The Cadence of Part-time poets

In restless dreams I walked alone,  Narrow streets of cobblestone;  'Neath the halo of a street lamp,  I turned my collar to the cold and damp;  When my eyes were stabbed by the flash of a neon light,  That split the night,  And touched the sound of silence... — “The Sound of Silence” Simon & Garfunkel, 1964   По традиции Римус встречался с Джайлзом на перекрестке между Фенчерчем и Леденхоллом в Олдгейте, символическом месте начала лондонского Ист-Энда. Даже если бы старый шофер не так плохо ориентировался в трущобах, Римус все равно настоял бы на долгой прогулке пешком до границы. Чем дальше, тем лучше. На самом деле, пока что он хотел сохранить обстоятельства своего рождения в секрете от остальных своих друзей, что ему каким-то чудесным образом удавалось делать большую часть трех лет. Римус мог бы похвастаться этим подвигом, если бы ему было перед кем похвастаться, но это было частью игры: разделять их жизни, чтобы никто, кроме него самого, не пострадал. К тому времени, когда он наконец дошел до исторического Олдгейтского насоса, Джайлз уже припарковался на обочине, барабаня пальцами по рулю Роллс-ройса 67-го года выпуска. Римус только что закурил третью сигарету за утро и, чувствуя, что выбрасывать ее – невероятное расточительство, остановился, чтобы затушить кончик о подошву ботинка и засунуть обратно в коробку. — Не слишком ли долго я ждал твою жалкую задницу? Подняв глаза, Римус увидел, что на дороге стоит Джайлз, одетый в тот же черный костюм, который он носит всегда. Хотя в последние годы пуговицы на нем стали более туго застегиваться посередине. — Извини, Джил, — небрежно сказал Римус. Извиниться было куда проще, чем объяснить, почему он тащился всю дорогу из конца Энда. Тяжело вздохнув, Джайлз обошел багажник машины и открыл перед ним дверцу. — Если ты выкуришь еще хоть одну штуку в день, то рискуешь слишком рано отбросить коньки. Римус равнодушно пожал плечами и нырнул на заднее сиденье. Как только дверь за ним захлопнулась, водитель вернулся на свое переднее сиденье, завел двигатель и отъехал от тротуара. — Как думаешь, где ты сможешь их достать, когда уедешь в школу? — Спросил Джайлз, глядя на него в зеркало заднего вида. Он часто придирается к сигаретам и алкоголю, но Римус никогда не обращал на это особого внимания. Нужно быть совершенно хладнокровным, чтобы водиться с такими парнями, как Томни, и не поддаваться таким порывам. — Ты слишком много беспокоишься, мамочка, — протянул Римус, пялясь в окно на трамвай, готовый взорваться от количества лондонцев, едущих по делам с утра пораньше. Чуть дальше проехал молочный фургон, доставлявший свежий товар. Для этого потребовалось некоторое время, но теперь у него был приличный запас сигарет Embassy, которые он уже несколько недель предпочитал другим среди табачных изделий среднего класса. Players №6 тоже были хороши, но втайне Римусу не нравилось, насколько они распространены среди других подростков. Кому-то другому этого запаса, возможно, и хватило бы, но, как любезно заметил Джайлз, при том количестве сигарет, которое он выкуривал, они, скорее всего, кончатся еще до Хэллоуина. Без алкоголя и всего остального он мог бы прожить, но сигареты нарушали его планы. Привычка появилась, когда он начал использовать их как опору, чтобы добиться расположения Томни и остальных, которые, как правило, курили сообща или использовали их как валюту: одна сигарета считалась одолжением, пока ты не вернешь ее с процентами. — Твой отец в ярости, — сказал Джайлз. — Значит, он дома? — Значит, он был в своем кабинете. Если министра сельского хозяйства Великобритании не было в офисе, он был в кабинете. — Дома и в ярости. — А когда он был не в ярости? — Спросил Римус, откидывая голову на спинку сиденья. Пряди седеющих волос выбивались из-под водительской кепки и падали Джайлзу на затылок. Римус еще помнил