Альбатрос

Спортивный комплекс неизменный и всё такой же недостроенный. Возле одной из стен нагромождены строительные леса, но их последние месяцы заносит опавшими осенними листьями. Шиын, не задерживаясь, идёт мимо плаката. "...у тебя никогда не будет большого триумфа", выцветшие полиграфические борцы, лестница вниз, запах сигарет, пыль на кирпичных стенах, выключатель слева, стойка с бейсбольными битами – справа. Когда Шиын щёлкает выключателем и тренажёрный зал освещается лампочкой, торчащей из потолка на проводах, как оторванная конечность, то Сухо, наконец, перестаёт молчать. – Самое мрачное место, что я видел в своей жизни. – у него тихий, неуверенный голос. Шиын не отвечает – он, в конце концов, видел места и мрачнее, например, коридор возле палаты реабилитации Сухо, когда тот не открывал глаз, – только достаёт из рюкзака свой носовой платок с вышитым медвежонком, который ответственно стирает после каждой зачистки зала и, почему-то, не выкидывает, и протягивает платок Сухо. – Надень. Сейчас будет сильно пахнуть хлоркой. Сухо машинально берёт платок и шагает в середину зала, и, кажется, помещение настолько пыльное, что меньше чем за минуту пыль покрывает ткань бирюзовой куртки плотным слоем, приглушая цвет. Тренажёры, как обычно, сдвинуты к стене. Шиын только сейчас понимает, что Сухо сразу же заметил багровые пятна присохшей крови – Шиын привык к ней, как к естественному элементу интерьера. Замерев, Сухо разглядывает частокол бейсбольных бит, избитых царапинами, сколами и рубцами. Биты покрыты чёрной краской, но в сколах обнажается светлое дерево, на котором красный цвет заметнее всего. – Сухо-йа. Надень. – повторяет Шиын и, когда Сухо оборачивается, то Шиын поясняюще проводит рукой вокруг лица. Сухо потерянно переводит взгляд на платок и несколько секунд таращиться на вышитого медведя. Под подошвами хрустит пыль, когда Сухо подходит, складывая платок треугольником. Он останавливается рядом, смотрит сверху-вниз, пока Шиын молчит и ничего не понимает, замерев с открытым рюкзаком в руках. Сухо под шуршание рукавов куртки поднимает руки и повязывает платок на лицо Шиына. Он совсем близко, когда нагибается вперёд, чтобы завязать края на затылке, и Шиын чувствует его пальцы в волосах, как он делает узел, на ощупь проверяя, не слишком ли туго завязал. Шиын забывает, как моргать, и тем более не способен возразить или сопротивляться. Сухо проводит пальцами по краю платка и поправляет его на лице, осторожно касаясь кожи на щеках и возле скул, пока деловито натягивает платок ему почти до самых глаз. – Вот так. Теперь ты похож на айдола. Или на уличного художника с электрошокером. – всё ещё немного сдавленно, но уже почти бодрым голосом говорит Сухо, а потом оглядывает зал. Только что он смотрел в глаза Шиына, и в зрачках тепло отражалась лампа, как физическое воплощение какого-то светящегося чувства внутри. Но когда он отворачивается, его лицо сковывает выражение то ли омерзения, то ли злости, и он, поведя плечами, широким шагом идёт к двери каморки. Требуется несколько секунд, чтобы Шиын отмер, а потом он решительно догоняет Сухо, пока тот выкручивает краны и набирает воду в пластиковое ведро. Шиын знает, что Сухо едва ли разбирается в пропорциях и химикатах, поэтому берёт уже наполовину пустую канистру с отбеливателем и хлорку, сам вытаскивает из-под крана ведро и жестом заставляет Сухо надеть резиновые перчатки. Сухо послушно надевает. Его лицо всё ещё кажется похожим на атласную маску, слишком сильно он сжимает челюсти. – У тебя есть шарф в рюкзаке. – говорит Шиын. – Надень его. Пожалуйста. Ты можешь повредить дыхательные пути и лёгкие. Он пытается смотреть строго или хотя бы убедительно, но знает, что получается умоляюще. Наверное, поэтому Сухо слушается, и заматывает лицо зимним шарфом. Теперь видно только