The Cadence of Part-time poets

No more pencils, No more books, No more teacher’s dirty looks; Out for the summer, Out till fall; We might not come back at all... — “School’s Out (For the Summer)” Alice Cooper, 1972 Лето 1976 года было самым жарким за последние триста пятьдесят лет, зафиксированным на Британских островах. Было так жарко, что, если стоять на одном месте слишком долго, подошвы ботинок могли бы расплавиться на тротуаре. К счастью для всех них, у Тони хватило здравого смысла подтолкнуть Томни к покупке кондиционера, который они установили на окне гостиной. В стране радиаторов кондиционер был долгожданным благословением. В самые суровые ночи они спали голыми на полу перед ним, так как даже одеяло оставалось слишком горячим, чтобы функционировать. Несмотря на ужасную жару, Римус был рад вернуться, и Томни, и Тоня, казалось, были готовы приютить его на столько, сколько потребуется, при условии, что он будет следовать нескольким установленным основным правилам. Во-первых, он держал голову низко опущенной, а рот закрытым. Как он и ожидал, власть различных банд и мафиозных группировок над Ист-Эндом усилилась с Рождества. К востоку от Олдгейт-Памп они заправляли всем: если тебе нужно было платить арендную плату, ты платил ее мафии. Если ты оказался одним из тех парней, которые могут честно зарабатывать на жизнь, эта честная жизнь заключалась в моральной поддержке другой мафии. Если ты вытер свою задницу, ты поблагодарил эту толпу за предоставленную возможность. Кварталы, все еще страдающие от воздушных налетов, оставшихся со времен Второй мировой войны, теперь стали эпицентром воссоединения радикальных банд. Это, естественно, привело к новому мировому порядку, к которому Томни, казалось, был непреклонен и к которому Римус не имел никакого отношения. Весь свой первый день после возвращения он провел, выслушивая лекции о том, что он может и чего не может делать. Томни все еще умудрялся ходить на цыпочках вокруг реальной информации, например, о том, чем на самом деле сейчас занимаются парни – наркотиками, конечно. Прошли те времена, когда они просто зарабатывали деньги, делали ставки для букмекеров или увеличивали количество защитных рэкетов на Уайтчепел-лейн. Нет, они все перешли к чему-то большему и лучшему, связав свою судьбу с теми, кто гарантировал, что оно того стоит. При условии, что они сохранят верность и их не поймают. Римус уже видел явные доказательства того, что проблема наркотиков в этом районе только усугубилась – и его друзья вместе с этим – но было и насилие: на детей нападали в переулках только за то, что они разговаривали не с тем человеком, на улицах появлялось оружие, все больше и больше войн за территорию вспыхивало среди меньших групп. Это было далеко от того, каким был Энд, когда он ушел год назад, и Томни убедился, что он это знал. — Ты хочешь остаться? Тогда ты будешь делать то, что я, блять, тебе скажу, — сказал он, не оставляя возможности для споров. — Если ты хочешь быть рядом, ты можешь остаться с Тоней. Иди с ней, когда она выйдет – это даст Винту и Доссу хотя бы передышку. Римус мгновенно поник при мысли о том, чтобы провести еще одни каникулы взаперти в квартире. Дело было не в том, что он будет играть роль компаньона, а в том, что было лето, и он хотел выйти и управлять городом со своими мальчиками, даже если жара наверняка убила бы их. Однако единственная проблема заключалась в том, что никто из них больше не был мальчиком. — Ты понимаешь? — Рявкнул Томни, когда Римус не ответил. — Это больше не игра. — Никогда не думал, что это игра, — защищаясь, бросил Римус. Глаза Томни сузились, прежде чем его плечи опустились, и он с улыбкой покачал головой. — Ты знаешь, что я люблю тебя, Лу. — Томни встал со своего кресла и заключил Римуса в объятия. Он обнял его в ответ, чувствуя боль в груди, которая была там с прошлого Рождества, когда Томни погладил его по спине и заговорил в его волосы. — Просто не хочу, чтобы ты слишком увлекался. Веселье весельем, но жизнь важнее. То, что Римус снова застрял в квартире, заставило его задуматься о том, какой была жизнь Тони, когда его не было рядом. Должно быть, довольно одиноко сидеть взаперти, пока твой парень со своими друзьями торгуют чужим товаром, но Тоня занимала себя приготовлением пищи, чтением, прослушиванием музыки или уходом за крошечным садиком, который она разбила на балконе квартиры. Все растения выглядели вялыми и хрупкими в сильную жару, но Тоня внимательно следила за ними и поливала их, какими бы коричневыми они ни казались. — Ты должен позволить мне подстричь твои волосы, — настаивала Тоня по меньшей мере три раза в день. — Ты не можешь вернуться в школу, выглядя как дворняга с улицы. В конце концов он позволил ей, и она проделала хорошую работу, учитывая все обстоятельства. Было приятно убрать часть массы с задней части его потной шеи, хотя Томни был немного разочарован, что теперь было меньше "волос Лу", которые можно было взъерошить. Чтобы скоротать время, они с Тоней читали друг другу. С тех пор как он был здесь в последний раз, небольшая полка обосновалась в углу гостиной и теперь была переполнена книгами всех жанров. Большинство из них были собраны из подержанных рук в различных магазинах всякой всячины, и в них отсутствовали страницы, но Тоня, казалось, не возражала. Прирожденный рассказчик, она своим успокаивающим голосом читала ему вслух, время от времени вставляя отрывки по-французски и по-русски, просто чтобы держать его в напряжении. Сириусу бы это понравилось, он смог понять ее лучше, чем Римус, и, как и он, Тоня была романтиком. Она собрала бесчисленное количество романов, где главные герои ускакали на закат со своей настоящей любовью или трагически погибли, не достигнув вечного счастья. На самом деле это были не те книги, которые он любил ей читать. Вместо этого, когда она настаивала на том, чтобы он выпендривался, Римус всегда выбирал более меланхоличную историю: ту, которой он мог наслаждаться без необходимости произносить пространные признания в любви. Если его чтение было скучным, Тоня никогда этого не говорила, и когда Томни приходил домой, они по очереди читали