The Cadence of Part-time poets

Eleanor Rigby, Picks up the rice in the church where a wedding has been, Lives in a dream; Waits at the window, Wearing the face that she keeps in a jar by the door, Who is it for? All the lonely people, Where do they all come from? All the lonely people, Where do they all belong? — “Eleanor Rigby“ The Beatles, 1966 Понедельник, 20 сентября 1976 — Итак... что думаешь? Римус опустил блокнот, подняв брови. — Мм? О, да. Это... хорошо. Эта часть, "луна, звезда, акустическая гитара", да, этот бит хорош... — Это полное говно. — Что? Нет. Нет... Ну... Может быть... Но не все. Пыхтя, Сириус раздраженно заиграл на гитаре, поджав ноги под себя на кровати. Римус сидел напротив него на полу, прислонившись спиной к краю кровати Джеймса, и листал тетрадь, которую Сириус держал при себе все лето. Как и было обещано в его письмах, он пытался писать, но большинство песен в итоге стали отражением того, как он чувствовал себя дома. Либо ужасно зло, либо очень мрачно, причем многие из них включали в себя поджог дома или высказывание его матери все, что он о ней думает. Однако не все было ужасно – некоторые тексты были многообещающими, и Римусу очень понравились строчки: Loving you is how it feels to be done dirty, Without you I was clear and now all I’ve got are all these worries; I never asked for none of it, But you were always generous, ‘Cause love and kind and worry are just so fucking effortless Любить тебя — это чувствовать себя грязным, Без тебя я был чист, и теперь все, что у меня есть, — это все эти заботы; Я никогда не просил ни о чем из этого, Но ты всегда был щедр, Потому что любовь, доброта и беспокойство — это так чертовски легко Это было похоже на настоящий рок-н-ролл или, по крайней мере, достаточно мелодраматично, чтобы отражать бунтарское настроение Сириуса. — Ты уже показывал Джеймсу? — Спросил он, переворачивая следующую страницу, которая была в основном просто каракулями из перечеркнутых строк. — Нет. Я хотел, чтобы ты первый увидел. — О-о? — Римус облизнул губы и выдавил смешок. — Почему? Потому что не имеет значения, что я думаю? Сириус очень быстро оторвал взгляд от гитары. — Нет. Потому что на тебя труднее произвести впечатление. Джеймс слишком милый. Даже если бы все это было дерьмом, он бы никогда так не сказал – но ты бы сказал. Это дает мне стимул стараться лучше. — О... — Римус внезапно нашел исписанную страницу очень интересной, уставившись на нее, чтобы избежать пристального взгляда Сириуса. — Кроме того, вряд ли когда-нибудь удастся заставить этого тупого идиота притормозить. Да будет тебе известно, что перед тем как ты вернулся в комнату, наш мистер Сохатый вылетел отсюда так быстро, что даже не высушил волосы. Выглядело так, словно его молнией долбануло. — То есть он вел себя как обычно? Сириус слегка покачал головой взад-вперед в нахальном раздумье. — В целом, да. Я должен любить его, нашего Сохатого. — Это худшее прозвище, — сказал Римус, вспоминая прошлые выходные, когда им чуть не пришлось разрезать голову оленя пополам кухонными ножницами, чтобы вытащить Джеймса. Теперь он висел на крючке в их ванной, выглядя явно потрепанным, и теперь у него не было не только рога, но и одного глаза. Несмотря на этот факт, Римусу все еще казалось, что за ним наблюдают каждый раз, когда он принимает душ или занимается другими делами, но Сириус настоял на том, чтобы оставить эту уродливую вещь в качестве своего рода ужасного трофея. — Означает ли это, что ты не против "Лунатика"? — Спросил Сириус. — Нет – никогда. Нет, если только ты не хочешь быть Стармэном. — Ну что ж– — Заткнись, забудь, что я что-то сказал. — С тобой не повеселишься, — беззаботно проворчал Сириус, прежде чем вернуться к своей гитаре. Римус улыбнулся про себя и перевернул другую страницу в блокноте. В нем было всего четыре строчки, как