глазурью – и Шиын не стал спрашивать, как Сухо объяснил бабушке свой избитый внешний вид. Удивительно, как его бабушка ещё не прокляла Шиына со всеми поколениями очевидно грешных предков. Любой родитель давно назвал бы Шиына мальчиком, с которым не следует гулять. Но бабушка Сухо, по какой-то причине, продолжала быть с ним ласковой и приветливой. В воскресенье Сухо прислал фото в футболке с логотипом ресторана. Шиын был в ужасе. Сухо улыбался, он подписал: "меня взяли на полставки!" и, кажется, был страшно рад вернуться к работе. Шиын написал ему: "ты с ума сошёл". Ещё он написал: "тебе нужно восстанавливаться". И "так быстро возвращаться к нагрузкам – неблагоприятно для реабилитации". Потом написал: "это безрассудно". Не написал он только: "я волнуюсь за тебя". Сухо заверил, что он совсем не напрягается и никаких неблагоприятных нагрузок не испытывает, и в выходные им больше увидеться так и не удалось. Шиын моргает, осознав, что у него расфокусирован взгляд, и строчки текста плывут и раздваиваются. Он заметил за собой привычку вспоминать то утро. Вспоминать и додумывать. В голове оно никогда не заканчивалось так, как закончилось в реальности. Он вспоминал – вполне досконально и поминутно – как Сухо обработал его травмы, наклеил пластырь на бровь, лёг спать и тут же уснул. А потом события искажались и напоминали испорченную фотоплёнку, изображение на которой смазанное и бесцветное, а кадры прерываются, сменяются и едва складываются в понятный сюжет. Потом Сухо просыпался, прижимал Шиына к матрасу и признавался, что всегда мечтал оказаться с ним на одной тесной полутороспальной кровати. Или снимал с себя футболку, заявив, что ему жарко – в квартире исправно работало отопление. Или снимал футболку с Шиына, потому что вспомнил, как важно для любого профессионального спортсмена после боя проверить целостность костей – и приступал к проверке, поэтапной и внимательной. Шиын не знал, как происходит проверка целостности костей у профессиональных спортсменов. Вряд ли для этого нужно касаться губами шеи – впрочем, кто знает. Шиын поспешно трёт ладонями виски, фокусирует зрение и читает учебник. Он знает, что хватит его ненадолго, и через пять минут он опять вспомнит, как Сухо клеит пластырь ему на бровь, а потом ложится спать и вовсе не засыпает. На последнем уроке учитель оставляет их на произвол судьбы, называя это "самостоятельной работой", и привычно исчезает. Дождливая погода, вероятно, располагает к чаепитиям со сторожем. В любом случае, никто в классе не возражает, и большая часть бесстыдно скидывает тетради в рюкзаки и уходит по домам. Морось за окном становится едва ощутимой, капли как будто не падают, а мокрой паутиной висят в воздухе, и Хёнтак ведёт Шиына и Джун Тэ на баскетбольную площадку. Он раздаёт задачи на отработку ведения игры своей команде, говорит воодушевляющую речь – в основном на тему того, что дождь баскетболу не помеха, и играть надо уметь при любых катаклизмах, – и, закончив, уходит с поля. Он подсаживается на ступеньки, где Джун Тэ расстелил несколько целлофановых пакетов с логотипами магазина комиксов. Шиын чувствует себя на не самом весёлом пикнике – хотя он никогда не был на пикнике, так что объективно сравнить не может, – и прячет руки в рукавах. Джун Тэ протягивает Хёнтаку алюминиевую крышку от термоса, в которой – ягодный чай. С наступлением холодов Джун Тэ приносит чай в обклеенном картинками с персонажами аниме термосе каждый день, и чай готовит самолично. Он подробно рассказывает, что в чай добавляет эхинацею, которая полезна для иммунитета, и липу – для борьбы с простудой. Хёнтак утверждает, что такого вкусного чая он не пил никогда в жизни, заставляя Джун Тэ смущённо сиять. – Рассказывай. – всё ещё командным тоном приказывает Хёнтак и смотрит на Шиына поверх крышки с чаем. Шиын ёжится и, разглядывая баскетбольную площадку, кивает. – Баку и сам бы вам рассказал. – говорит он. – Ещё бы! Если он нашёл свою любовь, то ещё бы он не рассказал, мы же друзья. – Не совсем так. – говорит Шиын. – То есть, нет. Он нашёл Бэк Джина. Джун Тэ роняет термос, и он скатывается по ступенькам с глухим стуком. Хёнтак не меняется в лице, несколько секунд глядя, как его команда носится по мокрому песку. Потом трясёт головой. – Погоди. Я не понял. – Ты был прав? – ошарашенно говорит Джун Тэ. – Он, действительно, инсценировал свою смерть? Как Кен Кизи. Так это правда? Шиын кивает. – Его преследовали. Мы нашли его, но нас выследил Союз. Чан Хи знал, что мы найдём Бэк Джина, если он жив, и, судя по всему, объявил какую-нибудь привилегию тем, кто его поймает. Юн Инсу из нашей школы работает на