ему, пока он не падал в обморок от дневной усталости, или курил, или напивался до отупения. Так проходили дни, и Римус обнаружил, что погружается в рутину. Это было почти похоже на Хокингс: проснуться, покурить, позавтракать, почитать или посмотреть телевизор, пообедать, может быть, поиграть в карты с Тоней и кем угодно, кто случайно оказался рядом в это время. Потом они курили еще немного, готовили ужин, снова ели, слушали альбом и снова начинали пить или курить. Тоня никогда не переставала накуриваться, и в конце концов ему пришло в голову, что он, вероятно, никогда не видел ее трезвой, но это было обычным делом. Единственное, что отличало ее от остальных мальчиков, – это ее привычки купаться. Как она терпела горячую ванну, когда на улице уже было так жарко, было выше его понимания. В первый раз, когда Тоня заперлась в ванной, Римусу потребовалось около двух часов, чтобы по-настоящему занервничать. Он начал мерить шагами гостиную, думая обо всех ужасных вещах, которые могут случиться с кем-то, под кайфом в ванной. Что, если бы она потеряла сознание в ванне? Или упала и ударилась головой о край раковины? Не в силах переварить мысль о том, чтобы сказать Томни, что он позволил его девушке случайно утопиться, Римус колотил в дверь ванной, пока Тоня не открыла ее, завернутая только в полотенце. — Господи Иисусе, что? — Потребовала она, держась за голову. Римус отступил от двери на несколько шагов. — Думал, ты утонула. Тоня моргнула, глядя на него, а затем расхохоталась, чуть не уронив полотенце. — Ох, милый. Так появился стук, который был идеей Тони – система, позволяющая ему не прерывать или иным образом сходить с ума от беспокойства. Время от времени, когда Римус начинал нервничать, он стучал в дверь ванной, и Тоня отвечала одним из двух способов: два стука означали "я в порядке" и один "мне нужна помощь". Отсутствие стука означало "я мертва, похорони меня с белыми розами", о чем Римусу пришлось беспокоиться только один раз после того, как Тоня погрузилась под воду и не услышала его. Однако в конце концов она появлялась, улыбаясь, с пылающей кожей, и они сидели вместе на диване в гостиной, слушая музыку, в то время как шум Энда доносился через открытые окна. В основном, в моменты, когда он оставался наедине с Тоней, мысли Римуса возвращались к его матери, и, поскольку они часто оставались наедине, Хоуп Люпин занимала значительное место в его мозгу в июле месяце. С какими цветами была похоронена Хоуп? Это должен был быть ее любимый цветок, который казался самым добрым. Но если десятилетний Римус когда-нибудь и спрашивал, что это, он уже давно забыл. Это было действительно забавно, как единственный человек, которого ты хотел забыть, оставался рядом. Может быть, это было чувство вины, которое не должно было принадлежать детям, но все равно принадлежало; чувство, которое будит тебя по ночам, выкрикивая вопросы, на которые никогда не будет ответов. Это звучало как песня. Грустная песня. В некоторые дни, когда они могли находиться вдали от кондиционера дольше пятнадцати минут, они выходили на улицу. Не очень далеко, в основном на местный рынок, чтобы поглазеть на витрины или купить продукты. Больше всего Тоня любила флористов, и именно во время одной из таких редких прогулок Римус узнал, что она всегда хотела открыть свой собственный цветочный магазин. — Розы, — сказала она, наклоняясь, чтобы понюхать букет желтых цветов. — Они мои любимые, особенно белые. Когда я была маленькой девочкой, я представляла, что у меня есть тележка, которую я катаю взад и вперед по улицам, торгуя своими белыми розами. — Значит, ты не хочешь просто быть похороненной в них? — Спросил Римус. — Ну, если бы я их продала, ты мог бы похоронить меня в моих собственных розах. Звучит довольно романтично, не правда ли? — Или нездорово. — Романтика всегда такова. — Но почему белые? Почему не красные? — Слишком традиционно. Белый – это цвет чистоты и свежести... Хороших вещей и новых начинаний. — Кокаин белый. — О да, ну, и кокаин тоже. Это было легкое существование, и притворство, будто проблемы Томни – это его проблемы, помогло Римусу забыть, что он провел почти год вне Лондона, где познакомился с новыми людьми и узнал о себе то, что, как он все еще не был полностью уверен, было к лучшему. Эти люди требовали от него того, чего никогда не было ни у кого в Ист-Энде. Они хотели знать не только его мысли, но и его чувства. Они хотели быть важными и все же каким-то образом все еще чувствовали, что иногда ссориться – это нормально. Это было самое странное чувство преданности, которое он когда-либо испытывал, и возвращение в Хокингс в сентябре должно было причинить боль, как ничто другое, но все же Римус оставался в противоречии. В противоречии, потому что независимо от того, как сильно он любил Томни и остальных, и независимо от того, как сильно он ненавидел возвращаться в поместье своего отца, он – втайне – с нетерпением ждал встречи со своими друзьями снова. Джеймс, Питер и девочки дали свои номера телефонов, чтобы поддерживать связь в летние месяцы, но Римус почти не был дома с тех пор, как вернулся в Лондон, а у Томни не было телефона. По-другому было только с Сириусом, который признал, что у него не будет много шансов позвонить. Вместо этого он дал Римусу адрес одного из мальчиков, работавших на кухне в поместье его семьи, которому можно было доверить передавать ему письма без ведома его матери. Римус тоже дал свой адрес, в основном из вежливости, но болтать по переписке было достаточно сложно: что ты вообще пишешь в письме? Единственной письменной корреспонденцией, которую Римус когда-либо получал, были официальные жалобы из его школ на его плохое поведение и письма с соболезнованиями после смерти Хоуп от людей, которых он едва знал. Он никогда не читал ни одного из них. Сириус мог бы, а потом он мог бы использовать эти чувства гнева и печали, чтобы написать песню; замученный артист. Используя пустые слова в качестве вдохновения, он превратил бы сочувствие или обвинения в свою собственную рапсодию разочарования, и любой, кто услышал бы ее, влюбился бы. Честно говоря, все это дело звучало утомительно.