мимолетная мысль, которую Сириус записал на странице и тут же забыл. Couldn’t ring you, Couldn’t swing you; There’s too much distance, Haven’t found that path of least resistance Не смог позвонить тебе, Не смог отмахнуться от тебя; Слишком большое расстояние, Я не нашел этот путь наименьшего сопротивления Поскольку он был эгоистом, Римус сразу же подумал о Томни. Прошел почти месяц занятий в школе, и не было никаких попыток выполнить то обещание, которое они дали друг другу летом. Они однажды разговаривали, когда Римус лечился дома, но даже тогда ответы Томни были короткими и скучными по сравнению с тем мальчиком, которым он был раньше. Однако это не касалось Тони: на половине разговора она украла трубку у своего парня и каждый день разговаривала с Римусом. С тех пор не было ни слова несмотря на то, что Римус дважды проверил, есть ли у них номер телефона общежития, и заставил Томни поклясться позвонить, прежде чем позволить ему повесить трубку. Конечно, для Римуса было бы разумнее самому позвонить ему, но это было очень похоже на прыжок с большой высоты, и он был уверен, что предпочел бы еще раз упасть с пожарной лестницы Касл-Холла. К тому же он был возмущен: Томни был большим мальчиком – ему нужно было выполнять свои собственные обещания. Как и он сам. На самом деле он никогда не обещал писать в течение лета и даже не брал трубку, когда звонили Джеймс или Питер, но он брал на себя другие обязательства: например, однажды повозить Сириуса по Лондону и послушать пластинки Хоуп. И поскольку он не сделал ни того, ни другого... There’s too much distance, Haven’t found that path of least resistance... Слишком большое расстояние, Я не нашел этот путь наименьшего сопротивления... — Прости, что я так и не написал, — пробормотал Римус. Пальцы Сириуса остановились на струнах Rickenbacker`а: он репетировал песню Элтона Джона, которую Римус узнал только благодаря влечению Тони к этому яркому музыканту. — А? За что ты извиняешься? — Мне жаль, что я так и не ответил, — сказал Римус более твердо. — Ты написал много – очевидно, а я... — Но ты же написал, Лунатик. Римус поднял глаза. — Чего? Потянувшись за футляром для гитары, Сириус начал рыться в маленьком кармашке на крышке. Из-под бесчисленных нотных листов он вытащил маленький конверт, покрытый почтовыми марками и желтыми наклейками. Сириус вскрыл конверт и вытащил письмо, развернул его и прочистил горло. — "Сириусу: извини, что я мало что написал, лето было шумным" – "шумным", Лунатик, правда? — Не надо! — Римус рванул вперед и попытался выхватить письмо, но Сириус просто откатился назад на своей кровати, оставив гитару между ними, как Берлинскую стену. — Не будь таким грубым, Лунатик, я еще не закончил читать. Итак, на чем я остановился? Ах да. "Жаль слышать о собаке Реджа – если, конечно, ты уже избавился от нее. Хотя сад – хороший вариант, если только..." — Отдай мне! — Римус забрался на кровать вслед за ним, но Сириус был слишком быстр, соскользнув с ее края и подпрыгнув через всю комнату. — Здесь даже нет ничего смущающего! — Он настаивал. — И смотри, из-за тебя я снова потерял место, где остановился! Давай посмотрим... "ты слишком много пишешь, Блэк". Забавно слышать это от человека, который может проглотить "Войну и мир" за неделю. — Я даже никогда не читал "Войну и мир"! Никто в мире не читал! Сириус проигнорировал его. — "Тебе повезло, что ты не видел ни одного Pop's – сейчас там сплошное диско. Клянусь, если мне еще раз придется услышать "Shake Your Booty", я проткну ногой телевизор". Вскочив с кровати, Римус погнался за Сириусом, который взлетел над кроватью Питера, сохраняя между ними достаточное расстояние, чтобы он все еще мог размахивать письмом взад и вперед. — Почему ты хранил это в своем чертовом футляре для гитары? — Потребовал Римус, перегнувшись через кровать, чтобы ударить его. Сириус