глаза, но у Сухо слишком выразительный взгляд, он прикрывает глаза ресницами, но это едва ли гасит искры холодной, мрачной злости. Злость настолько непривычна в обычной теплоте глаз, что кажется физически ощутимой. Сухо перекидывает края шарфа через плечи. Теперь они напоминают банду хипстеров, разъезжающих в разноцветном трейлере по Техасу. Шиын сам добавляет отбеливатель в воду и размешивает, а Сухо отбирает у него тряпку и, щедро замочив её в растворе, идёт отмывать бейсбольные биты. Запах хлорки постепенно захватывает всё помещение, сдавливая горло и вызывая фантомный зуд на коже. К этому Шиын никогда не привыкнет. Это как постоянное немое напоминание о том, что он в плену Чан Хи, даже когда забывает об этом, даже когда пишет конспекты, слушает лекции или смотрит, как Сухо поёт в караоке. Так или иначе – запах хлорки, как условный рефлекс. Сухо закатывает рукава куртки и ничего не говорит. Шиын очень бы хотел, чтобы Сухо сказал хоть что-нибудь, чтобы он комментировал происходящее, матерился, тоже сравнил бы их с бандой хипстеров, признался бы, что не знает, как отмывать кровь, или, наоборот, рассказал бы, что даже это он умеет, потому что сменил множество мест работы. Но Сухо молчит, старательно отмывая кровь с бит и тренажёров, пока Шиын намотанной на швабру тряпкой методично моет пол – вперёд–назад, собирая на тряпку пыль и мусор, оставляя пенистые мыльные разводы. Они далеко не в первый раз наедине, даже за сегодняшний день, но, почему-то, именно сейчас, в подпольном тренажёрном зале с окровавленным полом, Шиын хочет, наконец, спросить о поцелуе под викадином. Сухо моет вместе с ним место преступления, посреди ночи и в незнакомом районе. А ещё он говорил с ним об отношениях, а потом пел Боуи. И он чуть не убил того, кто избил Шиына. А ещё обнял его во сне. Бессознательно, но называя по имени. Шиын не знает, как всё это оценивать. Наверное, нужно составить какой-то упорядоченный список поступков, но проблема в том, что нет ничего сложнее человеческой души, и поэтому ничему нельзя будет дать однозначное, простое и рациональное объяснение. Ещё с детства Шиын терпеть не мог неопределённость. Если тема не давалась с первого раза – например, релятивистская механика, – Шиын не оставлял её на потом, он тратил часы на то, чтобы разобраться от начала до конца, искал примеры и перерешивал задачи. Не успокаивался, пока всё не поймёт. Он ненавидит чего-то не понимать, занимать вторые места на олимпиадах, ненавидит загадки, неоконченные диалоги и темноту, когда нет фонарика. Он не может понять эмоции Сухо, как не мог когда-то понять релятивистскую механику. Шиын стискивает зубы. Какая разница. Релятивистская механика – это сложный раздел физики о микроскопических телах и скорости света, а Сухо был под викадином. Значит, это было не важно. И нечего тут понимать. Шиын упрямо смотрит в ведро, на белые мыльные разводы, они закручиваются, как снежные бури на снимке гиперспектральных камер со спутника. Он разбивает завихрения шваброй и продолжает. Всё так же молча. Только когда они заканчивают, обработав зал хлоркой и собрав тряпки и перчатки в два слоя мусорных мешков, Сухо снимает с лица шарф и говорит дрожащим от внутреннего напряжения голосом: – Ты делал это последние два месяца? Шиын снимает платок, убирает в карман, берёт рюкзак и смотрит исподлобья. – Да. Примерно три раза в неделю. – Это полный пиздец. – почти шёпотом выдыхает Сухо, и желваки на его скулах напрягаются. – Как ты не сорвался? Шиын молча смотрит. От хлорки, пыли, от взгляда Сухо – у него сдавливает горло так сильно, как будто в трахеи – стекло и песок. – Они заставили тебя заниматься этой грязью, почему ты не разозлился? – Я злился. – каменным голосом говорит Шиын. – Но они угрожали тебе. Сухо как будто бьют по лицу. В глазах плещется и бьётся