времена, когда вся голова водителя была такой же безумно красной, как его нос и щеки, хоть это и было несколько лет назад. — Он позволил тебе все лето бегать по Лондону с этими чокнутыми парнями, потому что ты согласился поехать. Теперь ты опоздал на поезд и на свой первый учебный день. — Это всего лишь переезд, — возмущенно ответил Римус. — От тебя ждут многого, парень. Я не всегда буду рядом, чтобы выручать тебя. — Намекаешь на свою отставку? Тебе давно пора было уйти на пенсию. Римус не мог видеть улыбку в зеркале, но в уголках глаз Джайлза появились морщинки, и он покачал головой. — Ни за что. Смог бы я оставить тебя? У меня все равно нет собственного сына, о котором я мог бы заботиться. Римус посмотрел на свои руки. Ногти у него были кривые и грязные, а одежда и того хуже. Просто чудо, что Джайлз вообще позволил ему сесть в Роллс-ройс. — Я не хочу ехать, Джил. — Не важно. Тебе следовало подумать об этом, когда ты ударил своего учителя естествознания в прошлом семестре. — Он это заслужил. — Они всегда заслуживают, не так ли, Римус? Повернувшись к водителю плечом, Римус прислонился головой к краю окна. Мимо проносился Лондон, яркий, оживленный и многолюдный. — Так когда я уезжаю? — Сегодня вечером. Я отвезу тебя на вокзал. — Значит, хочешь проводить меня? Я знал, что ты любишь меня. — Нет, я собираюсь проследить, чтобы твоя задница, черт возьми, благополучно добралась до вокзала. Хотя, если ты хочешь поцелуй на прощание, я всегда могу попросить одну из кухарок присоединиться к нам. Римус прикусил внутреннюю сторону щеки, едва сдерживая улыбку. — О, отвали.

★★★

Homo homini lupus est. Римуса всегда тошнило от вида этих слов на кованых воротах своего семейного поместья. Они насмехались над ним каждый раз, когда он возвращался домой, и каждый раз, когда он ускользал. Если бы врата могли сказать что-то еще, они бы сказали: Vos non lupus es. Когда Джайлз подъехал к дому, Римус открыл дверь и начал подниматься по каменным ступеням. Пока он шел, по всей территории поместья был слышен собачий лай, доносившийся из собачьих будок, где его отец содержал, разводил и тренировал своих драгоценных енотовидных гончих. На всех Британских островах не было найдено ни одного енота, и все же они были там, чужеземная порода, которую держали не более чем для развлечения. Было почти смешно, что глава департамента Министерства сельского хозяйства и защиты животных – как фермерских, так и диких – разводил охотничьих собак ради спортивного интереса. Римус миновал огромные колонны, которые ненавидел меньше, чем ворота, но больше, чем безвкусные парадные двери, и вошел внутрь, сопровождаемый незнакомым дворецким. Он остановился, чтобы прислушаться к тишине – лай собак стих, как только за ним закрылись двери. В поместье Люпинов всегда царила мертвая тишина. Ни разговоров, ни пения, ни музыки. Вообще никакого шума. Это была мертвая, пустая оболочка дома с позолоченными перилами и мраморными ступенями. Когда единственный сын и наследник Лайалла Люпина вошел в кабинет поместья, он все еще выглядел и пах как грязный лондонский переулок. В отличие от него, кабинет был до невозможности прибранным: роскошные бархатные шторы были отдернуты на окнах, выходивших на ровно подстриженную лужайку перед домом, а стены украшали картины с изображением различных пейзажей. Вся комната была увешана сертификатами и дипломами в рамках, демонстрирующими различные достижения Лайалла, которым Римус должен был соответствовать. На первый взгляд, это звучит наивно и неразумно, но Римусу на самом деле нравится учиться. Проблема состоит не в его мозгах – они вполне работоспособны, когда он старается, – а в его отношении. В этом и его отвращении и нежелании выполнять все, о чем просил его отец. — Ты опоздал на поезд, — сказал Лайалл своим отчужденным, прагматичным голосом, даже не потрудившись взглянуть на сына, поскольку он что-то быстро