Союз – или хочет работать, и собирался выслужиться. Подробностей не знаю. Мы не беседовали. Пришлось драться, мы победили, и Баку помог Бэк Джину спрятаться. Я не знаю, где. – Сухо тоже был с вами? – осторожно спрашивает Джун Тэ. – Он в порядке? Шиын кивает. – Какой-то детектив и мистика. – почти раздражённо говорит Хёнтак. – Бэк Джин воскрес и... И Баку его не избил? Шиын качает головой. – Мне показалось, что они помирились. – Да ты шутишь. – Хёнтак хмурит брови. – С этим отморозком? Хотя... – он качает головой. – Когда он умер... когда мы решили, что он умер, то даже я подумал, что это уже слишком. Для всех нас. А Баку совсем... Он замолкает, додумывая свои предположения. – И что теперь делать? Шиын вздыхает. Это хороший вопрос. Пожалуй, Хёнтак задал самый логичный вопрос, выбрав из, очевидно, целого списка вопросов. – Нельзя, чтобы Союз продолжил существовать. Иначе все мы будем в опасности. Баку поможет Бэк Джину. Но нам нужно посадить Чан Хи. Иначе на инсценировке смерти всё это не закончится. – Согласен. – кивает Джун Тэ, пока Хёнтак с задумчивым видом спускается по ступенькам, чтобы подобрать термос. – Что будем делать? – Я собираюсь использовать то, что Чан Хи вынудил меня на него работать. Тренажёрный зал, который я убираю. У меня есть план. Джун Тэ, у нас в школьной лаборатории есть люминол? Джун Тэ задумчиво хмурит брови. – В начале года мы проходили хемилюминесценцию. – Это и навело меня на мысли. – кивает Шиын. – Вполне возможно, что остался, помнишь, мы делали раствор с пероксидом водорода в щёлочной среде? – Да. – Значит, ты собираешься использовать криминалистику? Как детектив? – Вроде того. – Я ничего не понял. – сообщает Хёнтак, у которого в учебной программе не было углублённой химии. – Я тебе объясню. – обещает Джун Тэ. – Это очень интересно! Люминол в гидроксиде натрия и с катализатором светится ярким синим цветом. Хёнтак вскидывает брови, доставая из упаковки влажные салфетки и протягивая их Джун Тэ одну за одной. Джун Тэ трёт испачканный термос и добавляет: – Я тебе потом покажу. Мне можно после уроков оставаться в кабинете химии. Шиын, это хороший план. Сложный, но хороший. Пока Джун Тэ в подробностях рассказывает Хёнтаку об особенностях свечения люминола, Шиын извиняется и уходит обратно в школу. Кабинет химии открыт и пустует. Сквозь стеклопакеты смотрит серое небо, контрастируя с бирюзовыми стенами класса, расписанными мелкими граффити, имеющими очень косвенное отношения к химии. Шиын открывает дверь за учительским столом, и в комнате без окон осматривается. В углу – маленькая раковина и антисептики, вдоль стен – узкие шкафы со стеклянными перекладинами. В Ынчжане учителя соблюдают несколько жизненно-важных правил, и одно из таких – закрывать на замок шкафы со всем, что способно самовозгораться или, теоретически, стать наркотиком, ядом или коктейлем Молотова. Но Шиын уже давно распрощался с собственным моральным обликом, так что с помощью булавки и примитивного приёма вскрывает дешёвый замок на дверце шкафа с органическими соединениями. Большинство прозрачных и тёмно-коричневых стеклянных баночек пустые, с поцарапанным стёршимися этикетками, но люминол всё же обнаруживается в дальнем ряду. Не испытывая никаких угрызений совести, Шиын прячет его в рюкзак. Туда же прячет пузырёк с гидроксидом натрия. Из школьной аптечки он берёт и пероксид водорода, тоже прячет в рюкзак, аккуратно вешает на место вскрытый замок и выходит. Его провожают осуждающим взглядом чёрно-белые фотографии Менделеева, Майкла Фарадея и Сванте Аррениуса. Шиын мысленно обещает, что краденные химикаты использует исключительно во благо и не будет делать коктейли Молотова, и надеется, что, столкнись Сванте Аррениус с Чхве Чан Хи – он бы его всецело понял. Его мысли слишком занимает предстоящий план по устранению Чан Хи. Даже в мыслях план кажется излишне амбициозным и нереалистичным. Поэтому Шиын слушает лекции, но едва ли включается в урок. Нужно слишком многое предусмотреть. У него нет права на ошибку. У него, действительно, только один шанс. Либо всё, либо ничего. Иначе не выйдет. Он сделает радикальный и рискованный шаг – и это может либо всё исправить, либо всё разрушить. Но не делать ничего больше нельзя. Ждать он не станет. В прошлом году им казалось, что проблему Союза они решили, но это была временная мера. Как кетамин при открытом переломе конечности. Нужно не обезболивающее, а оперативное хирургическое вмешательство. С последующей реабилитацией. Потому что драка стенка на стенку – не решение. Теперь он будет действовать иначе. Тем более, дерётся он, безусловно, яростно, с этим никто не решился бы