ETERNAL LOVE

Напоминаю что это перевод! Может топорный, но вполне читабельный. Если кому то не нравится, я никого не держу. А всем остальным welcome. Отъезд семьи Сяо разрушил мир Ибо. Дни превратились в месяцы, и каждое прошедшее мгновение, казалось, увеличивало пустоту, оставшуюся позади. Приспособиться к жизни с семьей Ван было совсем нелегко. Хотя госпожа Ван делала все возможное, чтобы осыпать его заботой, ее любовь не могла зайти слишком далеко. Продуктовый ларек, которым они управляли, едва поддерживал их, а тяжесть неоплаченных долгов нависала над их головами, как темное облако. Приходили коллекторы, и шепот об их финансовых проблемах распространялся по району. Но однажды вечером все изменилось. Ибо вернулся из школы и обнаружил, что дом в беспорядке. Его мать упаковывала их вещи в изношенные чемоданы, ее руки дрожали, когда она распихивала одежду по сумкам. Джексон расхаживал возле двери, его лицо было искажено от разочарования. «Мама, что происходит?» — спросил Ибо, чувствуя, как его желудок сжимается от беспокойства. Госпожа Ван помедлила, затем положила руку ему на плечо. «Мы должны уйти, Ибо. Мы не можем больше здесь оставаться. Долги... у нас нет выбора». У Ибо перехватило дыхание. Уйти? Он огляделся, словно ища что-то — что угодно — что удержит его в этом месте. Его первой мыслью был Сяо Чжань. А как же письма, которые он ждет от Сяо Чжаня? А как же адрес, который он выучил наизусть? "Но...." «Никаких «но», — вмешался Джексон, закидывая сумку на плечо. — Если только вы не хотите, чтобы они пришли за нами». Пальцы Ибо сжались в кулаки. Он хотел протестовать, требовать больше времени, но в глубине души он знал, что у них нет выбора. Его мать выглядела уставшей, измученной годами борьбы. А Джексон... он никогда не видел своего брата таким серьезным. И они ушли. Глубокой ночью семья Ван исчезла из города, не оставив ни адреса пересылки, ни номера телефона, ни следа того, куда они уехали. Ибо сидел на заднем сиденье тесного автобуса, глядя на темные улицы, которые проносились мимо. Его грудь сжалась, когда он подумал о Сяо Чжане. А что, если Чжань напишет ему? А что, если он придет искать его? Он не будет знать, где его найти. Ибо прижался лбом к холодному стеклу, сглатывая комок в горле. Он уже однажды потерял его. Теперь же он чувствовал, что его полностью стирают из мира Чжаня. *** Жизнь в новом городе была суровее, холоднее. Незнакомые улицы и недружелюбные лица только усугубляли одиночество, которое облепило Ибо, словно вторая кожа. Его мать работала до изнеможения, пытаясь свести концы с концами, а характер Джексона становился все более резким с каждым днем. Вечера Ибо часто омрачались присутствием Джексона. Однажды ночью, когда Ибо поздно вернулся домой из школы, Джексон уже ждал его. Его широкая фигура блокировала узкий дверной проем, руки были скрещены таким образом, что это предвещало неприятности. «Где деньги, которые ты заработал сегодня?» — потребовал Джексон, и в его голосе послышалось нетерпение. Ибо замер. Он крепко сжал ремень своей сумки, костяшки пальцев побелели. «Я... я отдал их маме», — пробормотал он, его голос был едва громче шепота. Глаза Джексона сузились. «Не лги мне!» — рявкнул он, толкая Ибо к стене. «Ты ведь прячешь деньги для себя, не так ли?» «Нет, клянусь, я не…» — попытался объяснить Ибо, но Джексон был не в настроении слушать. Голос миссис Ван раздался из кухни. «Джексон, прекрати! Оставь его в покое!» — закричала она. Джексон бросил на Ибо последний взгляд, прежде чем уйти, бормоча проклятия себе под нос. Госпожа Ван тяжело вздохнула и нежно положила руку на плечо Ибо. «Мне жаль, Ибо. Он... он просто расстроен. Пожалуйста, не принимай это близко к сердцу». Ибо молча кивнул, выдавив из себя легкую улыбку, чтобы успокоить ее. Но внутри он чувствовал себя чужим в собственном доме. Поздно ночью Ибо нашел утешение в маленьком, тихом уголке своей комнаты. Две чайные чашки, которые они расписали вместе, стояли на маленьком столике у его кровати. Он принес и сохранил несколько фотографий Сяо Чжаня и их родителей с тех времен, когда они еще были вместе в семье Сяо. Фотографии были его самым ценным достоянием, хрупкой связью с прошлым, которую он не мог отпустить. Всякий раз, когда Ибо скучал по ним, а это случалось почти