писал на каком-то документе позолоченной ручкой. На одну такую ручку можно было купить сигарет как минимум на месяц, но Римус не нуждался в подачках, тем более от отца. Он мог оставить себе свои чертовы золотые ручки. — Да, я, кажется, слышал об этом, — сказал Римус, втирая подошву кроссовок в пол, чтобы скоротать время. — Не пачкай пол. Закатив глаза, Римус посмотрел на отца. Они совсем не были похожи друг на друга, если не брать в расчет цвет волос. Единственное сходство было чистым совпадением: если у Римуса волосы были непослушными и находились в постоянном беспорядке, то у Лайалла они были идеально подстрижены и зачесаны назад. — Сегодня вечером ты должен сесть на ближайший поезд, — продолжил Лайалл. — Твои вещи уже упакованы и отправлены. — Без меня? — Ты мог бы поехать с ними, если бы появился дома вовремя. Лайалл агрессивно провел линию по бумаге, на которой что-то писал, как будто что-то вычеркивал. Наконец, он отложил ручку и поднял взгляд. Римус немного выпрямился хотя бы для того, чтобы казаться шире в плечах. Он находился по меньшей мере в пяти футах от великолепного дубового письменного стола своего отца, но Лайалл Люпин оставался величественнее самой жизни. "Как зверь", он однажды услышал, как жена одного занудного политика шепталась с другой, когда они думали, что никто не слышит. "Мужчина-медведь, всегда такой грубый и прямолинейный. Как он ухаживал за такой хрупкой женщиной, я никогда не пойму". — Это была последняя, Римус, — тихо сказал Лайалл. — Ты обошел все первоклассные школы в Лондоне. Ты носился по городу, выставляя себя на посмешище, а меня – идиотом. Я сказал тебе, чтобы ты решил эту проблему. Римус почувствовал, как его губы недовольно поджались. — А не слишком ли ты торопишься, пап? Меня еще не выгнали. — И не посмеют, ведь у них не будет на то причин, — выплюнул Лайалл. — Потому что ты дал слово. Мне надоело изображать из себя жалкого сопляка. Ты – Люпин, веди себя соответствующе. — Такая избитая фраза, — цинично заметил Римус. — Думаю, эта твоя угроза перестала действовать с тех пор, как мне исполнилось двенадцать. — Значит, ты еще более скучный, чем я думал. Следующими мыслями Римуса стали слова, которые он слышал от своей матери, когда был еще недостаточно взрослым, чтобы понимать их значение. Они спорили, Хоуп и Лайалл, в том же кабинете, где он сейчас находился, и ему пришлось, сжавшись, спрятаться за дверью, пока его мать кричала и швыряла вещи по комнате. Тебе следовало тогда отдать меня в приют! Любой другой бы так поступил, но не ты. Если бы ты это сделал, кто бы остался, чтобы разделить твои гребаные страдания? Римус прищелкнул языком. — Что там говорят о яблоке и яблоньке? Глаза Лайалла сузились. — Следи за своим языком. — Забавно, что именно это и выводит тебя из себя. — Ты еще ребенок. — Твой ребенок? — Довольно! — Когда Лайалл внезапно поднялся из-за стола, Римусу пришлось побороть желание отступить назад. Он был очень высок, выше Римуса, с плечами боксера и характером злее, чем у любой собаки. — Ты дал слово, а потом нарушил его, когда не пришел. Без своего слова человек ничего не имеет. И поскольку ты нарушил свое слово, у тебя ничего не должно быть. Если бы Лайалл Люпин мог видеть людей насквозь, он, возможно, заметил бы, как руки его сына сжались за спиной в кулаки. Если бы он мог читать мысли, он, возможно, понял бы, как Римус жаждет выбить этими самыми кулаками ближайшее окно. Но ни он, ни Римус не могли этого сделать. Вместо этого Римус молчал, сердито глядя на своего отца, как на свое отражение. Если во всем этом и есть что-то хорошее, подумал он, так это то, что я буду далеко, очень далеко от тебя. Довольный тем, что достаточно напугал сына, Лайалл медленно опустился обратно за стол. — Ты сядешь в поезд сегодня вечером. Джайлз отвезет тебя. До тех пор ты мне не нужен. Не нужен. Не нужен бунтующий подросток, который не