поспорить, но дерётся он плохо. Уроки Сухо научили его предугадывать удары и принимать приличную боевую стойку, а опыт в драках подарил пугающее, но полезное качество держать сколько угодно ударов и не падать в обморок, но он, всё ещё, не ровня профессиональным бойцам. В чём он хорош – так это в стратегиях. Проблема только в том, что Чан Хи тоже хорош в стратегиях. А значит, им придётся обыграть друг друга. Шиын всё думает об этом, когда выходит из школы. Ноябрь уже украл несколько часов светового дня, погрузив мир в холодный вечер раньше привычного. Он не успевает дойти до автобусной остановки, когда на него налетает ураган, в котором он узнаёт Ёнъи. – Шиын! – она стукает его кулаком по плечу. – Что вы устроили? Вы оба! С ней нет собак, но из-за её спины виновато улыбается Сухо. Шиын быстро осматривает его с головы до ног – Сухо не хромает, а пластыри исчезли, обнажив посеревшие синяки. – Что вы тут делаете? – придерживая плечо и уворачиваясь от праведного гнева Ёнъи, спрашивает Шиын. – Нет, и ведь даже не стыдно! С ума сойти. Вы оба – просто сумасшедшие. Сухо выписали, ты напился, а потом вы дрались в каком-то храме с какими-то бандитами! Я вам поражаюсь. И все побитые. Просто дурдом. Она не перестаёт говорить, возмущённо переводя взгляд с Шиына на Сухо. Сухо пристыженно смотрит на Ёнъи, а Шиын смотрит только на Сухо. В монохромном вечере Сухо в бирюзовой спортивной куртке – яркий, как фонарь. – Психи. – резюмирует Ёнъи. – По вам колония плачет. Она несколько секунд смотрит на них, а потом вдруг обнимает – сначала Сухо, а потом Шиына. – Вы двое не меняетесь. Есть в этом мире хоть какая-то стабильность. Идёмте. Все проблемы будем решать потом. Шиын послушно следует за ней, и Сухо, чуть отстав, идёт с ним рядом. – Она уже полчаса одно и то же говорит. – громким шёпотом сообщает Сухо, наклонившись к Шиыну. Шиын шарахается и смотрит на него, прикидывая, о чём спросить первым делом. – Зачем ты вышел на работу? – почему-то, тоже шёпотом, спрашивает он. Сухо выпрямляется, пожимая плечами. – Тебе надо готовиться к Сунын. – Я готовлюсь. Честное слово, Шиын-а, задавай любой вопрос, я тебе отвечу. И про математический анализ, и про абсциссы, и про графики, и про парабеллумы. – Параболы? – Про них тоже. Шиын совершенно уверен, что Сухо не ответит и на половину базовых экзаменационных вопросов. Но решительностью Сухо можно гвозди забивать, поэтому Шиын отступает. Они идут мимо палаток с кофе и киосков, залитых дождём. Небо тяжело ложится на крыши домов, укладываясь бесконечными слоями белых облаков, за которыми не видно ни солнца, ни самого неба. Мир погружается в позднюю осеннюю спячку, и говорить об экзаменах совсем не хочется. Поэтому Шиын рад, что Ёнъи приводит их в караоке. В караоке они закрываются в приватной комнате с махровым ковром и звукоизоляцией. Раньше это было их способом спрятаться ненадолго от мира – от Бёксана, от ночных доставок и от Гильсу. Теперь это снова то, чем было всегда – способ спрятаться. И они используют его полноценно – настраивают освещение на режим, в котором светится только экран проектора, и всё пространство теряет очертания. Подключают беспроводные микрофоны, заказывают разноцветные коктейли, и поют глупые песни о последней весне и о первой осени. Проектор транслирует тексты песен – примитивный шрифт на фоне случайных кадров – пролёты над небоскрёбами, горные вершины, паутины дорог ночного Сеула, рассвет над рисовыми полями, бабочки-махаоны, замедленно расправляющие крылья. Когда стол наполняется стеклянными бокалами разной формы, блюдцами с мандаринами, салфетками, сложенными в оригами-хризантемы – Ёнъи завела новое хобби, – официальными выписками от реаниматолога, терапевта и психиатра, – Сухо хвастается каждым заключением с подписью, подтверждающей, что он имеет право и дальше социализироваться, – когда вечер превращается в ночь, Ёнъи прекращает издевательство над салфетками, в оригами которые складываются через раз, а большая часть летит под стол. Она встаёт и пытается включить напольный диско-шар, но он оказывается сломан. Шиыну совершенно всё равно, он хочет только дальше слушать, как Сухо фальшиво поёт на английском хиты девяностых, и смотреть, как они с Ёнъи нелепо танцуют, спотыкаясь и падая на махровый ковёр. Но Ёнъи заявляет, что раз деньги они заплатили за все существующие в помещении диско-шары, то должны иметь право использовать их безгранично. – У нас сегодня безграничный вечер. – строго говорит она и уходит ругаться с администратором. Сухо садится на корточки возле сломанного диско-шара и проводит рукой по корпусу, а потом берёт рюкзак и долго в нём