★★★

Только в конце июля Римус наконец признался насчет Лили, и даже тогда он не мог заставить себя сказать, что солгал о том, что у него есть девушка, просто что они очень дружелюбно расстались после Рождества. Тоня, конечно, не поверила ни единому слову. — Итак, скажи мне еще раз, почему она тебя бросила? — Меня никто не бросал. — Верно, — кивнула Тоня. — Римуса Люпина не бросали. Это было взаимное решение. Вы просто хотели разных вещей. — Она говорила так, словно читала сценарий. Во-первых, было глупо лгать. Римусу не нравилась Лили – ну, нравилась, но только как подруга – Джеймсу нравилась Лили, и мысль о том, что он узнает, что он пытался выдать его детскую влюбленность за свою девушку, вызывала у него больше тошноты в животе, чем дешёвое вино Ли и Хеннесси вместе взятые. Это был секрет, который он был готов унести с собой в могилу, по крайней мере, в том, что касалось его друзей из Хокингса. — Но очень жаль, — продолжила Тоня, отбрасывая камень со своего пути носком сандалии. — Я бы хотела познакомиться с девушкой, которая смогла очаровать твое нежное сердце. — Сарказм – это болезнь, и мы все заражены, — сказал Римус, а затем: — Ты все равно знаешь, что она живет в Ливерпуле. — Ммм. — Она улыбалась. — Мы все еще друзья. — О, замечательно. Хорошо иметь друзей. Пока они шли, Римус поправил бумажный пакет с покупками в руках. В то утро Тоня решила, что испечет на ужин булку, а поскольку накануне у них закончились яйца и молоко, это означало, что нужно съездить на местный рынок. Римус не возражал – это позволило им обоим выбраться из дома, что было редкостью за последние пару недель, поскольку Томни становился все более параноидальным. Он никогда не говорил почему, но жалюзи в квартире всегда должны были быть закрыты, и, если вы не знали, что кто-то придет, и у него не было ключа, входную дверь никогда нельзя было открывать. Сначала Римус подумал, что это из-за наркотиков – по квартире было разбросано больше наркотиков и "артиллерии", чем когда-либо, хотя большая часть этого не предназначалась для людей, которые там жили, – но Томни был не единственным, кто впал в маниакальное состояние. Ли стал ходить повсюду с заряженным пистолетом, который Римус чуть не выронил из рук от шока после того, как обнаружил его в карманах куртки другого парня, когда искал зажигалку. Тоня кричала на него, пока он не вынес его из квартиры, и заставила всех пообещать, что оружие не будет так близко к дому. Конечно, все подчинялись Томни, но он согласился с пожеланиями своей девушки, и с тех пор никто не приносил с собой даже кухонного ножа вне времени приема пищи. Впоследствии Римус укорял себя за то, что был так шокирован из-за пистолета. Он должен был привыкнуть к этому – у Лайалла была потрясающая коллекция охотничьих ружей, а Римус даже сам стрелял из одного, когда ему было четырнадцать. У него никогда не было особого интереса к оружию или охоте, но после того, как он взломал замок отцовского сейфа, он взял ружье и отправился в лес за поместьем, чтобы пострелять по нескольким консервным банкам. Потребовался всего один выстрел, чтобы поставить себе синяк под глазом после того, как отдача ударила его прямо в лицо, но он получил то, что хотел. В тот день Лайалл устроил ему самую страшную трепку за всю его жизнь. Римус, конечно, подстрекал его, думал, что Лайалл врежет ему в другой глаз, но ничего. Два дня спустя он отправился в другую школу, на этот раз в Кройдоне. Оружие и паранойя начали обретать смысл в тот вечер, когда он вышел на балкон покурить и заметил пару людей, стоящих на другой стороне улицы. Сначала он просто подумал, что они слоняются без дела – в конце концов, бывает много бродяг, – но потом они указали на квартиру, прямо там, где он стоял, и Римус почувствовал, как волоски на его руках и ногах встают дыбом. Было темно, и в районе Томни почти не было уличных фонарей, а это означало, что разглядеть их лица с такого расстояния было практически невозможно. Римус прокрался обратно внутрь и некоторое время наблюдал за ними сквозь щели в жалюзи, пока The Animals играли на проигрывателе, и в конце концов группа развернулась и зашаркала обратно по улице. Когда он рассказал о странной встрече Томни, ответом стал приказ курить внутри, держать двери запертыми и не выходить на улицу. Тоню, казалось, беспокоил повышенный уровень изоляции, но, кроме Томни и нескольких случайных знакомых, у нее не было других друзей в Восточном Лондоне, поэтому она держала рот на замке и курила все, что приносил домой Томни, чтобы занять себя. Почему ты не уходишь? Тоненький