заинтересован в том, чтобы вести себя как подобает обеспеченному сыну из хорошего дома; мальчик, который ведет себя хуже, чем необученная собака. По крайней мере, собаки знают, что должны бояться своих хозяев. — Значит, мы закончили? — Протянул Римус. Отец не сводил с него пристального, оценивающего взгляда, прежде чем, наконец, молча уткнулся в свои бумаги. Он махнул рукой, давая Римусу сигнал убираться и оставить его в покое, и на этом все закончилось. Захлопнув дверь кабинета, Римус направился в прихожую так быстро, как только могли нести его ноги. Его изуродованные ботинки грохотали по дубовому полу, как гром среди ясного неба, и каждый портрет, растение, ковер – каждый чертов предмет мебели – насмехался над ним, пока он шел. Поместье казалось бесконечным; оно занимало несколько акров земли и располагало огромным количеством хозяйственных построек, включая два гаража, сарай, конюшни и оранжерею. Всю свою жизнь Римус прожил там – он родился там – и все же в течение нескольких месяцев все, что он мог себе представить, это какое-то чудовище, только и ждущее, чтобы разинуть свою огромную, зияющую пасть и проглотить его целиком. Он прошел мимо комнаты с пианино, где, как всегда, было тихо. Римус не помнит, как видел, играющую мать – он был слишком мал, а потом она сильно заболела, – но иногда ему казалось, что он помнит шепот. Ни одной песни целиком, но, может быть, мелодия или несколько грустных нот. Вспоминать ее голос в последнее время становилось все труднее, но воспоминания все еще были живы: О, что ты видел, мой голубоглазый сын? И что же ты видел, мой дорогой малыш? Это было плохое воспоминание, одно из худших. За этим всегда следовал его собственный писклявый голосок: — У меня не голубые глаза, мамочка. Тогда в разговор вступала Хоуп, такая же добрая и нежная, как всегда: — Они были такими, когда ты родился. Ты был моим идеальным голубоглазым ангелочком. А теперь его глаза стали карими. Римус добрался до главного входа, едва не толкнув плечом незнакомую горничную, которая несла свежие полотенца – должно быть, его отец снова нанял новую. Кивнув ей в знак извинения, он проглотил сердитый взгляд и взлетел по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз, пока не оказался на втором этаже. К тому времени, как Римус добрался до своей спальни, у него тряслись руки, и ему пришлось закрыть дверь обеими руками, прежде чем привалиться к ней спиной. Еще два года назад он казался маленьким из-за двери в два раза больше него, но с тех пор он рос, как на дрожжах. И все же безопаснее всего было прислониться к двери спальни, защищая ее от проникновения; не то, чтобы кто-то попытался последовать за ним. Тяжело дыша, Римус попытался выкинуть из головы воспоминание о комнате с пианино. К счастью, ему не пришлось особенно стараться: что-то тяжелое ударило его в живот. Он согнулся пополам, когда взрослый пес бросился ему на шею. — Уф! Черт возьми, Дасти, — выдохнул Римус, прежде чем его лицо расплылось в широкой улыбке. Пятнистый пес снова подпрыгнул, обслюнявив его рубашку, и Римус, смеясь, оттолкнул его на пол. — Фу, Дасти, — простонал он. — Что? Этот ублюдок снова продержал тебя здесь взаперти целый день? Римус опустился на колени перед псом и начал поглаживать мягкие складки на морде, прежде чем перейти к почесыванию в изгибе шеи Дасти – он знал, что псу это нравится. Дасти радостно высунул длинный розовый язык, и Римус поймал себя на мысли, что благодарит судьбу за эту дружелюбную мордашку. Хотя сейчас никто бы не догадался, Дасти родился одним из неудачливых коротышек в помете отца. Щенка бы усыпили, если бы семилетний Римус не уговорил свою мать позволить ему оставить его и вырастить в доме. Он даже назвал пса Дасти Райдер в честь скаковой лошади, как его отец называл всех собак. Хотя на самом деле Дасти Райдер никогда не выигрывал приличных скачек. Воззвать к доброй натуре его матери