роется. Достаёт футляр с очками, книгу по подготовке к Сунын, библиотечное издание "Чхунхян", салфетки, зимний шарф и пакетированный сахар с разными логотипами. Шиын садится рядом и прислоняется к стене. Наблюдает за руками Сухо. У него тонкие пальцы, не как у спортсмена ММА, а, скорее, как у хирурга. Только белёсых шрамов на них неприлично много, а на правой руке указательный и средний – были сломаны, и не ровно срослись. – Я, честно говоря, искренне думал, что вы с Ёнъи будете встречаться. – доставая из рюкзака походный мультитул с отвётками и открывашками, говорит Сухо. Шиын поднимает взгляд и хмурится. Он не понял, отчего вдруг Сухо решил поговорить на такую тему. Он и в самом начале – ещё тогда, в травмпункте после драки с Гильсу, – смотрел подозрительно и спрашивал, не встречаются ли они. Шиын тогда не до конца понял, почему сам сразу же открестился, выпутываясь из объятий Ёнъи. Не хотелось, чтобы Сухо подумал, что Шиын влюблён в неё – наверное, если бы спросила мама или кто угодно ещё, он не пытался бы оправдываться и отрицать. По легенде, девятихвостые лисы влюбляются один раз и навсегда. Шиын тоже влюбился один раз и навсегда, и ему не хотелось, чтобы ему приписывали чужую любовь. А в своей нельзя было признаваться. На свою он и права не имел. Но альтернативой он видел только гордое одиночество, а никак не фальшивый роман с лучшей подругой. Поэтому он снова открещивается. – С чего бы я стал с ней встречаться. Сухо смотрит вниз, на пластиковые корпус диско-шара, из которого выкручивает саморезы, и пожимает плечами. – Она красивая, весёлая, и, мне казалось, ты ей нравился. – Сухо зажимает отвёртку в зубах и говорит невнятно, пока снимает пенополистроловую панель со сферического корпуса и открывает внутренности светодиодного прожектора. – Добрая, в конце концов, собак вон выгуливает. Я думал, пока меня не было, вы, всё таки... На проекторе бледно проигрывается случайная заставка. Распускающиеся в замедленной съёмке цветы. Это настолько же жутко, насколько красиво. Проектор светит Сухо в лицо, и открывающиеся бутоны лилий и хризантем на его лице не дают разглядеть выражение. Но он, почему-то, не смотрит на Шиына, пока говорит это. Шиын решает напасть в ответ: – А я думал, что ты будешь с ней встречаться. Она у тебя жила. – Она похожа на младшую сестру. У меня, вообще-то, никогда не было младшей сестры. Но, наверное, она могла бы быть похожа на Ёнъи. – Говорят, дружбы между парнями и девушками не существует. – Глупости. – пожимает плечами Сухо, перебирая провода. – Ты с ней даже не целовался? – неожиданно для самого себя, напрямую спрашивает Шиын. – Вы были очень близки. – Мы и сейчас близки. Как брат с сестрой. – отвечает Сухо и смотрит, наконец, Шиыну в глаза. – Конечно, я с ней не целовался. Я не целуюсь просто так. Шиын задыхается воздухом. Сухо смотрит в упор. Шиын склоняет голову набок и молчит. Наверное, сейчас подходящий момент, чтобы, наконец, поговорить о той ночи, когда Сухо выпил слишком много викадина и целовался, кажется, просто так. Но Шиын молчит. Он боится ответов на свои вопросы. Он боится, что Сухо этого даже не помнит. – Шиын-а, знаешь, – Сухо откладывает отвёртку и откидывается на стену, – я очень хочу, чтобы у тебя всё было хорошо. Мне кажется, что ты этого заслуживаешь, хотя глупо так говорить, никто ничего не заслуживает, если так подумать, ни в плохом, ни в хорошем смысле. Я за свою жизнь это понял. Всякое случается со всякими людьми, и нет тут никакой кармической системы. – Люди несоизмеримы, как бесконечности. – Ага, вот. Да. Но некоторые люди мне дороги. За таких людей я готов драться. Я о тебе. Я буду драться за тебя, но потому, что я так хочу. Потому что, если у тебя всё будет хорошо, то... то я буду спокоен. Ты понимаешь? Шиын вспоминает, как он пришёл в тренажёрный зал Уёна и получил ломом по руке. Вспоминает, как он притащил в свой класс огнетушитель. Как он в первый и последний раз подрался с Хёнтаком, когда тот упомянул Сухо. – Понимаю. Сухо кивает. – Но драться – это одно. Помимо драк, в жизни много ещё чего есть. В том числе, хорошего. Когда у тебя появится девушка, то я хочу, чтобы она была самая умная и красивая в мире. И добрая. Как Ёнъи. – Как Ёнъи не надо. – ужасается Шиын. – Она зовёт меня "придурком" Сухо усмехается и мягко хлопает его по плечу. – Это она любя. – нравоучительно говорит он и снова берёт отвёртку. Он переподсоединяет провода, снимая резиновый корпус, и перематывает их изолентой. Наблюдая за его руками, Шиын ощущает покалывание в груди. Как будто Сухо роется тонкими пальцами в его сердце. – Говорят, что какого-то твоего идеального человека