каждый день, он доставал фотографии и смотрел на них, на сердце было тяжело от тоски. Края фотографий были истерты от частого обращения с ними, а слабый запах фотобумаги вызывал поток горько-сладких воспоминаний. Сидя под тусклым светом единственной лампочки, Ибо обводил пальцами лица на фотографиях, его прикосновения были нежными, словно он боялся, что изображения могут исчезнуть. Его глаза задержались на улыбающемся лице Сяо Чжаня, таком ярком и полном жизни на снимке. Его разум воспроизводил моменты, которые они разделили на двоих — звук смеха Сяо Чжаня, то, как он обычно взъерошивал волосы Ибо, и тепло его защитных объятий. Боль в груди становилась все острее с каждым воспоминанием. Слезы навернулись на глаза Ибо, когда он прижал одну из фотографий к груди. Его голос сорвался, когда он прошептал в тишине комнаты: «Чжань-гэ, почему ты оставил меня? Почему ты не вернулся за мной?» Слова, хотя и тихие, несли тяжесть его горя и тоски. Он хочет злиться на Сяо Чжаня за то, что тот оставил его, не попрощавшись, но он просто не может заставить себя злиться на своего Чжаня. Он уже простил его. Он также почувствовал укол вины — как будто каким-то образом он был недостаточно силен, чтобы заставить Сяо Чжаня остаться. Он вытер слезы тыльной стороной ладони, но они продолжали течь. Ибо чувствовал себя таким маленьким и одиноким, тишина ночи усиливала его мысли. Каждое мгновение, проведенное им за разглядыванием фотографий, было смесью утешения и боли. Комфорта, потому что они напоминали ему о времени, когда он чувствовал себя любимым и защищенным. Боль, потому что это время прошло, и он не знал, почувствует ли он это снова когда-нибудь. Но даже сквозь слезы Ибо цеплялся за хрупкую надежду. Он пообещал себе, что однажды снова увидит Сяо Чжаня. Он не знал, когда и как, но он верил в это всем сердцем. И пока этот день не настал, он продолжал смотреть фотографии, лелеять воспоминания и хранить любовь, которая помогала ему двигаться дальше. *** За океаном жизнь Сяо Чжаня приняла другой оборот. Семья Сяо обосновалась в новом доме, и Чжочен быстро нашел свое место. Он легко привязался к родителям, привнеся в дом свежую энергию. Их мать часто хвалила его за успехи в учебе, а их отец с удовольствием обучал его искусству и культуре. Семья снова казалась цельной — по крайней мере, на первый взгляд. Но для Сяо Чжаня этот переезд был предательством. Он изо всех сил пытался приспособиться, преследуемый отсутствием единственного человека, который делал любое место домом — Ибо. Его некогда яркие картины потускнели, мазки стали грубыми и хаотичными, резкий контраст с теплом, которое он раньше вливал в свои работы. Цвета, которые когда-то танцевали на его холсте, теперь растеклись в приглушенные тона, его эмоции выплеснулись на каждую страницу. Ночью, когда тяжесть тишины давила на него, он обращался к единственному утешению, которое у него осталось — к письму. Каждое написанное им письмо несло тяжесть его тоски. Он писал о своем новом доме, о людях, которых встретил, о том, как сильно он скучает по Ибо. "Ты хорошо ешь? Ты все еще боишься темноты? Ты злишься на меня за то, что я тебя бросил? Мне жаль, боди. Если бы это зависело от меня, я бы не ушел. Но они не дали мне выбора. Но не волнуйся, когда придет время, и я смогу стоять самостоятельно, я вернусь за тобой. Пожалуйста, не сердись на Чжань гэ. А пока будь хорошим мальчиком для Чжань гэ, ладно? Я так скучаю по тебе, Боди. Я скучаю по твоему смеху и твоим поддразниваниям. Я скучаю по всему в тебе, Ибо". Его слова были осторожными, мягкими — наполненными нежностью, которую он никогда не произносил вслух. Он отправлял письмо за письмом на старый адрес Ибо, надеясь, молясь, что Ибо прочтет их и ответит. Но ответы так и не пришли. Сначала он сказал себе, что это просто задержка. Может быть, Ибо был занят. Может быть, письма доставлялись дольше. Но по мере того, как недели превращались в месяцы, реальность становилась все яснее. Однажды вечером он позвонил старому соседу из их родного города, отчаяние сжимало его грудь. «Семья Ван? Они переехали несколько месяцев назад. Ушли среди ночи — что-то о неоплаченных долгах». Сяо Чжань схватил телефон, костяшки его пальцев побелели. «Они оставили адрес? Номер телефона?» «Нет, они просто