танцевал вне пределов досягаемости, ухмыляясь, как гиена. — Чтобы прочесть его тебе, конечно! Правда, я рассчитывал, что у меня будет шанс сделать это с другими ребятами, но я думаю, что аудитория из одного человека лучше, чем аудитория из никого – Ооо, думаешь, это может стать строчкой в песне, Лунатик? — Отвали! — Римус бросился на кровать в последний раз, заставив его грудь сжаться от боли, но Сириус только хихикнул и побежал вокруг нее, нырнув через кровать Джеймса и опрокинув кучу белья, которое Джеймс, очевидно, забыл убрать, прежде чем выбежать из комнаты. Поднявшись на ноги, Римус поднял одну из подушек, которые он сбросил с кровати Питера, и бросил ее в Сириуса с большей силой, чем, вероятно, было необходимо – к сожалению, не был особо метким. Подушка пролетела через спальню и врезалась в переднюю панель стереосистемы, заставив ее с грохотом упасть на тумбочку. Оба мальчика замерли, почти испугавшись, что она опрокинется набок от столкновения, но каким-то чудом стерео осталась в вертикальном положении, и мгновение спустя раздался слабый щелчок, когда кассета внутри ожила со слабым жужжанием. Well, Annie’s pretty neat, She always eats her meat; And Joe is awful strong, Bet your life he’s puttin’ us on; Oh lordy! Oh lordy! Римус не знал, куда себя деть. Он опустился на кровать Питера, уткнувшись лицом в одеяло, чтобы заглушить смех и сладостное облегчение, которое пришло вместе с ним. Письмо дошло до Сириуса, а он даже не упомянул об этом до сих пор, придурок. Но Сириус получил письмо – и он сохранил его. Он сохранил его, чтобы помучить Римуса позже – он готов был поспорить на это. Он надеялся на это. Когда Римус, наконец, насмеялся достаточно, чтобы снова поднять голову, он обнаружил Сириуса, склонившегося с другой стороны кровати, уголки его глаз прищурились от улыбки. I saw you watchin’ from the stairs, You’re everyone that ever cared; Oh, lordy! Oh, lordy! — Ты мог бы забрать его обратно, — сказал Сириус, протягивая письмо, — но ты этого не сделаешь. Римус одарил его долгим взглядом, стиснув зубы под измученной улыбкой. Этот чертов идиот. Тыльной стороной ладони он отбросил письмо и оттолкнулся от земли. — Хорошо, тогда оставь его себе. Сириус самодовольно отступил назад и аккуратно сложил письмо, вернулся на свою половину комнаты и аккуратно положил его в конверт. Римус наблюдал, внезапно пораженный тем, насколько затылок Сириуса был похож на затылок Тони. Они могли бы сойти за брата и сестру. У обоих были одинаковые черные волосы и пухлые губы – они были хорошенькими и знали это. Ты жалок. Римус глубоко вздохнул и вернулся к своей кровати, упал на нее и уставился в потолок. Сириус уже подтянулся обратно, положив Rickenbacker на колени, но он позволил остальной части песни играть. John, I’m only dancing, She turns me on; But I’m only dancing, She turns me on; But don’t get me wrong, I’m only dancing; Dancing, Won’t someone touch me? Touch me... — Эй, Лунатик? — Да? — Как думаешь, ты когда-нибудь напишешь собственные песни? По-настоящему? — Кто сказал, что я не пишу их прямо сейчас? — Ты пишешь? — ... Нет. Конечно, нет. Последовала короткая пауза. — Ну, если ты их когда-нибудь напишешь, я их спою. Римус уставился на потолок своей кровати. Он был рад, что Сириус не мог видеть его лица оттуда. Улыбка на его лице бы только раздула его эго десятикратно.

★★★