не существует. – задумчиво говорит Сухо. – Что это выдумки. Или он существует, но ты можешь его никогда не встретить, потому что он общается на другом языке или живёт в другом веке. А ещё ты можешь его встретить, но не узнать. Пройти мимо и не заметить. – Это не повод соглашаться на меньшее. Шиын никогда не говорил раньше о таких концепциях, как отношения, поцелуи или абстрактный "твой человек". Он об этом, в общем-то, и не думал. Но, глядя на Сухо, он спрашивает себя – а ты своего идеального человека встретил? Кажется, да. Он чуть не подрался с ним при знакомстве, потом подпустил очень близко, позволил рисковать своей жизнью, почти потерял и снова нашёл. И теперь больше всего на свете не хочет отпускать. Только трагизм и безысходность в том, что он ещё способен мыслить рационально, поэтому знает, что он сам – не тот человек. Так бывает. Не сошлось. Наверное, оно почти никогда и не сходится. Люди заводят семьи не с тем человеком, потому что уверены в том, что не встретят "идеального". И соглашаются на меньшее, и даже находят счастье, но Шиын человек крайностей. Для него компромисс всегда был сделкой, невыгодной для обеих сторон, поэтому соглашаться на меньшее он никогда не сможет. А значит, стоит признать и посмотреть правде в глаза: он останется один до конца своих дней. Как альбатрос над бескрайним притихшим перед штормом океаном. Потому что, для начала, Сухо нравятся девушки. Примитивный факт, основная переменная, аксиома. Так что всё это не важно. Шиын смелеет, потому что Сухо сам начал эту неожиданно подростковую тему, наверное, часто звучащую в комнатах караоке со звукоизоляцией, и быстро произносит вслух тот же вопрос: – А ты своего идеального человека встретил? У тебя были девушки. – Были. – кивает Сухо. – Я тогда, знаешь... как ты сказал – соглашался на меньшее. Он закрывает корпус диско-шара, откидывает голову на стену и немного щурит глаза. – Запомни, Шиын-а, не начинай отношений, если не уверен окончательно. Если ты хоть немного сомневаешься. Шиын серьёзно кивает. Никаких компромиссов. – Сухо... – он пытается сформулировать, но опять утыкается в лингвистический тупик. Как объяснить, что он будет, действительно и без "но", счастлив только в том случае, если его будет осуждать любой человек в консервативной Корее, если отец перестанет с ним разговаривать, а мать, скорее всего, мягко попытается отправить к хорошему психиатру. Или если они всю жизнь ничего не будут знать. Он не понимал, что он такой, пока не встретил Сухо. Никогда не задавался вопросом, почему, когда его ровесники начали интересоваться девочками, сам Шиын интересовался только релятивистской механикой. Сразу после релятивистской механики – появился Сухо. И тогда Шиын понял, чем сильнее всего отличается от ровесников. Кажется, примерно тогда же закончились панические атаки и обмороки. – Ты должен быть совершенно уверен. А она должна быть твоим идеальным человеком. В голове скребётся вопрос. Как Сухо отреагирует, если Шиын прямо сейчас признается, что его идеальный человек не имеет ничего общего с девушками. Они никогда не касались этой темы, такое осуждалось в Бёксане, а тем более – в Ынчжане, и очевидно – за такое могли в нравоучение избить спортсмены ММА, и такое осуждалось во всём чёртовом мире, который, почему-то, всегда пытался стать Шиыну врагом. И этот способ был самым подлым. – Сухо. – наконец, говорит Шиын, пытаясь справиться с дико колотящимся сердцем. – А ты никогда не думал, что ты сам – чей-то идеальный человек? У Сухо цепкий взгляд и расслабленные плечи. Он смотрит из-под ресниц, и в его взгляде что-то грустное, непохожее на него, инородное и непривычное, когда он смотрит на Шиына и не отвечает, только меняет позу и садится ровнее, а потом как-то машинально рукой с отвёрткой касается шрама над лбом. Шиын злится и очень хочет перехватить его руку, а потом прикоснуться к шраму губами. Чтобы Сухо перестал морщиться и отводить взгляд, замечая, как кто-то разглядывает его голову и неровную чёлку в том месте, где волосы выбривали для вскрытия черепа. – Сухо-йа. – говорит он, и, всё таки, перехватывает его руку. Осторожно держит за запястье, забирает и кладёт на ковёр отвёртку, и смотрит прямо в глаза. Сухо напряжённо замирает и не двигается, его взгляд вдруг похож на огромные глаза дикого кота, которого глупый человек гладит между ушами и кормит с рук. В его взгляде удивление перемешанное с бледной цветопередачей проектора. На экране распускаются тускло-голубые орхидеи, выворачивая многослойные лепестки, искажаясь очертаниями на лице Сухо. – Я тоже буду за тебя драться. Это всё, что он может сказать. Кажется, он