исчезли». Звонок закончился, но боль в груди не утихла. Он сидел неподвижно, уставившись на стопку писем на своем столе. Ибо не бросил его. Он был потерян для него. Той ночью Сяо Чжань стоял у окна своей спальни, все еще сжимая в руке письмо. Он провел по имени, которое написал так много раз. Ибо. Его зрение затуманилось, когда он прошептал в пустую ночь: «Где ты, Ибо? Как я найду тебя? Почему судьба позволила мне потерять тебя вот так?» Слезы текли по его лицу, он крепче сжимал письмо, прежде чем осторожно положить его к остальным. Он не мог их выбросить. Даже если Ибо никогда их не увидит, даже если они останутся не более чем неотправленными отголосками его сердца, он продолжит писать. Потому что это был единственный способ, который он знал, как удержаться. Сяо Чжань погрузился в свое искусство, не из-за страсти, а как в побег — отчаянная попытка направить свою боль во что-то осязаемое. Яркие холсты, которые он когда-то рисовал, теперь были погружены в тени, некогда яркие оттенки поглотили мрачные синие и серые тона, каждый мазок кисти был безмолвным криком о семье, которую он потерял. Никто не прокомментировал эту перемену. Возможно, они не заметили. Или, возможно, им было все равно. Дом, когда-то наполненный теплом и привычностью, стал невыносимо чуждым. Каждая трапеза казалась обязанностью, каждый разговор напоминанием о том, как легко его родители заменили Ибо на Чжочена. Он едва мог выносить сидение за обеденным столом, наблюдая, как его родители смеются с мальчиком, который никогда не знал, каково это — держать крошечную ручку Ибо в темноте или слышать его приглушенные крики через стены ночью. Как будто их годы вместе никогда не были. Сяо Чжань знал, что так себя чувствовать неправильно —Чжочен был его настоящим братом, тем, кто разделял его кровь. Но все же он не мог сдержать горечь, которая закралась в его сердце. Однажды вечером, когда запах домашней еды разносился по дому, Чжочен постучал в дверь Чжаня. «Чжань-гэ, почему бы тебе не присоединиться к нам за ужином?» Его голос был мягким, осторожным, как будто он уже знал ответ. Чжань сидел, сгорбившись над своим альбомом, его карандаш безразлично волочился по странице. Он не поднял глаз. «Я занят». Наступила тишина. Долгая пауза, в течение которой Чжань чувствовал, как Чжочен колеблется, раздумывая, стоит ли говорить еще что-то. Но в конце концов он просто пробормотал «Хорошо» и ушел. Удаляющиеся шаги, тихий щелчок закрывающейся двери — это должно было быть облегчением. Но вместо этого наступившая тишина была сокрушительной. Тяжесть его изоляции давила на него, скручиваясь в груди, как боль, которая отказывалась утихать. Он сжал кулаки, его ногти впились в ладони, когда он сглотнул комок в горле. Как легко им было двигаться дальше. Но для Чжана двигаться дальше казалось невозможным. Он не был уверен, что хочет даже пытаться. ****** Всякий раз, когда боль от тоски по Ибо становилась невыносимой, Чжань доставал последнюю фотографию, которую они сделали вместе — ту, что была на пляже, как раз перед тем, как Ибо вернулся к своей семье. На снимке Ибо не улыбался. Его обычно яркие глаза были опущены, губы сжались в тонкую линию, когда он наклонился к Чжаню, словно пытаясь запомнить его тепло. Чжань тоже выдавил из себя легкую улыбку для камеры, но его хватка на плече Ибо была крепкой, не желая отпускать. Ветер взъерошил волосы Ибо, сделав его еще более нежным, его бледные щеки слегка покраснели от прохладного морского бриза. Чжань сидел у окна, водя пальцами по изображению, вспоминая, как Ибо почти не разговаривал в тот день. Как он молча шел рядом с ним, их руки время от времени соприкасались, прежде чем Ибо наконец вложил свои пальцы в его, крепко держась за них. Как, когда солнце начало садиться, Ибо прижался лбом к плечу Чжаня и прошептал: «Гэ... ты будешь скучать по мне?» В те ночи, когда одиночество терзало его сильнее всего, Чжань проигрывал записи, которые он тайно хранил, — слабые отголоски смеха Ибо, его тихие всхлипы, когда он не получал желаемого, и даже сонное бормотание, которое он издавал, разговаривая во сне. «Гэ... давай останемся такими навсегда, ладно?» — однажды прошептал из динамиков тихий, сонный голос, запись с ночи, когда Ибо уснул, свернувшись калачиком рядом с ним. Иногда Чжань шептал