что-то кипящее и разрушительное, и это всё ещё – та самая забота, которую Шиын научился замечать, но она яростная и похожа на селеновую кислоту, потому что забота, перемешанная со злостью – это ядерная смесь. Шиын знает, что это такое – ощущать внутри ядерную смесь. Вероятно, похоже на смерч. Он поспешно подходит к Сухо и говорит: – Уйдём. Давай уже уйдём, Сухо. Сухо моргает и, как будто, отмирает или включается, он берёт Шиына за руку, второй рукой берет мусорные пакеты, и быстрым шагом идёт к выходу, по пути ударяя по выключателю так, как будто собирается выбить его из стены. В темноте лестницы Шиын идёт за ним, ведомый и с чувством чего-то болезненного внутри. Он стыдился, но очень хотел, чтобы его пожалели, и теперь, когда Сухо, действительно, жалеет его, Шиын не знает, как на это реагировать. Они выходят на успокаивающий свежий воздух, и Сухо не отпускает его руку. Как только они оказываются в осеннем холоде, Сухо разворачивает его к себе и, почти не глядя в глаза, порывисто обнимает. Прижимает к себе и держит так, и Шиын внутренне рассыпается на осеннюю листву. – Сухо, всё нормально. Всё хорошо. – Ты всё время так говоришь. – приглушённо шепчет Сухо куда-то ему в воротник куртки. – Но ты ведь не выносишь запах химикатов. Шиын прерывисто вдыхает, на вдохе ощущая грудью рёбра Сухо. Близко и слишком искренне. Сухо как будто сдирает с него кожу, обнажает синие вьюнки в осколках рёбер, не позволяет больше притворяться хладнокровной каменной глыбой. И Шиын не замечает, как его начинает бить мелкая дрожь. Ему кажется, что он только притворяется каменным, а на самом деле – стеклянный. – Ты не должен отмывать места преступлений, ты же, ну, ты должен выигрывать олимпиады и поступить в самый крутой университет Сеула, получить стипендию и... Шиын кладёт подбородок на твёрдое и тёплое плечо, и сам осторожно гладит Сухо по спине. В осеннем воздухе запах хлорки почти не ощутим, его уносит прохладным ветром и растворяет в атмосфере. Шиын дрожит, он чувствует, как сковывает руки, а затем горло, и прячет лицо в воротнике чужой куртки. – Прости, – наконец, говорит Сухо и отстраняется, – от меня сейчас воняет химикатами, я не подумал... Шиын против воли усмехается. – От меня тоже. – Что это за идиотский плакат? – показывая пальцем, спрашивает Сухо, с явным усилием возвращая голосу спокойствие. – "Если ты каждый день не одержишь маленькую победу"... Вот так в молодёжи и формируется комплекс неполноценности. "Каждый день" – ну и формулировка. Каждую неделю – согласен. Надо, всё таки, знать меру победам, а то можно и с депрессией свалиться после одного неудачного дня... – Это же про спорт. Мотивационное. – глядя на Сухо в упор, поясняет Шиын. Сухо двигается нервно и говорит очень быстро, он одёргивает куртку, поджимает губы и не смотрит в глаза. – А по-моему, это метафора. – сообщает Сухо. – На жизнь. Они выкидывают мусор в ближайшие контейнеры, и идут к шоссе, чтобы поймать такси – метро уже закрылось. – Может быть, и метафора. – соглашается Шиын. – Я метафоры не люблю. – доверительно говорит Сухо. – Намёки, метафоры и разговоры об экономике. Есть во всём этом что-то угнетающее. От Хангана их отделяет всего несколько рядов домов и двухполосная автомобильная дорога, и километры реки делают воздух холодным. Через дворы они идут к дороге, и их провожают слепые окна, только электрические фонари гигантскими светлячками позволяют не теряться в темноте. Сухо снова замолкает, глядя куда-то в землю, и Шиын кожей чувствует, что Сухо всё ещё внутренне злится, хотя голос у него ровный. Но он не вынимает руки из карманов, и Шиын подозревает, что он сжимает пальцы в кулак до побелевших костяшек. – Сухо-йа. – зовёт Шиын. – Всё не так плохо, как выглядит. – Ты зачищаешь места преступлений после разборок какой-то банды. Союза. Это, действительно, выглядит