не стоило многих усилий, но она была достаточно строга в этом вопросе: "Он будет на твоей ответственности, Римус. Ты должен будешь присматривать за ним, кормить, убирать, следить за тем, чтобы о нем хорошо заботились". Продолжая гладить Дасти, Римус вдруг почувствовал себя очень виноватым. Он провел большую часть лета, слоняясь по Лондону, а теперь у него было немного времени до отъезда, которого он не мог избежать. Этот пес заслуживал лучшего, и тогда он тоже дал обещание. — Я попрошу Джайлза присмотреть за тобой, — сказал ему Римус. — Я вернусь на Рождество. Может быть, раньше… Дасти одарил его тем же глупым взглядом, которым он одаривал его большую часть последних шести лет, и Римус вздохнул, покачав головой. — Верно. Хороший мальчик. Дасти рявкнул. Поднявшись на ноги, Римус отошел от двери, а дружелюбный пес последовал за ним по пятам. Комната, в которой он провел детство, никогда не казалась ему особенно "домашней" или наполненной – скорее напоминала витрину для еще одного более умного сына, но за последние несколько месяцев, когда Лайалл готовился отправить его на учебный год, в ней явно образовалась пустота. Римус пытался соблюдать нормы приличия с тех пор, как вернулся домой из своей последней школы для мальчиков на половину семестра раньше, но горничные всегда снимали все плакаты, которые он вешал. У него никогда не получалось сделать комнату такой, чтобы она казалась хотя бы в половину такой же уютной, как в лондонских лачугах, куда его иногда водил Томни. Вместо этого комната была просто большой – с огромной кроватью под балдахином, тяжелыми изумрудными занавесками и одинокой ванной, отделанной фарфором. Вдоль стен стояло несколько шкафов, в каждом из которых лежали строгие пальто и элегантные брюки. Большинство из них остались нетронутыми, поскольку прогулка по Ист-Энду в бархатном пальто и блестящих оксфордах мало чем отличалась от приклеенной на спину таблички с надписью "ограбь меня". Теперь шкафы были пусты. Вся одежда, которую не отобрали для поездки в Шотландию, скорее всего, выкинули. Стол Римуса тоже был пуст, как и несколько книжных полок, которые стояли вдоль стен за ним. Пустая комната стала еще более пустой, превратившись в пустую оболочку. Но была одна вещь, к которой, как знал Римус, горничные его отца не осмелились бы прикоснуться. Оставив стол и шкафы, Римус подошел к своей кровати и опустился на колени рядом с ней, откидывая тяжелую простынь. Дасти тут же попытался залезть под нее, охваченный любопытством, и Римусу пришлось оттащить его назад, прежде чем он смог дотянуться до того, что искал. Потребовалось некоторое время, чтобы его пальцы коснулись знакомой поверхности, и, коротко крякнув и резко потянув, ему удалось вытащить футляр из белой кожи, украшенный красивыми латунными вставками, потускневшими от времени и отсутствия надлежащего ухода. Он был в два раза меньше обычного дорожного сундука и был покрыт тонким слоем пыли, которая просачивалась в щели кожи, как зараза. В глубине души Римус был рад этому. По крайней мере, он знал, что горничные не трогали его. Развернув сундучок, Римус провел пальцами по гладким медным застежкам, затем по замку. Это была единственная вещь во всем поместье Люпинов, к которой никто никогда не прикасался. Если отец и позволил ему сохранить его, то только потому, что он не потрудился вспомнить, что оно вообще у него было. Вскочив с колен, Римус вернулся к своему столу, открыл нижний ящик и нащупал двойное дно. Он обнаружил его, когда его отец привез письменный стол домой с очередной распродажи имущества – очевидно, он принадлежал соседнему барону, который, по всей видимости, хотел сохранить несколько собственных секретов. Нащупав крошечный выступ, Римус приподнял доску и увидел свою заначку с сигаретами, спрятанную вместе с несколькими драгоценными шариками, которые Одноглазый с любовью скатал для него в качестве