в ответ, притворяясь, что Ибо все еще слышит его, его голос дрожал под тяжестью тоски. Каждую ночь, закрывая глаза, он цеплялся за воспоминания о тепле Ибо — о том, как Ибо крал его толстовки, потому что они пахли как Ге, как он следовал за ним повсюду, словно маленькая тень, как его пальцы всегда обхватывали рукав Чжаня, когда тот нервничал. И каждую ночь Чжань желал, чтобы, когда он снова откроет глаза, он проснулся в прошлом — до того, как все развалилось. Сяо Чжань оставался в таком состоянии почти год, запертый в тихой боли от тоски по Ибо, пока в его жизнь не вошел Хуан Цзинъюй и не нарушил тишину. « Твоя техника хороша, но в ней нет твоей души », — сказал однажды Цзинъюй, рассматривая одну из картин Чжаня. Чжань приподнял бровь. « А что ты знаешь о душе? » Цзинъюй ухмыльнулся. « Больше, чем ты думаешь». Несмотря на их нелегкое начало, эти двое стали близкими друзьями. Прямолинейность Цзинъюя была освежающим контрастом с вежливой дистанцией, к которой привык Чжань. Цзинъюй быстро узнал о прошлом Чжаня, включая брата, которого он оставил в Китае. « Ты много о нем думаешь, не так ли? » — спросил Цзинъюй однажды вечером, когда они шли по кампусу. Чжань не ответил, но взгляд его глаз был достаточным ответом. Послеполуденное солнце окутывало университетский кампус мягким золотистым оттенком, пока Сяо Чжань сидел на каменной скамье, рассеянно делая наброски в своем блокноте. Цзинъюй прислонился к ближайшему дереву, наблюдая за проходящими мимо студентами. «Знаешь, ты зря тратишь свою внешность » , — внезапно заметил Цзинъюй, качая головой. Чжань даже не поднял взгляд. « Что это должно значить?» «Ты как какой-то трагический поэт, вечно задумчивый. Девушки любят такие вещи, но ты даже не замечаешь » . Чжань невесело усмехнулся. «У меня есть дела поважнее». Цзинъюй драматично вздохнул. « Как скажешь. Но если бы у меня было твое лицо, я бы...» « Цзинъюй, перестань его развращать». Легкий, дразнящий голос прорезал их разговор, и Чжань подняла глаза, чтобы увидеть девушку, стоящую рядом с ними, скрестив руки на груди, в ее темных глазах мерцало веселье. Она была поразительна — не в чрезмерно деликатном смысле, а в той непринужденной уверенности, которую она несла. Ее длинные волосы были связаны в свободный хвост, а ее повседневный наряд каким-то образом делал ее еще более собранной. Цзинъюй ухмыльнулся. «Рохань, ты меня ранишь. Я просто учил его преимуществам использования его природных даров » . « Верно. Потому что это всегда хорошо, когда исходит от тебя», — съязвила она, прежде чем повернуться к Чжаню. « Привет, я Сюй Рохань, подруга Цзинъюя. Я тоже из Китая. А ты — печально известный Сяо Чжань, верно?» Чжань выгнула бровь. « Известный?» « Цзинюй много говорит о тебе », — сказала она, ее взгляд был оценивающим, но не злым. « Я должна была сама убедиться, такой ли ты угрюмым, как он утверждает». «Я не угрюмый » , — пробормотал Чжань, переворачивая страницу в своем альбоме. Рохань усмехнулся. «Ммм. Это еще не решено». Что-то в ее присутствии было странно знакомым — возможно, это было то, как она себя вела, тихая самоуверенность, которая напомнила ему, совсем немного, о том, как Ибо бросал ему вызов. Но эта мысль была опасной, поэтому Чжань оттолкнул ее, прежде чем она успела укорениться. Цзинъюй, всегда готовый подлить масла в огонь, указал между ними. «Вы двое должны поладить. Рохань любит тихих, задумчивых типов, а Чжань... ну, ты, по сути, ходячая трагедия». Чжань бросил на него сердитый взгляд. «Спасибо» Дни превратились в недели, затем в месяцы, и прежде чем Сяо Чжань даже осознал это, Сюй Рохань стала постоянно присутствовать в его жизни. Это не было чем-то, что он планировал — у нее просто была привычка проскальзывать в разговоры, появляться, когда он меньше всего этого ожидал, и обосновываться в его пространстве, как будто она всегда была там. Сначала Чжань находил это слегка раздражающим. Но со временем он не мог избавиться от ощущения, что в ней было что-то странно знакомое. Она не была похожа на Ибо — совсем — но ее прямота, ее поддразнивание, то, как она никогда не позволяла ему слишком глубоко погружаться в собственные мысли, — все это напоминало ему о том, как Ибо давил на него, держал в напряжении. Это заставило его полюбить ее. Но эта привязанность