Пятница, 24 сентября 1976 Теперь, когда он больше не просыпался таким больным, Римус подумал, что нести сумку Лили было бы легче, но она словно носила с собой все учебники, которые у нее были, куда бы она ни пошла. Либо так, либо у нее была тайная коллекция кирпичей, которой она забыла поделиться, прежде чем передать сумку. — Напомни, как зовут того парня? — Спросил Римус Мэри, которая шла слева от него, в то время как Лили шла справа. Он каким-то образом нес их сумки вместе со своей после того, как девушки обманом заставили его подержать их, когда они исчезли в туалете, а потом просто не забрали их обратно. Очевидно, что их феминистская программа была всего лишь показательной активностью. — Джорджин Айрин, — вздохнула Мэри. — Ужасное имя. — Поэтому ты дала ему прозвище "Джиджи"? — Только потому, что я думала, что это разозлит Кару-Энн. Мэри произнесла имя своей мачехи с таким отвращением, что даже Лили скорчила кислую мину. Никто из них не мог винить ее, хотя Римус не был уверен, как бы он отреагировал, если бы Лайалл вернулся домой с женой всего на восемь лет старше его. К счастью, его отец был бесстрастным ублюдком, испытывавшим отвращение ко всему, кроме своей работы и своих собак. — Откуда мне было знать, что ей это понравится? Боже, все лето это было Джиджи то или Джиджи это. Я никогда больше не поеду в отпуск со своей семьей. — Но в Нью-Йорке было хорошо? — Спросила Лили. — Пит был в Нью-Йорке, — сказал Римус. — Я думала, он уехал во Флориду? — Мэри покачала головой, взмахнув зонтиком и чуть не выколов Римусу глаз. — Как скажешь. Город был чудесным, très éblouissante, и шоу были потрясающими. Я действительно могла представить себя живущей там – но крики. Клянусь, у меня никогда не будет детей. Я же говорила тебе, что они не взяли с собой няню, да? Так что всякий раз, когда папа и эта ведьма уходили куда-нибудь, мне приходилось играть роль няни! Почти уверена, что ребенка начало тошнить только потому, что ей показалось забавным видеть, как я корчусь! Я никогда не думала, что скажу это, но я рада, что застряла здесь, у черта на куличках. У меня хотя бы есть вы, ребята, и я далеко-далеко от Кары-Энн – я говорила вам, что она настаивает на том, чтобы ее называли полным именем? Просто Кара – это "совершенно неприемлемо". Лили взглянула на Римуса, как будто она уже привыкла к этим разговорам, но на самом деле Мэри было не остановить, как только она начала разглагольствовать. К счастью, у них был Джеймс, который сделал это за них. — Привет, ребята, — сказал Джеймс, приближаясь к ним по тротуару после того, как появился из-за квартала Галилей. Он слегка запыхался, как будто бежал, а его темные волосы и очки были намочены дождем. Лили раскрыла свой зонтик, чтобы он присоединился к ней, когда он трусцой остановился перед ними, и Джеймс благодарно улыбнулся, забирая его у нее, чтобы подержать. — Блэк не с тобой? — Спросил Римус, поправляя увесистую школьную сумку Лили на плече. — Нет. Слизнорту пришлось оставить его после уроков после того, как он положил сухой лед с сегодняшнего урока в бутылку с водой и оставил ее под лабораторным стулом Снейпа, пока она не взорвалась. Лили резко ахнула, и Джеймсу пришлось проглотить очевидную улыбку. — Я в этом не участвовал, честное слово, — настаивал он. — Но бомбануло будь здоров. — Я знала, что оставлять вас троих одних на химии в этом году было ошибкой. — Означает ли это, что ты заинтересована в переводе? — Нет, — высокомерно сказала Лили, — тогда мне пришлось бы отказаться от психологии. Вам с Севом просто придется научиться уживаться друг с другом. — Не то, чтобы это "наконец-то поговорили друг с другом" было не мило и все такое, — сказала Мэри, — но я умираю с голоду, так что не могли бы мы, пожалуйста, пойти поужинать? Репетиторство чуть не убило меня. — Вы, ребята, идите вперед, — сказал Римус, выныривая из-под зонта Мэри (она все равно никогда не держала его достаточно высоко, чтобы защитить его от дождя) и снимая сумки девочек со своего плеча. — Я встречусь с вами позже. Мне нужно раздобыть у Бьюкенен побольше струн. Я порвал одну сегодня утром. — Это все ваши с Сириусом занятия, — сказал Джеймс. Мэри внезапно просияла. — О! Вы двое уже пишете свои песни? Ты всегда можешь написать о... — Нет, мы не пишем, — безжалостно перебил Римус. По крайней мере, он не