довольно плохо. – Я это использую. Ты сам говорил, что, раз я работаю на Союз, то им пиздец. – Шиын-а, я... – Сухо шумно вдыхает. – Ты рассказывал мне это, но услышать – это одно, а отмывать полчаса кровь – это другое... – Я справляюсь. – Я знаю. – Сухо говорит очень мягко. – Но я уже говорил тебе сегодня... – он вдруг осекается, прикусывая щёку изнутри, и взгляд у него стекленеет. Шиын неожиданно думает, что Сухо злится на самого себя. – Спасибо. Что помог. – Шиын-а, я... – Сухо останавливается. Шиын оборачивается, по инерции делая ещё шаг, вопросительно смотрит, и Сухо сам сокращает расстояние. Они останавливаются в промежутке между двумя фонарями, и вокруг – совсем темно, так что они сами – только силуэты, даже тени не отбрасывают. Кажется, они сейчас потеряют друг друга в темноте. Шиын не ощущает самого себя, и Сухо – сплошной сумрак. – Идём. – требует Шиын. – Так нельзя. – почти шипит Сухо. – Ты не понимаешь? Это издевательство. Они издеваются над тобой, жизнь тебе пытаются сломать. Как там это... экск... эксплуатация. Шантаж, блять. Мы пойдём сейчас в полицию. Он дёргается и оборачивается, собираясь, видимо, прямо сейчас искать эту абстрактную полицию посреди ночи в незнакомом районе, и Шиын хватает его за плечо. – Нет. – Почему? Нельзя же просто этому подчиняться. – Это компромисс. – нехотя признаётся Шиын. – Единственный, на который я готов идти. – К чёрту компромиссы! – Нельзя в полицию. – почти с отчаянием просит Шиын, крепче сжимая плечо Сухо. – Мы ничего не добьёмся. Я же тебе объяснял. Он угрожал тебе. Пожалуйста, Сухо, не надо. Опасно. Шиын пытается экстренно сформулировать убедительные фразы, найти нужные выражения, психологические рычаги, ищет их, как предметы для драки во время нападения, но не успевает больше ничего сказать. Сухо хватает его за отворот куртки, притягивает к себе и целует. Шиын спотыкается, давится воздухом, но Сухо крепко держит его поперёк спины, а воздух – зачем он нужен, в каком-то смысле, Сухо делает ему искусственное дыхание. Почти. Во всяком случае, немного похоже. Вторую руку Сухо запускает в волосы на затылке, а по спине ведёт пальцами ниже, прижимает к себе за талию, и это уже не имеет ничего общего с искусственным дыханием. Шиын животом чувствует шнурки треников, мышцы пресса, и ниже – кажется, он всё таки сейчас задохнётся. На этот раз Сухо целует сразу решительно. Как однозначный вопрос, на который нельзя дать неоднозначный ответ. Да или нет. Шиын так и не смог сказать Сухо словами, почему да. Но словами и не нужно. Трещинки на губах Сухо не ощутимы. Пальцами он проводит по шее, словно в темноте он тоже ничего не видит и пытается на ощупь понять, собирается Шиын сбежать или нет. Он касается пальцами затылка, мягко перебирая волосы, но не притягивает и не удерживает. Шиын вдыхает через нос, кладёт руки Сухо на грудь, касаясь ключиц, и отвечает на поцелуй. Сразу же, без паузы на осмысление происходящего, без попытки заставить себя отстраниться. Как будто между ними нормально – целоваться в спальном районе Йонсангу. Склоняет голову и приоткрывает губы, и Сухо тут же проталкивает язык ему в рот, всё таки притягивает ближе и держит рукой за шею сзади, вплетая пальцы в волосы. Вокруг почти нет света и, кажется, времени тоже нет. Это гораздо сложнее, чем релятивистская механика, в которой, по крайней мере, частицы двигаются при скорости света. Шиын понятия не имеет, сколько проходит секунд или минут, и в каких законах времени они теперь существуют, прежде чем Сухо отстраняется. Он громко тяжело дышит и убирает руки. – Я же тогда... Тогда, в больнице, когда ты узнал про это. – Сухо касается пальцем виска. – Я тогда тебя поцеловал. Шиын давится воздухом и не знает, жалеет ли он, что в темноте не видит лица Сухо или рад, что Сухо не видит его лицо. Сердце