прощального подарка. Отодвинув сигареты в сторону, он начал шарить по дну ящика, пока его мизинец не наткнулся на единственный латунный ключ от сундука. Он блеснул на дне ящика, прежде чем Римус смог выудить его и вставить в замок, а Дасти к тому времени уже осторожно облизывал один из краев сундука. — Дасти, это не еда! — Прошипел Римус, прогоняя собаку. Вставив ключ в замок, он повернул его, пока крышка сундука не открылась. От этого звука у него внутри что-то сжалось. Впервые за несколько месяцев он позволил себе задуматься о содержании письма. Его нельзя было просто так оставить. Пусть он и обижался на нее, даже ненавидел, это не означало, что он хотел забыть. Это были воспоминания, какими бы они ни были. Римус открыл сундук. Внутри лежали пластинки, то есть всего несколько из тех, что его мать сохранила для него. Все, от Майлза Дэвиса до The Byrds. Там были кантри, ду-вап, американский джаз, латиноамериканская поп-музыка и, конечно, The Beatles. Хоуп Люпин любила The Beatles. Осторожно, будто прикасаясь к мертвому телу, Римус начал перебирать альбомы, пытаясь вспомнить свой любимый трек из каждого. Это оказалось труднее, чем он думал. Пластинки не ставились с тех пор, как ему исполнилось одиннадцать и когда состояние здоровья его матери начало стремительно ухудшаться. Тогда Хоуп заставляла его включать музыку, а сама неподвижно лежала в постели, слишком измученная, чтобы подпевать. После того, как ее положили в больницу, проигрыватель чудесным образом исчез. Опасаясь худшего, Римус спрятал пластинки и сказал себе, что они смогут послушать их, когда она вернется домой. Но она так и не вернулась. Хоуп любила The Beatles. Римус тоже, но… У него были и другие любимые исполнители. The Who были самыми лучшими. Они с матерью сидели вдвоем, слушали и подпевали, пока пластинка не прекращала играть. Римус до сих пор помнил тот день, когда они перенесли маленький телевизор в ее спальню. Он никогда раньше не видел музыку по телевизору, и с тех пор для Римуса музыка открылась с новой стороны. Телевидение дало ему возможность увидеть, как музыка по-настоящему оживает на сцене. Там он мог намного увидеть больше групп, в отличии от звучавших на их британском радио. Вначале это были Rolling Stones и Beach Boys, затем The Kinks и Dusty Springfield, даже немного Джимми Хендрикса, когда Хоуп чувствовала себя достаточно безумно. Позже настал темный и угрюмый период. Римус сходил с ума по таким группам, как Black Sabbath и Pink Floyd, несмотря на безумную популярность Led Zeppelin и Deep Purple. К тому времени, когда ему исполнилось десять, Америку заполонили Игги Поп и Боб Дилан, но, вопреки этому, The Who все еще оставались на вершине пьедестала. Когда Римус впервые увидел, как Пит Тауншенд разбивает свою гитару, а Кит Мун опрокидывает ударную установку, он понял, что влюбился. Хоуп ценила все группы – любую группу, – возможно просто потому, что музыка была единственным, чем они могли заняться в перерывах между ее постоянными визитами к врачам. Она не была идеальной – она все еще была мамой – и, похоже, не могла понять, почему музыканты вроде Тауншенда ломают свои инструменты ради легкого веселья. Разве они не должны были быть священными? Разве сцена не была освященной землей, не должна была быть благословенной и почитаемой? Но Римус понимал. Он прекрасно понимал. Это – настоящий рок-н-ролл. Теперь, в своей спальне, Римус просматривал остальные записи, загибая пальцы, как будто шел по списку. "Blue Hawaii", "Highway 61 Revisited", "Sgt. Pepper's Lonely Hearts Club Band", "Pet Sounds" – все это было воспоминаниями. Частичка ее души, которую он забыл; и которая могла бы остаться забытой, если бы не это. Внутри что-то заныло. О, не грусти, дорогой. Может, мамочка споет тебе? О, где же ты был, мой голубоглазый сынок? О, где же ты был, мой дорогой малыш? Римус с громким щелчком захлопнул сундучок.