пишет. — Ну, поздоровайся с миссис Бьюкенен за нас, — сказала Лили, протягивая руку, чтобы забрать свою сумку. Джеймс легко перехватил ее. — Я возьму, — сказал он, забирая сумку с книгами и перекидывая ее через плечо. Лили позволила ему, прикусив губу и выглядя так, словно боролась с румянцем. — Видишь Лили? — Сказала Мэри, забирая у Римуса свою сумку. — Я же говорила тебе, что парни на что-то годятся. — Ухмыляясь, она протянула сумку Джеймсу. — Твое здоровье, Макдональд, — вздохнул Джеймс, послушно принимая сумку. С тремя сумками и зонтиком он был очень похож на человеческое вьючное животное. — Удачи, Поттер, — отсалютовал Римус, и Мэри дерзко подмигнула ему, когда Джеймс пренебрежительно отмахнулся. Однако он совсем не выглядел недовольным — Римус мог видеть сморщенные ямочки, выделяющиеся на его щеках. Он оставил своих друзей за пределами научного блока, развернулся и направился через кампус к зданию Беллчант. Дождь, который начался как обычная осенняя морось, быстро превратился в настоящий ливень, и к тому времени, как он добрался до здания музыкального искусства, он промок до нитки. Просунув голову в дверь классной комнаты, Римус обнаружил, что музыкальная комната пуста, а свет в офисе миссис Бьюкенен выключен. Он бы ушел, если бы не услышал грохот и довольно красочную череду ругательств, доносящихся из кладовки в самом конце. — Господь Ф. Шопен! Тьфу — Раздался еще один стук, на этот раз громче, а затем немного более подавленный: — Черт... Войдя внутрь, Римус подошел к кладовке, дверь которой была слегка приоткрыта, и постучал снаружи. — Э-э... миссис Бьюкенен? Шейла появилась в дверном проеме, распахнув дверь так быстро, что он чуть не опрокинулся на боковую часть партера. — Римус! О, мне очень жаль! — Миссис Бьюкенен подбежала к нему, одетая в синее платье с белыми цветами и пару красных резиновых сапог. На ней также была непромокаемая шляпа, но без куртки, из-за чего она выглядела довольно странно в помещении. — Ты просто немного напугал меня. Давай-ка я тебе помогу. — Все в порядке. — Выпрямившись, прежде чем Шейла успела слишком сильно извиниться или прикоснуться к нему, Римус встал и заглянул в кладовку, обнаружив там беспорядок из опрокинутых коробок и книг. Его учительница, казалось, уловила неловкость и быстро закрыла за собой дверь с коротким смешком. — О, не обращай внимания, я просто пыталась найти кое-что, но теперь я опаздываю. Мне придется отложить уборку на понедельник. Римус взглянул на часы на стене музыкальной комнаты. — Вы уезжаете на эти выходные? — Да, — вздохнула Шейла, слегка улыбнувшись, — мой поезд скоро отправляется, но я должна успеть на станцию вовремя, если только дождь не полностью испортил дороги. Она торопливо прошла мимо него, пересекая класс к своему подиуму, на котором стоял большой портфель, до краев набитый книгами и другими классными вещами. Ее плащ, такой же ярко-красный, как и ее ботинки, висел на табурете позади него. Часть ее волос выбилась из-под шляпы маленькими грязно-коричневыми прядями, которые падали ей на лицо. Из-за этого она должна была выглядеть такой же усталой и изможденной, как и любая другая учительница в конце долгой школьной недели, но Шейла оставалась такой же яркой, как летнее утро. Она всегда так выглядела: это ее глаза, которые были бы совершенно ничем не примечательными, обычного коричневого оттенка, если бы они всегда не улыбались вам так по-доброму. — Я могу чем-то помочь, Римус? Выйдя из своего короткого оцепенения, Римус пересек класс вслед за ней, не торопясь перепрыгивать через ступеньки, как он привык делать за последний год. — Я снова порвал струны, — неохотно сказал он. — Я знаю, что это уже вторые с начала семестра, но... — Ерунда, тебе просто нужно постараться не затягивать их так сильно, — отмахнулась Шейла. — Но это также означает, что ты тренировался, молодец! — Она