так и не переросла во что-то более глубокое. *** Однажды вечером, когда они шли по тихому кампусу, Рохань внезапно остановилася. Уличные фонари отбрасывали вокруг них золотистое сияние, делая мир меньше, более близким. «Сяо Чжань, давай сходим куда-нибудь на этих выходных», — предложила она, и ее глаза заблестели от предвкушения. Чжань вздохнул, потирая переносицу. «Почему бы тебе не спросить Цзинъю? Я занят». «Потому что мне нравишься ты, а не он», — не задумываясь ответила Рохань. Пальцы Чжаня инстинктивно сжались на ремешке сумки. Он уже давно это подозревал — по ее долгим взглядам, по тому, как она всегда находила поводы быть рядом с ним, по тому, как она пыталась понять его мир. Но услышать это вслух было по-другому. Она сделала шаг вперед, ее голос был ровным, но мягким. « Я знаю, что ты не подпускаешь людей легко. И я знаю, что ты все еще держишься за что-то — или за кого-то. Но я не против подождать». Чжань открыл рот, потом закрыл его. Тысячи мыслей кружились в его голове, но в центре всего этого была непреложная истина: Это не он. Это не он. Она не была Ибо. И все же... он не хотел отвергать ее напрочь. Не потому, что хотел дать ей ложную надежду, а потому, что в ее присутствии было тепло, которое он не был готов потерять. « Рохань …» — начал он, подбирая нужные слова. Она улыбнулась, как будто уже знала, что он собирается сказать. «Тебе не обязательно сейчас что-либо говорить». Это как-то ухудшило ситуацию. Потому что в глубине души Сяо Чжань знал, что сколько бы времени ни прошло, ответ не изменится. Но все же он позволил ей идти рядом с ним той ночью, молча в пространстве между пониманием и невысказанной тоской. *** Сяо Чжань должен был это предвидеть. Его родители вели себя странно уже несколько месяцев — слишком пристально за ним наблюдали, обменивались тихими взглядами, когда он едва притрагивался к еде, вздыхали, когда он отклонял приглашения куда-нибудь пойти. Он знал, что они беспокоились. Он знал, что они скучали по тому человеку, которым он был раньше. «Чжан, мы уже много лет как переехали сюда. Ты еще молод. Тебе нужно выходить из дома, встречаться с людьми, развлекаться», — как-то вечером посоветовала ему мать. « Я в порядке, мама», — ответил он с натянутой улыбкой. Но она ему не поверила. Никто из них не поверил. Поэтому, когда его отец объявил, что они организовали для него свидание вслепую — одно из многих, которые ему предстояло провести, — Чжань понял, что от этого никуда не деться. Первое свидание было терпимым. Девушка была вежливой, но чересчур нетерпеливой, явно осознавая, что ее оценивают. Чжань поддерживал разговор вежливым, но отстраненным, предлагая небольшие улыбки, где это было необходимо, но не более того. Второе свидание было хуже. На третьем он едва продержался час, прежде чем нашел повод уйти. «Ты специально ведешь себя упрямо », — отругала его мать, когда он вернулся домой раньше, чем ожидалось. «Мне это неинтересно», — просто ответил он. Но это была не вся правда. Он не мог быть заинтересован. Потому что сколько бы раз он ни сидел напротив доброй, красивой девушки, его мысли всегда блуждали — в Китае, в прошлом, в Ибо. Хотя он никогда должным образом не признавался в своих чувствах Ибо — сдерживаемый убеждением, что это будет неправильно, что мир видит их как настоящих братьев — как он мог развлекать кого-то еще, когда он всегда знал, кому принадлежит его сердце? С того момента, как он понял, что такое любовь. Его любовью был только Ибо. *** Прошли годы с тех пор, как они виделись в последний раз, но Ибо оставался в его мыслях, неизменный и непоколебимый, независимо от того, сколько времени прошло между ними. Он задавался вопросом, хорошо ли ест Ибо, дуется ли он всё еще, когда хочет спать, все еще ли он вздрагивает от грома. Думал ли он о нем когда-нибудь — скучал ли он по нему хотя бы вполовину так, как скучал по нему Чжань. А если бы ... как Ибо вообще мог с ним связаться, если он даже не знал их адреса в США? *** Жизнь продолжалась. Свидания вслепую, натянутые улыбки, неловкие разговоры. Он не ненавидел девушек — некоторые были действительно милы — но они были не он. И только когда однажды днем ​​Сюй Рохань застала его вздыхающим, попивая кофе, она удивленно приподняла бровь. « Почему ты выглядишь так, будто