сделал слишком много ошибок во фразе, которая, на самом деле, вертится на языке и от которой немеет нёбо. Он не может сказать вслух. И, наверное, никогда не сможет. Это самая главная его слабость, с которой он не умеет бороться. Сухо мягко улыбается. Дверь за спиной на секунду впускает шум коридора, а потом Ёнъи подозрительно спрашивает: – Вы чего это? И Шиын отпускает руку Сухо, а Сухо берёт отвёртку, закручивает саморезы, подключает шар к питанию – комната озаряется сеткой серебристых огней, которые перебивают орхидеи на проекторе, – и громко объявляет: – Теперь я выбираю песню! И выбирает "Когда упадёт мир" Боуи. На экране проектора – лестницы, уходящие вниз, вверх и друг в друга. Лестницы без начала и конца. Шиын, сидя на полу, облокачивается плечом на диван, и смотрит, как Сухо медленно покачивает плечами под музыку. Музыка, как из сказки, она похожа на серебристую сетку светодиодов, и Ёнъи закатывает глаза, но тоже берёт микрофон. – У тебя то бандитский рэп, то лирика экспериментального кинематографа восьмидесятых... – вздыхает она. – Это же Боуи. – как само собой разумеющееся, поясняет Сухо. Шиын искренне удивлён, что Сухо, в принципе, знает Боуи. Тем более у него не укладывается в голове то, что Сухо собирается его петь. По джинсам Ёнъи плывут серебристые пятна диско-шара, перескакивают на стену, теряются в махровом ковре, как светлячки. Светлячки падают на лицо Сухо, а он прикрывает глаза и говорит, понижая голос, отчего его почти не слышно, но Шиын бы услышал, даже если бы Сухо не говорил вслух, а просто думал. There's such a sad love Deep in your eyes Он смотрит Шиыну в глаза – в ту глубину с печальной любовью, о которой поёт. A kind of pale jewel Open and closed Он поёт тише, повышая голос, и ведёт плечами в сторону, как будто он тонет в бледных лестницах за его спиной, падает в их лабиринты. Шиын хочет встать и взять его за руку, не давая упасть. Within your eyes Шиын привязан взглядом к глазам Сухо. Хотя рядом Ёнъи – размахивает руками и волосами с розовыми прядями, хотя вокруг скачут цветные пятна, а на экране – лестницы и расходящиеся пикселями мыльные пузыри. Шиын смотрит в прикрытые глаза Сухо. I'll place the sky Within your eyes – обещает Сухо. У него ужасный акцент, он искажает слова и прерывается на половине предложений, но Шиын понимает его очень хорошо. Он, наверное, понял бы, даже если бы не знал английский в совершенстве. But I'll be there for you As the world falls down. "Обещаешь?" глупо думает Шиын про себя. Будешь рядом, даже когда мир развалится? А Сухо продолжает смотреть прямо ему в глаза. Falling Falling down Falling in love Шиын кладёт голову на сложенные на диване руки. Так он прячет лицо, чтобы не было так заметно, как у него краснеют скулы из-за того, что Сухо поёт о любви. Though we're strangers until now We're choosing the path Between the stars I'll leave my love Between the stars Сухо немного кланяется вперёд, всё ещё не отводя взгляд. Сухо поёт про разрушающийся мир, звёзды и любовь, не отводя взгляд. "Ужасный акцент" – упрямо думает Шиын. – "В Штатах он бы и дня не продержался" Хотя, зная Сухо, он бы даже в России нашёл путь куда угодно. Жестами и улыбкой. Его бы поняли. Иногда кажется, что Сухо – открытая книга, сплошная искренность и отсутствие подвоха. И это просто загадка – как Шиын мог так сильно запутаться в действиях Сухо, если он кажется совершенно прямолинейным. Сухо скалится улыбкой, заканчивая петь, роняет слова мягко и почти неслышно. Ёнъи финально взмахивает руками. Улыбаясь, как ни в чём не бывало, Сухо садится на пол и распихивает по рюкзаку свои бесчисленные справки от неврологов. Шиын притворяется, что не сходил с ума последние полтора минуты. – Успеваем на метро. – посмотрев на время, говорит Шиын, когда они выходят на улицу. Вечер в караоке ощущался, как в безвременном пространстве, и Шиын удивлён, что большинство магазинов сменили таблички на "закрыто", а машин на дороге совсем мало. Вдоль улицы распахиваются люминесцентные глаза круглых фонарей, отражаясь в мокром асфальте. – Ёнъи, ты поедешь на такси! – заявляет Сухо и собирается ловить машину. – Поздно уже молодой девушке ездить в небезопасном метро. А Шиына я провожу. Пока Шиын спорит с Сухо, кто из них оплатит Ёнъи такси, она сообщает, что Сокдэ уже дал ей наличные на дорогу. После того, как она уговорила его не ехать её забирать самолично. – Подозреваю, что этим джентльменским жестом он собирался оправдать краденный байк. – тряхнув волосами, сообщает она. Потом она улыбается и склоняет голову, кутаясь в пушистый сиреневый шарф. – Рада была вас видеть. Отпишитесь мне, как будете