ускоряется, стучит громко и, если бы не шум реки и автомобильной дороги, то стук сердца, совершенно точно, был бы оглушительно-громким. Но сердце стучит только внутри Шиына, и он ощущает себя надетым на сердце телом, и не может вдохнуть. А Сухо говорит: – Я думал, что утром ты меня ударишь и уйдёшь. – Ты слишком часто думаешь, что я куда-то уйду. – Но ты не уходишь. – Сухо неуверенно улыбается, и даже в темноте Шиын видит, что Сухо ищет слова, что-то бьётся в его взгляде – это заметно, потому что он очень близко – и Шиын поспешно говорит сам: – Всё нормально. Ты же был под викадином. То, что билось во взгляде Сухо, кажется, разбивается вдребезги. – Да. – Сухо нервно усмехается. – Да. Ты прав. Я же был под викадином. Шиыну кажется, что он вот-вот ослепнет, потому что он пытается разглядеть эмоции Сухо, но в темноте это почти невозможно. – А сейчас я совершенно трезвый. – Что?.. Шиын не успевает договорить, хотя он не уверен, что собирается сказать. Сухо снова оказывается сразу везде. Рука на талии, на затылке, зубами он мягко прикусывает его губу. Шиын опять кидается в этот смерч, ничего не думая. Теперь он кладёт руки Сухо на плечи, прижимается рёбрами, и ощущает, как пульс ускоряется от выброса окситоцина. – Вот так. – шёпотом говорит Сухо, чуть отстраняясь, но не отпуская совсем, он держит Шиына за талию, ощутимо надавливая пальцами сквозь одежду. – Сухо-йа. – Ты снова не уходишь. Сухо смотрит, чуть подаваясь назад, и Шиын, наконец, достаточно близко, чтобы отчётливо видеть лицо даже в темноте. У Сухо прикрыты глаза, и взгляд – вниз, на губы, туманный и почти пьяный взгляд вниз, и Шиын машинально закусывает нижнюю губу. У Сухо от этого взгляд становится хищным, и он снова его целует, не давая перевести дыхание. Шиын не думает, наконец, он позволяет себе, действительно, не думать ни о чём, он только заводит руки Сухо за спину, залезает под куртку и касается спины, острых выпирающих лопаток, ощущает мышцы и беззастенчиво сжимает пальцы, подставляясь губами под его губы, и Сухо с напором целует, прикусывает, гладит пальцами по затылку, притягивая ближе. Шиын вздрагивает всем телом, когда чувствует пальцы Сухо под футболкой на рёбрах. Сухо задирает футболку и проводит по груди, неровным движением падает рукой на живот. Вокруг – холодно, но пальцы Сухо – горячие, как охотничьи спички в Арктической пустыне. Шиын чувствует тонкие пальцы на открытой коже, они, как будто, могут оставить ожоги, и тело реагирует сразу же, так что Шиын неосознанно подаётся корпусом вперёд, подставляясь под руку. Сухо ловит его движение, прижимается ладонью и гладит ниже, задевая ремень. Шиын задерживает дыхание. У него опять кристаллизация кислорода в лёгких. Только на этот раз он, действительно, задыхается. – Стой. – против воли умоляет он, отстраняется и прячет лицо, утыкаясь лбом Сухо в грудь. Он слышит и чувствует, как тяжело тот дышит. Он перехватывает руку Сухо на своём животе и крепко сжимает, не убирая, но не позволяя превратить происходящее в совершенную безответственность. У него в висках шумит. Как будто штормящее море. Сухо согласно кивает, прерывисто вдыхая и всё ещё глядя из-под прикрытых ресниц. Шиын отступает, смотрит снизу-вверх и не может восстановить дыхание. Он только сейчас вспоминает, что от них обоих пахнет хлоркой и отбеливателем, но не чувствует этого. Море в висках всё шумит, только шумит и ничего больше, никаких мыслей или слов, только сердце схватывает. Шиын замечает, что дрожит. Прячет пальцы в рукавах куртки. Это нервное. Он сейчас весь – оголённые нервы, снова рискующие разорваться. – Ты же говорил, что не целуешься просто так. – натянутым голосом напоминает он. Нельзя терять голову, нужно задавать необходимые вопросы, как бы он ни боялся ответов. У Сухо на потрескавшихся губах – полуулыбка. Он берёт руки