кто-то только что приговорил тебя к пожизненным страданиям ?» — спросила она, опускаясь на сиденье напротив него. Чжань выдохнул и откинулся назад. «Мои родители устраивают мне свидания вслепую, надеясь, что я чудесным образом превращусь в того жизнерадостного сына, которым был раньше». Рохань щелкнула языком. « Они неумолимы, да?» « Ты даже не представляешь». Она некоторое время изучала его, затем ухмыльнулась. « У меня есть идея». Чжан выгнул бровь. « Это никогда не было хорошим знаком ». Рохань наклонилась вперед, подперев подбородок ладонью. « А что, если я притворюсь твоей девушкой?» Чжань моргнул. «Что?» «Подумай об этом, — продолжила она. — Если ваши родители увидят, что вы в отношениях, они перестанут устраивать вам свидания вслепую. Это выигрыш для всех ». Он коротко рассмеялся. « И что ты с этого получаешь?» « Свободный пропуск, чтобы тусоваться с тобой, не думая, что я безнадежно влюблена в тебя», — сказала она, закатив глаза. «Не то чтобы я возражала, но это утомляет, когда люди продолжают спрашивать, зачем я трачу на тебя свое время». Чжань ухмыльнулся. « Жестоко». « Честно » , — поправила она. « Кроме того, я не жду ничего взамен. Ты получаешь свободу, а я получаю удовлетворение от того, что я твоя крутая, фальшивая девушка». Он обдумал это. Это была не такая уж плохая идея. Но даже когда Рохань улыбнулась ему, даже когда она предложила ему легкий выход, его сердце колебалось. «Ну и что? Что ты скажешь? » — подсказала Рохань, наклонив голову. Чжань помедлил в последний раз, затем кивнул. «Хорошо. Давайте сделаем это». Она ухмыльнулась, протягивая мизинец. «Договорились?» Он невольно усмехнулся, соединив свой мизинец с ее. «Договорились». И вот так Рохань стала его фальшивой девушкой — удобное решение, чтобы успокоить его родителей и положить конец их попыткам сватовства. Хотя он относился к ней с добротой, его сердце оставалось нетронутым, все еще тоскуя по младшему брату, которого он оставил позади. *** Прошло пять лет с тех пор, как семья Сяо покинула Китай, и жизнь Ибо оставалась постоянной борьбой. После окончания средней школы у него не было выбора, кроме как устроиться на постоянную работу, чтобы содержать семью, поскольку его мать не могла позволить себе отправить его в колледж. Он нашел работу администратора в престижном отеле, где его тихая элегантность и профессионализм быстро привлекли внимание гостей. Однажды приехал новый гость — Хуан Цзинъюй. Еще одно богатое отродье, сбежавшее из дома просто потому, что его отец хотел, чтобы он взял на себя семейный бизнес. Он не был готов к такой ответственности. Он только что получил степень в области искусств в США и вернулся в Китай несколько дней назад, но его отец не переставал его донимать. Все, чего он хотел, — это играть в гольф и наслаждаться беззаботной жизнью, поэтому он сбежал с окраины города, ища временного убежища в роскоши. Сначала Ибо не обращал на него внимания. Он имел дело со всеми типами гостей — некоторые были вежливыми, некоторые сложными, а некоторые просто любили усложнять жизнь персоналу отеля. Цзинъюй попал в последнюю категорию. У него была репутация игривого, непредсказуемого и, прежде всего, раздражающего человека. Ибо надеялся избегать его. Но эта надежда просуществовала недолго. «Регистрация, это говорит Ибо. Чем я могу вам помочь?» Однажды вечером Ибо ответил на звонок нейтральным и профессиональным голосом. «Наконец-то, кто-то, с кем стоит поговорить», — протянул глубокий, ленивый голос на другом конце провода. «Вы, должно быть, новенький. Я не помню, чтобы слышал ваш голос раньше». Ибо тут же пожалел, что ответил на звонок. Он тут же подумал : «Это говорит Джексон», — ровным голосом сказал он, понизив голос, чтобы казаться старше. В трубке раздался смешок. «Ну, Джексон, я рад, что хоть кто-то здесь обладает чувством юмора». Ибо не ответил. Он уже закончил разговор. С тех пор мужчина неоднократно звонил на ресепшен, всегда настаивая на разговоре с Джексоном. Ибо едва развлекал его, отвечая кратко и отстраненно, надеясь, что Цзинъюй заскучает. Но, если уж на то пошло, это только подбадривало его. А затем произошло неизбежное. Однажды днём Цзинъюй зашёл в вестибюль, его обычная ленивая походка замедлилась, когда он приблизился к стойке регистрации. Он не обращал