немного напевала, прежде чем покинуть трибуну и пройти к дальней стене комнаты, где открыла один из своих шкафов и начала рыться в поисках подходящих струн для Fender. Римус терпеливо ждал, втирая кончик своих кед в пол, прежде чем понял, что он оставляет за собой пятно грязи. Он тут же остановился, не желая портить драгоценное пространство Шейлы. Проводя в нем почти каждый день, Римус, хотя обычно и уставал по утрам, по достоинству оценил музыкальную комнату. Как вечный парадокс, она была постоянно спокойным и беспокойным местом одновременно. Почти всегда были слышны какие-то стоны, стук или писк какого-то инструмента, но независимо от того, кто издавал шум или разыгрывал сцену, Шейла была столь же добра, сколько снисходительна. Римус помнил, как думал в первый день их занятий в том году, что ни один другой человек на всех Британских островах не смог бы справиться с этим уроком. Шейла была единственной, кто был достаточно терпелив и тверд, чтобы контролировать группу нарушителей спокойствия. Она слышала, как худшие ученики класса – включая Барти Крауча – говорили ей ужасные вещи во время плохого настроения, но независимо от того, насколько сильно они заслуживали хорошей порки за это, Шейла никогда не сердилась. У скромной учительницы музыки всегда был "еще один шанс", и когда этот шанс упускался, она любила своих учеников настолько, что давала им еще один. Это было почти завораживающе. — Вот, — сказала Шейла, закрывая дверцы шкафа. Она вернулась к нему и протянула сверток со струнами. — Вот, держи. Тебе нужна какая-нибудь помощь в их настройке? — Нет, все в порядке. Спасибо, — сказал Римус, забирая их и засовывая в свою сумку. Шейла посмотрела на него, прежде чем прищелкнуть языком. — Римус, ты промок, где твой плащ? — О. Забыл в общежитии. — Ты можешь простудиться. — Мне тепло, — сказал он, и, хотя это было правдой, он все еще чувствовал, как осенний холод пробегает по его спине. Шейла усмехнулась, прежде чем вернуться к своему подиуму, надевая ключи на запястье с помощью пружинистого шнура браслета. — Я думаю, что на самом деле нам довольно повезло в этом году. Когда я была здесь студенткой – около миллиона лет назад – всю осень шел дождь, а потом приходилось иметь дело со снегом, а потом с дождем и снегом. Это было почти невыносимо. Римус был ошеломлен. — Вы учились здесь? — Да, училась, — задумчиво произнесла Шейла, — и каким-то образом профессору Макгонагалл все же удалось убедить меня вернуться. Ты же знаешь, она тогда была моим профессором истории. — Моя мама училась в Хокингсе. — Слова вырвались автоматически, как это иногда случалось, когда он меньше всего ожидал что-либо сказать. Сколько месяцев прошло с тех пор, как он думал об этом в последний раз? Недостаточно. Не тогда, когда он все еще ловил себя на том, что лежит без сна ночью в их общежитии, задаваясь вопросом, принадлежала ли она к дому Ровена, как Лили и девочки, или сидела в том же классе – на том же месте. Зданию Беллчант было более ста лет, в нем была акустика начала века; она могла бы стоять прямо там, где стоял он, она могла бы– Лицо Римуса резко повернулось к пианино. Оно не могло быть тем же самым, но наблюдать за Сириусом, сидящим на скамейке, практически пускающим слюни на клавиши, но никогда не играющим, было все равно что пытаться вспомнить пианино своей матери. Так близко и все же не там. Внезапно почувствовав себя виноватым, хотя у него не было для этого никаких разумных причин, он снова посмотрел на свою учительницу. Его челюсти были сжаты так сильно, что он чувствовал боль в носу, который зажил несколько недель назад. Взгляд, который Шейла бросила на него, был задумчивым, не ее обычная широкая улыбка, а вместо этого что-то более застенчивое. — Я знаю, — сказала она. — На самом деле я знала твою маму. Хоуп Люпин. Конечно, когда я ее знала, она была Хоуп