Шиына, гладит большими пальцами по костяшкам и прячет в свои карманы. Смотрит в глаза и прикасается пальцами к губам. Шиын не может поверить, что он видит во взгляде Сухо столько неприкрытого, искреннего желания, и что Сухо только что касался его живота, касался оголённой кожи, и, совершенно точно, хотел касаться дальше. – Я не буду за это извиняться. – чуть охрипшим голосом заявляет Сухо, сквозь пьяную пелену выдавая наглую усмешку. – Мне же не померещилось... Ты, и в самом деле, не против. – Я и не был против. – Шиын надеялся, что лучше контролирует голос, но получается так же хрипло, и он замолкает. – Чё-ёрт, получается, я идиот? – криво улыбаясь, говорит Сухо и хмурит брови. Шиын трясёт головой. Им нужно поговорить. Нужно обсудить всё произошедшее сейчас и раньше, и Шиын твёрдо намерен спросить, действительно ли Сухо в коме снилось, что они целовались. Сухо большим пальцем гладит его висок, рядом с воспалённой бровью, не касаясь шрама, шершаво проводя рядом. Шиын хочет обсудить поцелуй, но говорит только: – Поедем в Ёндынпхо. До меня ближе. Надо в душ. И постирать одежду. Иначе запах до утра не выветрится. Сухо кивает, а Шиын старается не думать о том, что им снова предстоит спать в одной кровати. Что те наивные фантазии, которые возникали в его голове все выходные, имеют очень большие и вполне реальные шансы на воплощение. Потому что Сухо смотрит на него взглядом, в котором ясно читается, что останавливаться он не хочет. Или даже не может. Что, если бы они не мёрзли во дворе между спящими домами на улице, то Сухо не остановился бы. Шиын не знает, что в голове Сухо, но на счёт себя уверен совершенно. В такси Шиын старается привести мысли в порядок и банально отдышаться. Его накрывает перепутанными, слишком сложными и незнакомыми эмоциями, и где-то глубоко в сознании скребётся тонкими когтями подозрение. Сухо сидит рядом, незаметно касается пальцами тыльной стороны ладони Шиына, но смотрит в окно и сильно сжимает челюсти. У него решительный, до обречённости решительный вид, и Шиын бы обязательно спросил, о чём тот думает, но голос не слушается. Мысли начинаются и обрываются, не формулируясь, теряясь. Он умудряется выровнять дыхание, но в голове, всё ещё, совершенный бардак. Пока они поднимаются в квартиру, Сухо держится прямо, уверенно, и он мягко улыбается каждый раз, когда ловит взгляд Шиына, но напряжённые плечи выдают в нём что-то, напоминающее дикого зверя, готового напасть. Просто выжидающего. В коридоре он не разувается, только говорит, кивая на дверь в ванную: – Иди ты первый. В некоторых ресторанах, где я работал, на кухне и не таким воняло! Так что я привык пахнуть химикатами. Я потерплю. Шиын благодарно кивает – его уже начинает мутить от запаха хлорки, хотя сейчас это едва ли имеет значение. Но он не может возражать, отчего-то он не умеет возражать, когда Сухо проявляет эту свою заботу, которая, вообще-то, была всегда, но Шиын не сразу научился её различать – это из тех чувств, которые окружающие редко к нему проявляли. Он молча кивает, берёт полотенце и сменную одежду, включает настольную лампу в своей комнате, и закрывается в ванной. Время не ощущается. Оно проносится быстро, и Шиын механически моет голову, чтобы вымыть запах химикатов из волос. Он не открывает глаза, потому что темнота успокаивает. В голове – вакуум. Он думал слишком о многом и слишком долго и, кажется, достиг какого-то предела эмоциональных потрясений. По крайней мере, так ему кажется. Но, когда он, с ещё мокрыми волосами, выходит из душа, то, оказывается, что Вселенная ещё способна его удивить. В его комнате всё ещё горит настольная лампа. Роняя на пол полотенце, Шиын проходит к письменному столу, уже зная, что Сухо в квартире нет. В коридоре на вешалке нет его куртки, на полу – нет его кроссовок. И его самого нигде нет. Даже