дома. Оба. Желательно, с фотоотчётом, иначе я не поверю, что вы не дерётесь опять в какой-нибудь богодельне. – Обещаю! – сложив на груди руки, говорит Сухо. Ёнъи всё равно подозрительно фыркает, но садится в такси и машет им на прощание. ●●● В метро совершенно пусто, и от этого оно кажется не просто скоростным транзитом, с рельсами, пассажирскими поездами и электрической тягой. Оно кажется заброшенным. Кажется, что поезд идёт из ниоткуда в никуда, а за окнами темно не потому что там слои гидроизоляции, а потому что там нет ничего. Никого нет в вагоне, и Сухо падает на сиденье в середине ряда, подключает телефон к разъёму для зарядного устройства, а Шиын садится рядом и пьёт почти остывший кофе, который они купили в автомате у спуска в метро. В поезде тихо. Они соприкасаются плечами, а Сухо сидит, привычно расставив длинные ноги, и Шиын чувствует мышцы его бедра, когда от движения по тоннелю их слегка покачивает. Они по инерции наваливаются друг на друга. Но отодвинуться им в голову не приходит. Стены вагона обклеены афишами и глянцевой рекламой. Прямо напротив – такой же рекламный плакат, как на дверце шкафа в кабинете для игры в Го, и Шиын снова встречается взглядом с неприлично счастливой кореянкой, обнимающей электроплитку. Под самым потолком – баннер с оранжевыми иероглифами. Надпись: "На кухне синим цветком горит газ, а романтичные вещи происходят случайно" Шиын пытается понять, рекламой чего это может являться, когда Сухо говорит: – Пока всё спокойно? Никто не пытается на тебя напасть? – Прошло два дня. – отвечает Шиын, переставая перечитывать заголовки. – Но пока спокойно. – Как думаешь, если Чан Хи узнает о том, что произошло – он попытается снова подослать кого-то тебя избить? – Сухо ритмично постукивает кулаком по раскрытой ладони. Шиын мрачно молчит, глядя в пол, на транспортный линолеум, похожий на звёздное небо. В свете электрических ламп покрытие мерцает и блестит. – Не меня. Скорее всего, тебя. – через силу признаёт он, стискивая зубы. Он почти забыл об угрозах Сондже в начале сентября. Слишком хорошо было рядом с Сухо, слишком спокойно и правильно, так что Шиын не мог заставить себя отказаться от этого. Заставить себя снова отстраниться и исчезнуть из жизни Сухо, чтобы защитить. Это благородие было слишком мучительно, и Шиыну хватило того месяца, что он избегал Сухо, пока тому не стало хуже. Теперь надо было нападать, чтобы защитить. – Или он попытается угрожать твоей бабушке. – говорит Шиын ещё тише, но твёрдо, потому что Сухо имеет право знать об уровне риска. – Зачем бабушке-то? – неуверенно спрашивает Сухо. В электрическом свете его кожа – белая, а под глазами всё ещё сероватые мешки. Кажется, что бирюзовая куртка отражается на коже, отсвечивает, делая её холодной. – Так он действует. Ты взбесишься и что-нибудь сделаешь, подерёшся с кем-то и будешь в опасности, и тогда взбешусь я, и тоже окажусь в опасности, а тогда вмешается Баку, а там и Бэк Джин... Он сделает это опять. В тихом гуле метро слышно, как Сухо вдыхает через нос. Он закусывает губу и тоже смотрит на развесёлую кореянку с электроплиткой, а Шиын пытается придумать, как заставить Сухо не лезть в это новое противостояние против Союза. Чан Хи пользовался самым лучшим, что было в них. Их самопожертвование, преданность, дружба и любовь. Он использовал это, как инструмент. Это был простой и примитивный способ – много сил Чан Хи не потратил бы на малолетних школьников – но работал идеально. – Поэтому его надо остановить как можно скорее. – наконец, кивает Сухо. – Ты говорил, что знаешь, как его посадить. – Предполагаю. – Шиын вертит в руках стаканчик с кофе, вкус которого не чувствует. – Тренажёрный зал – абсолютное место преступления, так что игнорировать его не смогут. Но Чан Хи не стал бы так нагло раскрывать мне это место, если бы не был уверен, что ему ничего не угрожает, и что, если я сорвусь и пойду в полицию, то ему ничего не будет. Поэтому мне нужны доказательства того, что Чан Хи бывает в тренажёрном зале. Именно сам. Связать место преступления и главу Союза. Чтобы не было никаких сомнений. Но я не уверен, бывает ли он там лично. – Проследим за ним? – Вряд ли получится. Он взрослый и умный. Но я использую то, что он использует меня. Я зачищаю зал почти сразу после происходящего там. Кровь там всегда свежая. И следы. Но там бардак. – Я помню фотографии, которые ты показывал тому отморозку в церкви. По ним ничего не понятно, кроме того, что кого-то сильно избили. – Да. Поэтому я взял из школьной лаборатории люминол и пероксид водорода. – Шиын дёргает плечом с лямкой рюкзака. – Опыты какие-то ставить собираешься? Намешать