особого внимания, пока знакомый голос не достиг его ушей. «Добрый день, сэр. Добро пожаловать обратно в отель». Слова были формальными, вежливыми, но что-то в них показалось ему странно знакомым. Взгляд Цзинъюя метнулся к молодому человеку за столом. Он не был готов к тому, что увидел. Администратор стоял с идеальной осанкой, его униформа была опрятной и аккуратной, излучая атмосферу тихого профессионализма. Его кожа была бледной, гладкой, как фарфор, с естественным сиянием под мягким светом вестибюля. Его круглые щеки — слегка румяные — придавали ему юношеское, почти ангельское очарование, но его острые, лисьи глаза хранили тихую глубину, которая делала его, несомненно поразительным. Его губы, мягкие и естественно розовые, были сжаты в нейтральном выражении, но в нем была почти неприступная элегантность, как будто он возвел вокруг себя невидимые стены. Было что-то пленительное в этом контрасте — его нежные, почти кукольные черты на фоне его сдержанной и отстраненной манеры поведения. Он был прекрасен в том смысле, что был одновременно утонченным и непринужденно милым. И потом, был его голос. Цзинъюй слегка нахмурился, его разум уловил что-то. Этот голос... Его губы медленно изогнулись в ухмылке, когда к нему пришло осознание. «Ты… — протянул он, и в его взгляде мелькнуло веселье. — Ты не старик». Ибо остался невозмутим, улыбнувшись той же профессиональной улыбкой, которую он дарил каждому гостю. «Извините, сэр. Могу ли я вам чем-то помочь?» Цзинъюй рассмеялся, недоверчиво покачав головой. «Невероятно. Ты действительно заставил меня подумать, что я разговариваю с каким-то мудрым стариком на стойке регистрации». Он наклонил голову, изучая выражение лица Ибо — или его отсутствие. «Ты, кажется, не очень сожалеешь». «Если у вас есть реальная проблема, пожалуйста, дай мне знать», — спокойно ответил Ибо, его тон не выдавал ничего. Цзинъюй ухмыльнулся. «Да. Для начала можешь зайти в мою комнату и починить душ». Ибо сдержался и вздохнул. «Я вызову для вас техническое обслуживание, сэр». «Нет нужды. Я бы предпочел, чтобы это сделал ты», — сказал Цзинъюй, глаза его сверкали от удовольствия. «Я имею в виду, если ты можешь притвориться стариком, то вероятно, сможешь починить душ, верно?» Ибо даже не удостоил это ответом. На этом всё должно было закончиться. Но для Цзинъюй это было только начало. С этого дня Хуан Цзинъюй стала постоянно присутствовать в жизни Ибо. Все началось с мелочей — звонков на стойку регистрации в любое время суток с постоянными просьбами позвать Джексона. «Добрый вечер, сэр. Чем я могу вам помочь?» — категорически ответил Ибо однажды ночью. «Мне нужна дополнительная подушка». Ибо проверил свой экран. «Уборка доступна для...» «Нет, нет. Принеси». Ибо подавил вздох, но не имел выбора, кроме как подчиниться. Он передал подушку с той же вежливой улыбкой, надеясь, что на этом все и закончится. Но это не так. Вскоре запросы Цзинъюя возросли. Его душевая лейка протекала. Еда в номере была слишком холодной. Шторы были недостаточно темными. Кондиционер был либо слишком холодным, либо недостаточно холодным. И каким-то образом, каждая проблема требовала личной помощи Ибо. Руководство не сделало ничего, чтобы остановить это. В конце концов, Хуан Цзинъюй был VIP-гостем, сыном могущественного бизнес-магната. Никто не смел его расстроить — даже главный менеджер отеля. Однако Ибо не реагировал на его выходки. Независимо от того, насколько абсурдными становились просьбы, он оставался сдержанным и профессиональным, никогда не давая Цзинъюю той реакции, на которую тот, казалось, напрашивался. Однажды вечером, после того как Цзинъюй позвонил ему и попросил принести новый комплект полотенец, — несмотря на то, что у него уже было много полотенец, — он наконец решил признать очевидное. Пока Ибо положил аккуратно сложенные полотенца на кресло, Цзинъюй прислонился к дверному косяку, скрестив руки на груди, и с интересом наблюдал за ним. «Итак, Джексон...» — протянул он. Ибо выдохнул через нос. «Меня зовут не Джексон». Цзинъюй ухмыльнулся. «Я знаю. Но ты так и не поправил меня. Как же мне тогда тебя называть?» Ибо колебался всего секунду, прежде чем ответить: «Ван Ибо». Цзинъюй повторил имя, словно пробуя, как оно ощущается на языке. «Ван Ибо, да? Милое имя». Ибо проигнорировал