голосок эхом отдавался в голове Римуса. Возвращение в поместье было бы более разумной идеей, и Томни даже намекал на это несколько раз, но поскольку он должен был предположить, что семейная жизнь Римуса не была такой шикарной и солнечной, как должно было быть в наследственном поместье в Блэкхите, он никогда не подталкивал его к отъезду. — Ты просто беспокоишься о возвращении в школу, — говорил Томни, прислоняясь к плечу Римуса на диване. Он начал делать это чаще: от кресла с откидной спинкой отказывались в пользу того, чтобы они вдвоем устраивались на диване рядом друг с другом, обычно с Тоней, развалившейся у них на коленях, как кошка. Это случалось так часто, что Тоня стала называть себя Клеопатрой. Томни был ее Цезарем, а Римус – ее Марком Антонием. — Цезарь? — Сказал Томни. — Он римский парень, да? Король своей собственной империи – получил все статуи? Держу пари, он прожил целую жизнь. У Римуса не хватило духу сказать ему. Единственной хорошей вещью, вызвавшей широко распространенную паранойю, был телефон, который однажды бесцеремонно появился на кухне. У Римуса возникло мгновенное желание позвонить Джеймсу или одной из девочек, но он оставил их номера дома в своем школьном чемодане. Смирившись с тем, что нужно просто извиниться за отсутствие общения, когда он вернётся в Хокингс осенью, он проигнорировал очевидное пренебрежение и вместо этого погрузился в очередное чтение книги с Тоней, на этот раз читая с гораздо большим энтузиазмом. В любом случае было ясно, что Томни не позволит ему не вернуться в школу, и, если быть честным с самим собой, в конце концов все изменилось больше, чем он рассчитывал, когда представлял себе, как убегает из колледжа все эти месяцы назад. — Римус, иди взгляни на это! Повернувшись обратно к Тоне, Римус вышел из оцепенения. Она остановилась возле паба и уставилась на доску объявлений. — Мы договорились не отвлекаться, — сказал он, подходя к ней сзади. Листовка, на которую она уставилась, рекламировала живое выступление Эдди и Хот Родз, какой-то пабной группы из Эссекса. Тоня фыркнула. — Мы должны пойти посмотреть на это. Я скучаю по живой музыке, ничто с ней не сравнится. Римус, конечно, согласился с ней. Он провел лучшую половину лета, напевая мелодию песни Dick Very и the Headways "Rabbit Heart", но он не мог вспомнить все слова, а Тоня никогда о них не слышала. Они еще немного посмотрели на доску объявлений, рассматривая выгоревшие на солнце рекламные листовки и объявления о барахолках, прежде чем Римус толкнул ее локтем. — Давай, Томни сказал, что вернется до шести. Медленно кивнув, Тоня отошла от доски объявлений и повернулась, чтобы последовать за ним домой. В конце концов более многолюдные рыночные улицы уступили место их привычному району, дорогам, усеянным мусором, и знакомому запаху горящей смолы и резины. Это не шло Тоне, с ее длинными ресницами и еще более длинными ногами, и Римусу это напомнило о Рождестве. — Ты все еще думаешь о переезде? — Спросил он ее. Тоня пожала плечами, переплетая свою руку с его. — Не знаю, куда бы я поехала. — Знаешь, в Лондоне есть более приятные уголки. — О, я знаю, но Томни здесь, и не совсем легко удержаться на работе с дурной привычкой. Римус мог бы поморщиться от ее пресыщенного отношения. — Иногда ты поразительно осознанная. — Я стараюсь, — подмигнула она. Они свернули налево у местной забегаловки, и Римус чуть не остановился, чтобы зайти, но у них не хватило бы денег и на выпивку, и на продукты. — А как насчет Азии? — Спросил он. — Я думал, ты снова собираешься уехать? — Должны быть деньги на билет. — И Томни не дал бы их тебе? — Нет... Я думаю, он бы так и сделал, но он воспринял бы это как то, что я его бросаю. Он никогда бы не уехал из Лондона. На этот счет нечего было сказать, потому что она была права. Неважно, родился ли он в каком-нибудь захолустном шотландском городке, Томни был лондонским парнем до мозга костей. Вероятно, он там и умрет. Римус просто надеялся, что это будет в постели, в лучшей квартире, в зрелом возрасте. Около пятидесяти. — И я бы бросила его, — продолжила Тоня, глядя себе под ноги, пока они шли, —это часть путешествия. Ты встречаешь людей, они меняют тебя – ты меняешь их, а потом начинаешь все сначала в другом месте, с другими людьми. Это как принять душ: ополоснись и повтори процедуру, а затем через несколько дней встань и повтори снова. — Звучит как пустая трата воды. — Ты нахал. Они оба обменялись улыбками, когда завернули за угол переулка, который соединял их с улицей, где находилась квартира. Было еще светло, и так будет еще несколько