яд? И травануть Чан Хи насмерть. Пероксидом водорода. – Сухо угрожающе скалится, ударяя ребром ладони по воздуху. – Если бы я хотел его отравить, – изогнув бровь, возражает Шиын, – то использовал бы диметилртуть. – Ага. – несколько нервно кивает Сухо. – Ну, я не разбираюсь, это тебе виднее... Погоди, но ты же хотел его посадить, а не совсем убить? Я не хочу, чтобы ты сел за убийство. Ты же не собираешься?.. – Кровь сама по себе не флуоресцирует в ультрафиолетовом свете. – вздохнув и откинувшись на спинку сиденья, объясняет Шиын, машинально открывая крышку со стакана и разглядывая кофейные разводы на бумажном дне. – Под ультрафиолетом кровь выглядит как тёмное пятно, поглощающее свет. И вся одинакова. Для обнаружения следов крови под ультрафиолетом используют специальные реагенты – например, люминол, который реагирует с гемоглобином и приводит к флуоресценции. В этом случае следы крови будут светиться голубым светом. – Как в кино. Это я видел. – Да. Чан Хи должен оставить следы люминола, тогда я смогу узнать наверняка, был ли он там. И доказать его причастность. Сухо внимательно слушает, прищурив глаза. – Раньше я не мог вызвать туда полицию, потому что они, возможно, пересажали бы шестёрок, может, арестовали владельца того зала, но не Чан Хи. У него должны быть связи и власть. Против этого может сыграть только однозначное доказательство. – От которого он не отмажется. Я понял. Значит, хочешь взять его хитростью. – Силой не получится. Поэтому, да, вроде того. – Шиын пожимает плечами. – Я пару месяцев изучаю свойства люминесценции. И слежу за закрытым баром в заброшенном кинотеатре. Чан Хи бывает там три-четыре раза в неделю, и всегда после этого я еду в тренажёрный зал. Систематически. – Шиын вертит в руках крышечку и добавляет. – Я в тетрадку записывал. – Значит, ты давно это придумал? Шиын кивает. – Но это очень рискованный шаг. Многое может пойти не так. Сейчас, когда Бэк Джин снова сбежал, рискнуть можно. Пока Чан Хи не начал действовать теперь уже через тебя. Или ещё что-нибудь не придумал. – Значит, когда Чан Хи приедет в бар, нужно подсунуть ему этот твой химикат. – Люминол. – Да, и тогда, если он поедет в тренажёрный зал, то оставит следы, а мы вызовем полицию и сдадим им место преступления со следами Чан Хи. – Сухо поджимает губы. – Довольно сложно, ты прав, тут что угодно может пойти не так. Нет способа проще? – Способ проще мы уже пробовали. Дрались стенка на стенку. Ничем хорошим это не кончилось. – Знаешь, есть кое-что... – Сухо обрывается на полуслове и снова закусывает губу, а потом усмехается. – А вообще, хороший план. Главное, вовремя вызвать копов. И чтоб приехали не какие-нибудь придурки. Но план хороший. Мы с тобой его обязательно посадим. – он ободряюще хлопает Шиына по колену, и тот чуть не роняет на пол стаканчик. – Да. Я тоже думаю, что всё получится. – кивает он, хотя в успешности плана уверен процентов на шестьдесят. Более точное число он не высчитывал. Голова и так гудела. – А что за заброшенный кинотеатр? – спрашивает Сухо, прищуриваясь. – Он рядом с больницей. В Каннаме. В нём подпольный бар. Я был там и видел лестницу за барной стойкой. Там кабинет Чан Хи или что-то вроде. В этом я почти уверен. – А ты осведомлён. – кивает Сухо. – А как эта лестница выглядит? Там какая-то дверь с табличкой или... Прежде, чем Шиын успевает поддаться своей иррациональной, но пугающе эффективной интуиции и заподозрить что-то лишнее в словах Сухо, что-то неправильное в его вопросах, в кармане звонит телефон. Сердце сразу же тяжелеет. В такое позднее время телефон звонит последние месяцы только по одной причине. И Шиын меньше всего на свете сейчас хотел бы видеть номер вызывающего абонента. Он так и не сохранил его, но выучил наизусть. – Кто это? – Сухо напрягается, замечая, как Шиын стискивает зубы. Шиын старается сохранить спокойствие, ничем не выдавать себя, но получается плохо. Сухо склоняет голову и заглядывает ему в глаза. – Мне нужно в Йонсангу. Сухо сразу же понимает. Он отключает свой телефон от зарядки, встаёт и выжидательно смотрит сверху-вниз. – Нужно пересесть на другую линию. Если выйдем в Ичхоне, то там недалеко? Заторможенно кивнув, Шиын поднимается следом за Сухо и, держась за поручень, встаёт напротив выхода из вагона. Шиын смотрит на прозрачный стеклопластик дверей, в нечёткое отражение глаз Сухо напротив – тот, засунув руки в карманы и не держась за поручни, стоит, расставив ноги на ширине плеч и не поддаваясь инерции движения. Снова иллюзорно нерушимый. Когда двери с тихим резиновым шелестом открываются, их отражения исчезают. Они выходят на станции пересадки. .