Хауэлл. Римус почувствовал, как у него пересохло во рту. — Вы знали? — Мгм. Мы даже учились на одном и том же году. Ее семья была из Кардиффа, точно, но мы обе ходили в Хокингс все наше детство. Мы здесь выросли. Из-за этого никто из нас не был очень близок с нашими родителями, но было приятно найти друг в друге семью. Римус протянул руку и обхватил пальцами ремешок своей сумки с книгами, сжимая ее в своей хватке. Казалось, он ждал, что Шейла разразится смехом типа: Шучу! Ты бы видел свое лицо! Но она продолжала улыбаться, ее брови были приподняты больше, чем обычно. — Вы знаете родителей многих учеников? — Выпалил он. Шейла слегка кивнула. — Некоторых. Нередко выпускники отправляют своих детей сюда. Этот колледж известен многими вещами, которые ты знаешь, а не только тем, что он сырой и холодный. — Шейла попыталась улыбнуться более успокаивающе, но Римус был слишком взволнован, чтобы ответить ей тем же. По иронии судьбы, ему пришлось проехать через всю страну, чтобы узнать о своей матери больше от незнакомых людей, чем у себя дома. — Прости, если я расстроила тебя, Римус, — сказала Шейла, умело прочитав его молчание. — Я не хотела ставить тебя в неловкое положение. Я подумала, что об этом будет трудно говорить, учитывая, что Хоуп ушла. — Значит, вы знаете, что она умерла... — Римус заставил себя сглотнуть. Настала очередь Шейлы замолчать. Наконец, она кивнула. — Да. Я получила приглашение на ее похороны, но... Я не смогла присутствовать из-за некоторых личных проблем. Мне очень жаль, Римус. Вас пригласили на похороны? Эта мысль ударила его в живот, но была почти смехотворной. До прихода в Хокингс он никогда даже не слышал о "Шейле Бьюкенен" — сколько незнакомых людей присутствовало на поминках его матери? Лайалл не отпустил его, заявив, что он слишком мал для таких вещей. Слишком расстроен. Плохо для общественного имиджа. Однако Шейла была приглашена. Об этой школьной подруге Хоуп никогда даже не упоминала. Почему? Почему она? Как получилось, что ты знала ее, а я нет? Ему нужна была сигарета. Или ударить по чему-нибудь. Вероятно, и то, и другое. Он мог бы ударить в барабаны в задней части зала или в тот ужасный гонг, в который Барти всегда играл на утренних занятиях, но это не возымело бы никакого эффекта. Они бы просто подняли шум. Ему хотелось что-нибудь сломать. Будучи учительницей почти столько же лет, сколько был жив Римус, Шейла читала его страдания, как открытую книгу, и, казалось, предпочла отвлечься, а не деэскалировать ситуацию. — Римус, — сказала она, быстро взглянув на свои часы, — ты не пройдешь со мной на минутку? Заставив себя отпустить стянутый ремень сумки, он сумел сдержанно кивнуть. Шейла не теряла времени даром. Захлопнув портфель и перекинув пальто через руку, она вывела его из музыкальной комнаты в холл. — Это прямо здесь, внизу, — успокаивающе сказала она, ведя его мимо музыкальных комнат №3 и №4. Как и во всем здании Беллчант, стены коридора были увешаны фотографиями. На некоторых были портреты известных композиторов – Баха, Бетховена, Дебюсси, Шуберта и даже любимого Шейлой Шопена, а в других рамках были фотографии класса, каждая из которых была помечена годом и заполнена коллажем из учеников- музыкантов, которые приходили и уходили из школы. Римус понял, что происходит, еще до того, как их с Шейлой туфли перестали скрипеть по кафелю. — Это та самая, — сказала учительница, глядя на рамку не менее трех футов в поперечнике. Золотая табличка под ним гласила: "Музыкальный класс мистера Дерри 13-го года обучения, 1954-55". Фотографии за стеклом были элегантно заключены в маленькие коробочки. Студенты улыбались ему в ответ обхватив губами трубы, ударяли молотками по огромным басовым барабанам, концентрировались, когда их застигали на середине песни на их скрипках. Большинство фотографий были бесцветными, но ни одна не