часов, и дни, предшествовавшие этому моменту, были тихими. Возможно, это стало причиной, по которой они оба были расслабленными, и почему группа незнакомцев смогла следовать за ними всю дорогу от бакалейных лавок. — Эй! — Рявкнул сзади грубый голос. Тоня подпрыгнула, все еще держась за руку Римуса, и они оба обернулись, чтобы увидеть пять тел – мальчиков или мужчин, Римус не был уверен. Это было трудно сказать в месте, где детство так часто уносили обстоятельства. — Ты сучка Армстронга? — Спросил тот, что был впереди. У него был ирландский акцент, а глаза были злыми, но поразительно голубыми. Рукава его рубашки были оторваны на плечах, и, несмотря на жару, он был в темных тяжелых ботинках, как и все его друзья. Никто из парней не был намного выше Римуса, но каждый из них был крупнее, и они столпились в конце переулка, как будто были ростом в девять футов. — Я ничейная сучка, сука, — выплюнула Тоня. Лидер проигнорировал ее с болезненной улыбкой. — Он уклоняется. У меня для него сообщение. — Тогда передай ему сам! Римус перевел дыхание. Он все еще держал продукты, и рука Тони превратилась в тиски на его бицепсе. Несмотря на ее резкие возражения, он практически мог слышать ее прерывистое дыхание. Улица была прямо за ними, квартира находилась за углом. Вернулся ли Томни? Будет ли кто-нибудь поблизости? — Мы бы так и сделали, — сказал один из закадычных друзей, — только никто не может его найти. — Скользкий тип, — добавил другой. — Поэтому мы подумали, что вы могли бы передать сообщение, — сказал голубоглазый почти ласково. Римус почувствовал, как гравий скрипит под его ботинками, когда он медленно подталкивал Тоню к концу переулка. Группа продвигалась вперед, делая шаги все больше, как будто они не боялись спугнуть их. Что имело смысл. Они уже были напуганы. — Армстронг в долгу. И группа получит то, что ей причитается. — Теперь он был всего в нескольких футах, но Римус не мог двигаться быстрее, не разбегаясь, и он сомневался, что он или Тоня смогут обогнать их группу в поношенных кроссовках и пляжных сандалиях. — У нас ничего нет с собой, — сказал Римус. Мог ли он выбросить продукты? Сколько времени они могли бы потратить на упаковку яиц? — Нам нужно, чтобы ты только передал сообщение, — повторил голубоглазый. — ничего больше. Мы уйдем после того, как передадим его. — Что это за послание? — Спросил Римус, его внутренности превратились в лед. — Ты же не хотел знать, педик. Из группы послышались злобные смешки. Затем рука голубоглазого метнулась к ним, но Римус был быстрее. Он дернул Тоню назад за собой, роняя продукты на землю, звук разбившейся бутылки с молоком эхом отразился от стен переулка. — Не прикасайся к ней! Голубоглазый в шоке уставился на него, но Римус не стал ждать. Он оттолкнул Тоню от себя и повернулся, готовый закричать на нее, чтобы она убиралась – позвала кого-нибудь, кого угодно, – но у него не было шанса. Чья-то рука сжала его рубашку сзади, дернув его назад так резко, что ноги подкосились. Он упал на землю, на спину, ветер выбил из него дух, когда он уставился в кипящее небо. Мгновение спустя солнце заслонил опустившийся ему на голову ботинок, и за этим последовал тошнотворный хруст. Боль была мгновенной. Из-за этого Римус едва расслышал, как Тоня выкрикнула его имя. — Не стойте просто так, хватайте ее! Со смесью крика и бульканья – он захлебывался кровью, хлынувшей из носа, – Римус бросился на живот и попытался ухватиться за ближайшую пару ног. — ТОНЯ, БЕГИ! — Ах ты, маленький засранец! Снова боль: на этот раз от удара по ребрам. Еще один ботинок попал ему в спину, и когда началось избиение, Римусу ничего не оставалось, как свернуться калачиком, держа руки над головой, пока мальчики окружали его. Казалось, прошла целая вечность. Римус был уверен, что никогда больше не сможет ходить. Они сломали ему позвоночник, раздробили ребра – он даже больше не мог видеть. В его глазах была кровь. — Вот твое послание! — Томни следующий, если он не покажется! — Ты – ебаный пидор! Было бы лучше, если бы они его застрелили. Он почти подумал, что они это сделали, когда раздался резкий хлопок, и все они отскочили и разбежались. Римус не двигался: боялся, что они могут вернуться, но также и потому, что он не чувствовал своих рук и ног. Остальная часть его тела чувствовала себя так, словно его сбил поезд. Через несколько мгновений после того, как его избиение прекратилось, по гравию эхом разнеслись тяжелые шаги. Римус не мог разглядеть, кто это был. — Плохо дело, маленький засранец. Пара больших рук схватила его, и Римус, наконец, потерял сознание.