комментарий. «Если это все, сэр, я пойду». Цзинъюй наклонил голову. «О, теперь мы снова вернулись к «сэру»? Ты ранишь меня, Ибо». «Я на работе», — категорически ответил Ибо, поворачиваясь, чтобы уйти. «Ты к моим услугам», — игриво поправил Цзинъюй. Ибо не отреагировал. Но это был еще не конец. Наоборот, знание настоящего имени Ибо только подогрело настойчивость Цзинъюй. И так продолжалось несколько месяцев. И вот однажды ночью это произошло. Это был изнурительный день — одна проблема за другой. Цзинъюй уже дважды звонил ему, один раз, чтобы отрегулировать кондиционер, а другой раз, чтобы принести ему чай, потому что, по его словам, «он вкуснее, когда его приносишь ты». Ибо едва добрался до двери комнаты Цзинъюя, как его зрение затуманилось. Волна головокружения накрыла его, и прежде чем он смог удержаться на ногах, его ноги отказали. Последнее, что он помнил, — это звук торопливых шагов и чей-то голос, зовущий его по имени, прежде чем все погрузилось во тьму. *** Ибо проснулся от стерильного запаха антисептика и отдаленного шепота голосов. Его тело было тяжелым, его конечности были отягощены истощением. Когда его зрение привыкло, он понял, что он не в своей крошечной комнате для персонала — он был в больничной палате. Тихий писк монитора заполнил тишину. Его взгляд переместился, и он был поражен, обнаружив Хуан Цзинъюй, сидящую возле его кровати, скрестив руки и выглядящую необычно серьезной. « Ты наконец-то решил проснуться », — сказал Цзинъюй ровным тоном, но в нем было что-то незнакомое. Ибо сглотнул, горло пересохло. « Почему я здесь?» « Потому что ты рухнул, как тряпичная кукла, посреди моей комнаты», — резко ответил Цзинъюй. « У тебя была лихорадка, ты был обезвожен, и вдобавок ко всему, доктор сказал, что у тебя анемия. Тебе нужно правильное питание». Ибо отвел взгляд, сжав губы. Ему не нужна была лекция. Он знал свои пределы — у него не было выбора, кроме как раздвинуть их. Цзинъюй резко выдохнул. «Тебе следовало что-то сказать. Ты думаешь, что ты супергерой или что-то в этом роде?» Пальцы Ибо сжались в одеяле. «Спасибо, что привезли меня сюда, но у меня нет такой роскоши, как отдых». *** С того дня все изменилось. Цзинъюй перестал просить Ибо о поручениях. Больше никаких ночных звонков, никаких нелепых требований. Вместо этого он стал постоянно присутствовать рядом — хотя его методы проявления заботы были в лучшем случае нетрадиционными. Когда Ибо выписали из больницы, Цзинъюй лично проследил за тем, чтобы он вернулся в отель и нормально поел. « Ешь», — сказал он однажды ночью, бросив пакет с едой на стол Ибо в комнате отдыха для персонала. «И не спорь. Это раздражает » . Ибо уставился на него. «Зачем ты это делаешь?» Цзинъюй закатил глаза. «Потому что мне не хочется снова тащить твое полумертвое тело в больницу » . Несмотря на его резкие слова, его действия говорили о другом. Всякий раз, когда Ибо задерживался, Цзинъюй появлялся около стойки регистрации с горячим шоколадом. Когда проблемные гости создавали проблемы, он вмешивался без колебаний. А когда Ибо выглядел так, будто собирался снова переусердствовать, Цзинъюй просто говорил: «Иди отдыхай. Я разберусь с менеджером, если он пожалуется». Ибо не знал, когда это произошло, но он перестал обращать внимание на присутствие Цзинъюя. Однажды вечером, когда они оба сидели в пустом холле, Ибо наконец нарушил тишину. «Почему ты все еще здесь?» Цзинъюй посмотрела на него, приподняв бровь. «Что, ты хочешь, чтобы я ушла?» Ибо помедлил, прежде чем покачать головой. «Я просто не понимаю, почему тебя это так волнует». На этот раз Цзинъюй не шутил. Он откинулся назад, уставившись в потолок. «Может, мне просто не нравится видеть, как ты страдаешь в одиночестве». Слова повисли между ними, тяжелые, но теплые. И впервые за долгое время Ибо почувствовал, что кто-то стоит рядом с ним — не как обуза, не как ответственность, а как выбор. И все же, как бы он ни ценил присутствие Цзинъюя... Его сердце оставалось где-то в другом месте. Даже сейчас он задавался вопросом: счастлив ли Сяо Чжань? Смеётся ли он по-прежнему? Скучает ли он по нему хоть немного? Увидит ли он его снова? Никто никогда не заставлял его чувствовать себя в такой безопасности, как Сяо Чжань. И это было то, что даже Хуан Цзинъюй не мог изменить.