запаха хлорки не осталось. – Нет. – бессмысленно говорит Шиын, но какой смысл возражать? Кому? Вселенной? Это подлость. Сухо не мог так поступить, но Шиын уже знает, что он именно так и поступил, и, что ещё хуже, он прекрасно знает, что Сухо мог. Конечно, только так он и мог поступить. Это же Ан Сухо. "Но некоторые люди мне дороги. За таких людей я готов драться. Я о тебе." Шиын знает, что в рюкзаке нет больше баночки с люминолом. И ключей от квартиры, потому что Сухо запер дверь, чтобы Шиын не успел его остановить. – Идиот. – шепчет Шиын. Это бессилие. Омерзительное бессилие, и сердце снова сжимается и колотится где-то в горле. Шиыну кажется, что стуком сердца он может подавиться насмерть и умереть от асфиксии. Под крылом бронзового феникса – вырванный тетрадный лист. Ну конечно. На листе быстрым почерком Сухо выведено: "Прости знаю, что ты разозлишься пожалуйста, дай мне тебе помочь я скоро вернусь" Шиын мнёт записку и кидает на стол, к бронзовому фениксу и белому терновому венцу, открывает ящик стола, берёт кастет, и бежит в коридор, спотыкаясь о полотенце. Он знает, что дверь не откроется, поэтому со всей силы бьёт по ней плечом, потом отходит, бьёт ещё раз, потом отходит дальше и бьёт с разбега. Плечо начинает ныть. Голова кружится. Шиын бьётся в дверь ещё раз. Как мотылёк, попавший в стеклянную банку. Как океан, замкнутый скалами. Как квантовая частица, которая пытается переместиться в параллельную Вселенную. Шиын не квантовая частица. А других Вселенных, скорее всего, нет. Поэтому ему придётся жить в этой. – Придурок, ну какой же ты придурок. – сквозь зубы шипит он, снова и снова кидаясь на дверь. – Нерациональный, помешанный на героизме... Блять, Сухо. Потом падает на пол, стекая спиной по двери, ударяется о линолеум и прячет лицо в ладони. Липкий страх парализует тело, как нейротоксин. Сухо уже сыграл героя однажды. Шиын с силой прижимает ладони к закрытым векам, пытаясь прогнать из головы воображаемую больничную палату, сломанное тело, катетеры, назогастральный зонд, кардиомонитор, маску для неинвазивной вентиляции легких, бесконечное молчание и тишину, пропахшую фенолом. Сухо так стеснялся своего шрама. И несколько минут назад кинулся зарабатывать новые. Шиын сжимает пальцы в кулаки. В районе Ёндынпхо двери делают крепкие. Слишком частые тут кражи, ограбления и пьяные драки соседей. Он её не выбьет. А Сухо уже, наверное, на полпути в Каннам. Как он, вообще, собирается искать кинотеатр? Его же нет на картах. Шиын слишком многое ему рассказал. О кинотеатре, о том, где искать Чан Хи, о том, что нужно заманить Чан Хи в тренажёрный зал. Шиын стискивает зубы и несколько раз глубоко вдыхает. В районе Ёндынпхо двери делают крепкие, но вот замки – дешёвые. Шиын поднимается на ноги, сутулится и идёт на кухню, где под раковиной отец оставил ящик с инструментами, который Шиын ни разу не открывал. Он вытаскивает ящик и минуту онемевшими руками перебирает крестовые отвёртки, зиплоки с саморезами и гайками, мотки изоленты, откладывает в сторону шуруповёрт и разводной ключ. На дне ящика – слесарный молоток, он слишком новый, с пластиковой рукояткой, но достаточно тяжёлый. Шиын возвращается в коридор, на ходу взвешивая молоток в руке. Примеривается, замахивается, и бьёт инструментом по двери там, где в ней скрыт механизм замка. С первого удара дверь обнажает щепки и пластик, Шиын бьёт ещё раз, и электронный замок предсмертно щёлкает. Дверь открывается. Шиын тяжело дышит, опустив руку. Плечо ноет всё сильнее. Это станет проблемой, когда дело дойдёт до драки, и Шиын ставит себе напоминанием – бить левой рукой. Путаясь в рукавах, он надевает куртку, прячет в карман кастет, а молоток – в рюкзак. Сбегая по лестнице, он с отчаянием думает, что недооценил заботу, которую видел в глазах Сухо. Очень сильно недооценил. .