★★★

And, what’ll you do now, my blue-eyed son? And, what'll you do now, my darling young one? Проснувшись, Римус пожалел, что Винт направил пистолет не на него, а на стену переулка. По милости их горького Бога, Тоня умудрилась с криком врезаться в мужчину размером с грузовик по дороге домой, и именно он отпугнул напавших на них кровососов, стрелявших из 9-миллиметрового пистолета по переулку. Позже Римус подумает, как это было нелепо, потому что единственные слова, которые он когда-либо слышал от Винта вслух, были "плохо дело", но сейчас он был слишком занят, пытаясь оставаться совершенно неподвижным на кровати Томни. Даже малейшее движение заставляло все его тело кричать в агонии. В тот момент ему действительно не помешало бы волшебное целебное зелье. К счастью, там можно было найти много волшебных лекарств. Он провел почти полтора дня, измученный болью и наркотиками. Они дали ему пару таблеток Бензо, чтобы помочь ему проспать по-настоящему ужасные моменты, например, когда ему вправляли нос на место, хотя для этого потребовалось немного морфия. Когда он, наконец, пришел в себя настолько, чтобы говорить, он не получил никаких ответов от мальчиков, которые все смотрели на него с чувством вины и сочувствия. Все, кроме Томни, который вообще не хотел его видеть. — Он злится, — сказала Тоня со своего места в ногах кровати. Она курила, но ее руки так дрожали, что ей потребовалось несколько попыток, чтобы зажечь сигарету. — Знаешь, не я решил напасть на самого себя, — сказал Римус, прежде чем застонал. Каким-то чудом ни одна из его конечностей не была сломана, но он время от времени ерзал на кровати, чтобы не вспотеть, и его торс всегда протестующе кричал. — Не на тебя он злится. На себя. — Тоня затянулась сигаретой. — Он винит себя. Не думал, что было хорошо оставлять тебя у себя, но не мог заставить себя отослать тебя. Теперь он злится. Римус уставился в потолок. — Ну что ж. Это дерьмово. — Мгм. Тоня передала ему сигарету.

★★★

Римус моргнул, проснувшись от звука включенного кондиционера в гостиной. Это был звук, к которому он так и не привык, в отличие от храпа его соседей по комнате или случайного сонного ворчания лондонских мальчиков. Единственный свет в комнате шел из кухни, от лампы, горевшей в духовке, и просачивался желтым сквозь приоткрытую дверь спальни. Он знал, не глядя, что Тоня спит рядом с ним на кровати. Она почти не отходила от него, кроме как для того, чтобы сходить в ванную или приготовить еду, которую он отказывался есть. Глотать было больно. Дышать тоже было паршиво. По-настоящему он удивился, когда понял, что они были не одни. Томни сидел в изножье кровати в своем залатанном кресле с откидной спинкой, прижимая к груди пивную бутылку. Он смотрел в одну точку на стене, но его глаза насторожились, когда Римус пошевелился на кровати. — Где ты был все это время? — Голос Римуса был хриплым, но он не хотел просить воды на случай, если Томни уйдет за ней. — Прибирался. — Было очевидно, что он имел в виду не квартиру. — У тебя останется шрам. Томни указал пивной бутылкой на свой собственный нос, и Римус подавил желание представить его лицо. Тоня уже сказала, что у него два синяка под глазами, но, по крайней мере, неровный порез был чистым. — Тебе следовало стать психиатром, — сказал он. — Ты так хорош в том, чтобы заставить людей чувствовать себя лучше. Томни выдавил улыбку, но она быстро исчезла. — Это моя вина. — Хм. Вероятно. — Тебе не следует быть психиатром. — Не то слово. Наступило некоторое молчание, и Римус почувствовал, как его нервы напряглись. Молчание с Томни было ужасно одиноким. Он должен был нарушить его. — Все в порядке, ты же знаешь. Я не сержусь. Томни очень быстро сел. — Ну, так ты должен! Ты должен винить меня! Ты должен быть чертовски взбешен! — Не надо. Ты разбудишь Тоню. Томни взглянул на свою девушку и медленно откинулся на спинку стула. — Не-а. Она приняла несколько таблеток снотворного. Римус вздохнул, а затем поморщился, когда его грудь сжало. — Я хочу немного. — Я принесу тебе, но сначала мы поговорим. — ...Хорошо. Томни долго рассматривал свое пиво, затем: — Тебе пора домой. Римус сам чуть не сел. — Что? Нет. — Что ты имеешь в виду, блять, под "нет", Лу? Тебя избили в нескольких метрах отсюда. Они пришли на наш гребаный задний двор и попытались добраться до тебя и Тони, двух людей, о существовании которых они вообще не должны были знать! И ты говоришь "нет"? Что ж, я говорю нет. Ты должен идти. — Куда идти? Если бы Томни не поднял на него взгляд от пивной бутылки, Римус мог бы подумать, что у него был шанс продолжить эту бессмыслицу, но он сделал это, и он знал, что попался. — В Гринвич, — резко ответил Томни. — В Блэкхит. К твоему ебаному отцу. Римус сжал в кулаке покрывало рядом с собой. — Нет. — Да. — Нет. — Да, черт возьми! — Томни хлопнул ладонью по подлокотнику кресла. — Ты уходишь! Во-первых, я не должен был позволять тебе возвращаться! Я был готов отпустить тебя прошлым летом, но ты настоял на том, чтобы остаться, как блять какая-то болезнь. Римус чуть не захныкал. — Тогда почему ты это сделал? Почему ты просто