выцвела. Даже униформа осталась почти такой же, только лица были другими. Однако одно было ему знакомым. — Это вы, — сказал Римус, указывая на фотографию в самом верхнем углу рамки. Шейла, на двадцать лет моложе той, рядом с которой он стоял сейчас, согнулась от смеха, держа скрипку под подбородком, а смычок упирался в плечо соседней девушки. На нагрудном кармане ее униформы красовался герб Бронте Хаус, а на макушке у нее был слишком большой бант. Римус готов был поспорить на все свои сигареты за год, что цвет банта был похож на яркие, эффектные узоры, которые Шейла носила, когда была учительницей. — Ага. Это я в тот год, когда окончила Хокингс, — промурлыкала она. — А это твоя мама. Римус прикусил нижнюю губу зубами. Шейла дотянулась своими длинными пальцами и коснулась нижней части своей фотографии, прямо под тем местом, где девушка сидела перед роялем. Инструмент был в основном вне кадра, но она была повернута на его скамейке, пойманная на смехе, совсем как молодая Шейла. Ее светлые волосы были убраны с лица красивыми локонами, а пальцы зависли над клавишами, едва касаясь их. Фотография могла быть постановочной, настолько счастливыми они выглядели. В последний раз, когда Римус видел светлые волосы Хоуп, они были разметаны по подушке на ее больничной койке. Ее голубые глаза – серые и прищуренные в озорстве на фотографии – были усталыми, с тяжелыми фиолетовыми мешками под ними, как синяки. Она была тихой, почти загнанной, а когда говорила, то не смеялась, а плакала. Он этого не сделал, но, вероятно, это было просто из-за хаоса, который царил в его голове. Часть его никогда не простила бы ее за то, что она сказала ему в тот день, за давление, которое она оставила на его плечах, но потом она ушла и умерла, и гнев все равно вырос как снежный ком. Иногда он жалел, что не задал ей больше вопросов, но в то время они пугали его. Она пугала его. — Римус, ты в порядке? — Тихо спросила Шейла. — Да. Да, я... — Осознав это, Римус хлопнул себя ладонью по щеке, и его пальцы стали влажными. Пристыженный, он провел все еще влажным рукавом рубашки по лицу и всхлипнул, кашляя, чтобы прочистить горло. — Я в порядке, — сказал он решительно, его голос слегка дрогнул. — Спасибо, Ше– миссис Бьюкенен. Я думаю, мне пора идти. Извините, если я отвлек вас от поездки. Шейла сложила обе руки перед собой на ручке портфеля. — Не извиняйся, любимый. В конце концов, это я тебя постоянно задерживаю. Римус кивнул и отвернулся. — О, и Римус, — позвала Шейла, заставив его обернуться так резко, что она подпрыгнула. — Если тебе когда-нибудь что-нибудь понадобится, — сказала она, опустив плечи, когда удивление покинуло ее, — я всегда здесь, чтобы поговорить. Я знаю, что иногда меня не бывает на выходных, но, если я тебе когда-нибудь понадоблюсь, ты можешь позвонить из офиса. У секретарш есть мой номер телефона. Он открыто уставился на нее. — Вы хотите, чтобы я звонил вам, пока вы не в школе? — Только если ты хочешь поговорить, — просто сказала она, снова тепло улыбнувшись. — Ты... Ну, я только хочу сказать, что, если ты когда-нибудь захочешь еще поговорить о Хоуп, я буду рада ответить на любые вопросы, которые смогу. Я знаю, что она очень любила тебя. Почти с горечью Римус прикоснулся языком к внутренней стороне щеки. — Хорошо. До свидания, миссис Бьюкенен. Б-будьте осторожны на дороге. — Прощай, Римус. Надеюсь, ты хорошо проведешь выходные. Развернувшись, он оставил ее там, перед фотографиями, а оглушительное эхо его скрипящих кроссовок преследовало его всю дорогу из здания. Дождь, конечно, уже прекратился, и солнце только проглядывало сквозь облака над ним. Римус уныло уставился на него, прикрыв глаза рукой. Он ненавидел дождь, всегда ненавидел, но, по крайней мере, если бы дождь все еще шел, тогда был бы шанс, что кто-то еще в Хокингсе чувствовал бы себя так же несчастно, как и он.