не отправил меня собирать вещи, Том? Томни горько усмехнулся. — Потому что я был гребаным идиотом, вот почему. Мне следовало вышвырнуть твою шикарную, притворяющуюся задницу на обочину. Отправить тебя обратно в тот шикарный дом, чтобы ты держался подальше. — Как давно ты знаешь? — Спросил Римус, его нижняя губа дрожала. — Я всегда знал. — О чем, черт возьми, ты говоришь? Томни выдохнул. — Дети появляются постоянно, в этом нет ничего особенного. Но дети, говорящие на идеальном королевском и без единой царапины? Нет, ты выглядел таким же уставшим от мира, как новорожденный котенок. Так что в этот раз, когда ты пошел домой, я попросил Досса последовать за тобой. Представьте себе мое удивление, когда он вернулся и рассказал мне, где был. Римус недоверчиво уставился на Томни. Досс был на пару лет старше самого Томни, но он всегда был дружелюбен. Как он мог смотреть на Римуса, зная, кто он на самом деле? Любой другой возненавидел бы его до глубины души, отправил бы могилу за то, что у него хватило наглости притвориться, что с ними поступили хотя бы немного жестоко. Римус мог бы, будь он на месте Досса. — Тогда кто еще знает? — Только Досс. Заставил его пообещать молчать. Римус откинул покрывало с кровати. — Тогда я ничего не понимаю. Почему ты позволил мне остаться, если ты все знал? Почему ты не отправил меня обратно с разбитой губой? Другие поступили бы еще хуже. — Другие уже. У тебя разбито лицо и сломано несколько ребер. — Тогда почему бы не избавить этих ублюдков от чертовых проблем? — Потому что я был незрелым и глупым! — Крикнул Томни. — Потому что я посмотрел на тебя и подумал: "Как забавно было бы испортить ребенка какого-то старого чудака. Сделать его грязными, как и все мы!" — Значит, все это было шуткой, — сказал Римус, издав горький смешок. — Чертовски хорошо, что так все и начиналось, не так ли? — А теперь? Томни резко отвернулся, стиснув зубы в горьком рычании. — А теперь, блять, как ты. Ты начал мне нравиться, и я хотел, чтобы ты был рядом. Тогда все было ради веселья, просто дурачились и были придурками. Но теперь все по-другому. Ты умный парень, Лу, умнее меня. Сделав большой глоток пива, Римус наблюдал, как дернулось адамово яблоко Томни. У него все еще была та же родинка на шее, и он смотрел на нее, пока Томни не опустил бутылку обратно. — Ты же знаешь, что здесь не все хорошо, — фыркнул Томни. — Честные люди теряют работу. Забастовки не принесли ничего, кроме того, что люди разозлились и устали. Они больше не могут прокормить свои семьи. Люди напуганы, и этот страх... Это дает таким группировкам, как Ирландцы, шанс схватиться за них, пока они не завладеют всем этим. И выигрывают только те, кто владеет несколькими. Бедняги вроде нас – мы просто выживаем. И даже не все из нас. — Что ты имеешь в виду? — Флэки мертв, Лу. Мускул на челюсти Римуса дернулся, и он посмотрел на себя, весь в синяках и ссадинах. Флэки было тринадцать, когда Римус видел его в последний раз. Слишком маленький для побоев. — Его..? — Нет, — тихо сказал Томни. — Началось как лихорадка, потом стало хуже. Намного хуже... Римусу потребовалось много времени, чтобы сказать что-нибудь еще, а когда он сказал, это был едва слышный шепот: — Когда? — В прошлом октябре. — Голос Томни был тихим, и Римусу не нужен был свет, чтобы понять, что его глаза были влажными. — Перед Рождеством? — Не хотел тебя беспокоить. Ты вернулся совсем ненадолго. Римус стиснул зубы, несмотря на боль, которую это вызвало у него в лице. — Ты все равно должен был сказать мне. — Может быть. Но это все равно ничего бы не дало. Пять дней гноился в собственной постели и вот так просто... Больше нет Флэки. — Ты все равно должен был мне сказать! — Я не хотел, ясно! — Томни прерывисто вздохнул, вцепившись руками в подлокотники кресла. — Я боялся, что, если скажу тебе что-то одно, остальное просто выльется наружу, пока я не смогу это остановить. Тогда дела были грязными! В одночасье все стало принадлежать Ирландцам. Никто не имел ни малейшего представления о том, что должно было произойти – даже Беррин съебал. Я изо всех сил старался оставаться на плаву понимаешь? Убедиться, что обо всех моих ребятах позаботились, но я все равно ничего не мог поделать, когда Флэки заболел. Его отец был нелегалом, не так ли? А его мама была вынуждена заботиться о шестерых детях – она не могла справиться еще и с больным. Так что это был я – я это видел. Я видел, как он умирал... И несмотря на все это, я понял, что я ничем не лучше любого другого никудышного человека. У меня ничего нет, кроме моих парней. И я не позволю, чтобы у меня отняли еще кого-то. Ни от лихорадки, ни от каких-то ублюдков из Пекхэма, которые думают, что я им всем должен. Кусочки мозаики начали вставать на свои места для Римуса. — Значит... вся работа..? Это просто твой способ "оставаться на плаву"? Томни с горечью кивнул. — Давай, будь моралистом. Но я сказал себе, что никогда больше не буду просто сидеть сложа руки и заниматься ерундой, не так ли? Мои мальчики заслуживали лучшего – я заслуживал лучшего. Так что да, я общаюсь с толпой, я делаю их грязную работу, но я рад этому. Это хорошие деньги, и у этого есть свои побочные преимущества. — Ты имеешь в виду наркотики. — Отгоняет демонов, — пробормотал Томни, под его глазами появились темно-фиолетовые мешки. — Но я должен был предвидеть, что это произойдет... В Восточном Лондоне нельзя получить работу, не задолжав кому-нибудь кучу денег. Ты просто был тем, кто влип, расплачиваясь за это... Мне очень жаль, Лу. Тебя никогда не следовало втягивать в это. Внезапно Римусу стало трудно дышать. Он увидел, что следующие слова Томни несутся к нему, как товарный поезд, и он был тем дураком, который не смог достаточно быстро сойти с рельсов. — Я могу помочь, — жалобно попытался он. — Я могу достать денег, чтобы тебе больше не нужно было этого делать. Или я мог бы попросить Джайлза... — Нет, Лу. Ты пойдешь домой. — Томни плотно сжал губы. — Ты поедешь домой, подлатаешься по-настоящему, а потом забудешь об этом месте. Мне никогда не следовало просить тебя помнить о нем. Римус покачал головой, чувствуя, как отчаяние нарастает в его груди, когда он сжал руки в кулаки. — Нет. — Да. — Я вернусь. Отошлешь меня подальше, и я просто буду продолжать возвращаться. — Сделаешь это, и я отошлю тебя с чем-то большим, чем просто разбитая губа. Римус почувствовал, как ногти впились в кожу его ладоней. — Не заставляй меня уходить. — Я должен, Лу. Ты вернешься в школу, а я разберусь с этим беспорядком, как смогу. Я рад, что никогда не рассказывал тебе об этом. Не хотел, чтобы ты смотрел на меня по-другому. — Я никогда не смог бы возненавидеть тебя, Том. — Я знаю. — Томни грустно улыбнулся. — Но я беспокоился не о ненависти. Не в силах больше смотреть на него, Римус повернулся к маленькому телу, спящему в кровати рядом с ним. Во сне она выглядела моложе, как та маленькая девочка, которой снились розы. — А что насчет Тони? — С ней все будет в порядке. Знаешь, она довольно жесткая. — Она назвала одного из парней, которые напали на нас, сукой. Томни невесело усмехнулся. — Похоже на неё. Откинув голову на подушку, Римус провел языком по зубам. Он все еще ощущал вкус крови из носа, застрявшей в горле, как бензин. — Так, когда же ты заставляешь меня уйти? — Завтра, — ответил Томни. — Воспользуйся телефоном, чтобы позвонить своему водителю. Я знаю, что он придет и заберет тебя недалеко от Олдгейта. — Прекрасно. Но я хочу кое-что взамен. — Что же богатый джентльмен попросит у бедняги? — Заткнись, — сказал Римус. — Я хочу звонок. Томни поднял бровь. — Ты можешь пользоваться телефоном, когда захочешь. — Не я – ты. Я хочу, чтобы ты звонил мне, пока я буду в школе. Я хочу знать, что ты все еще дышишь, тупой придурок. — Звучит как очень много денег за междугородний. — Я уверен, что ты можешь себе это позволить. Уголки рта Томни печально приподнялись. — Хорошо, Лу. — Хорошо, Том. После этого они оба снова погрузились в молчание. В конце концов Томни угостил его сигаретой, и они закурили вместе, прежде чем боль снова стала невыносимой и ему пришлось принять еще одну таблетку, чтобы избавиться от страданий на несколько часов. Прежде чем наркотик начал действовать, Римус изо всех сил попытался сосредоточиться на тишине комнаты – тишине и спокойствии, несмотря на боль. Ему пришло в голову, что, как и Сириус, он всегда ненавидел тишину, но та, которую он обнаружил в квартире, была не похожа на дом его детства. Если в поместье Люпинов было холодно и пусто, то в квартире Томни всегда было тепло и уютно. Какой бы тихой и спокойной она ни была, всегда было недвусмысленное обещание, что она снова будет шумной, наполненной всеми поэтическими звуками и красками жизни. В ту ночь ему приснился Хокингс, его зеленые лужайки и кирпичные стены. Он всегда видел школьные стены и ворота как нечто, предназначенное для того, чтобы запереть его – удержать от того, чего он действительно хотел, – но в этом сне кованое железо и камень казались защитой. Они не допускали ничего неприятного и сделали так, чтобы люди могли оставаться в месте, где цели и ожидания были ясными и справедливыми. Очевидно, что семейные узы были всего лишь иллюзией, призванной скрыть истинную важность выбора близких для себя. Путешествия были комфортными, потому что независимо от того, как долго они длились, вы всегда знали, что они когда-нибудь закончатся, и что этот конец будет справедливым. Музыка была волшебством, которое питало всех, а день и ночь были спутниками, а не врагами. Во сне все было прямолинейно. Не было ни отцов, ни матерей, ни смертей, ни потерь, только жизнь, друзья, истории и музыка. Стены, которые их удерживали, вдохновляли, и во сне он написал о них песню. Когда он пел, Сириус был рядом с ним, играя на гитаре, а все их друзья сидели вокруг них и плакали. Римус тоже плакал, но он не знал почему, чувствовал себя таким счастливым. Он не мог сказать, была ли это хорошая песня, но она была радостной, и он пел ее со всей любовью, на которую был способен, пока все остальные не узнали слова и не запели их ему в ответ. Как и многое другое, рассвет украл у него этот сон, и к тому времени, когда он проснулся на следующий день, он понятия не имел, что это значит.