The Cadence of Part-time poets

Michelle, ma belle, Sont les mots qui vont très bien ensemble, Très bien ensemble; And I will say the only words I know that you’ll understand, My Michelle... — “Michelle” The Beatles, 1965 Дни после Рождества всегда, казалось, сливались воедино. Этот год не стал исключением. Всё в квартире вернулось к своему обычному распорядку, и все приходили и уходили, кроме него и Тони. Диван стал их одиноким островом, и они расположились на нем под пуховым одеялом Томни, чтобы согреться свежим утром и прохладными вечерами. Когда они не читали или не смотрели что-то по телевизору, они разговаривали. Побудив себя к телефонному разговору с Марлин, Римус рассказывал истории о своих школьных друзьях, в то время как Тоня положила голову ему на плечо и рассеянно наблюдала за вращением проигрывателя. Подобная близость, казалось, никогда не беспокоила его, это были страшные быстрые прикосновения, от которых по спине пробегали мурашки, но просто существовать в присутствии друг друга было успокаивающе. Вначале они в основном говорили о мелочах, например, о том, как это расстраивало, что трое из четырех принимали душ ночью, и как Мэри и Лотти придумали игру, пытаясь накрасить его ногти каждый раз, когда он не обращал внимания, – к которой Сириус также присоединился, повысив ставки, попытавшись сделать это, пока он спал. — Звучит так, будто ты их очень любишь, — пробормотала Тоня, осторожно поковыряв облупившийся лак на его левой руке, который ему еще предстояло смыть. — Я ведь только и делал, что жаловался на них, — указал Римус. — Это нормально – жаловаться на тех, кого мы любим. Ты бы слышал, как я ныла Доссу о Томни. — О, я знаю. Она игриво ущипнула его, и они немного побесились на диване, прежде чем, наконец, снова успокоиться. — Так что же произошло потом? — В конце концов спросила Тоня. — Что заставляет тебя чувствовать себя таким виноватым? Он вздохнул. — Это... сложно. — Сложно? — Мы поссорились. Сириусу не понравились новости о мне и Марлин или что-то в этом роде. Но я тоже был настоящим мудаком весь семестр. Тоня задумчиво напевала и нежно целовала костяшки его пальцев. — Что-то подсказывает мне, что Сириус одумается. И даже если он этого не сделает, я все равно буду любить тебя. Чувствуя тепло во всем теле, Римус прислонился щекой к ее макушке. — Ты не расскажешь мне больше о своей группе? — Спросила она. — Это не настоящая группа, мы все просто новички – за исключением Сириуса, конечно. Он как какой-нибудь вундеркинд-пианист. — Он настолько хорош? — Ну, честно говоря, я не слышал, как он играет. Ему это больше не нравится, что-то связанное с его мамой. — Римус посмотрел вниз на свои руки – на то, как она сжимала его пальцы. — Я не хотел совать нос не в свое дело. — Хм, может быть, ему просто нужен новый повод для игры, — рассуждала Тоня. — Кто говорит, что каждый должен быть Чайковским или Рахманиновым. Римус задумчиво наклонил голову. — Однажды я услышал по радио, что Билли Джоэл научился играть на пианино у своего отца, но потом он оставил всю классику ради рок-н-ролла. — Ну вот, может быть, он станет следующим "Пианистом". Кто бы не был доволен этим? Он знал, что Сириус предпочел бы быть "единственным", а не "следующим" кем угодно, но если бы он встретил Тоню, то, безусловно, воспринял бы это как комплимент. — Тон, что делает тебя счастливой? Вопрос, казалось, застал ее врасплох. Она перестала гладить его руку и неловко положила голову ему на плечо. Он не хотел ставить ее в неловкое положение, но, прежде чем он успел извиниться, Тоня прочистила горло и положила обе руки на его. — Ты делаешь меня счастливой, Римус, — просто сказала она. — Ты и все остальные. Это было похоже на оправдание – слишком простой ответ, – но, возможно, из-за эгоизма Римус не мог заставить себя поправить ее. — Ты тоже делаешь меня счастливым, — сказал он ей. С течением дней у них было больше подобных бесед, с более смешными историями и более расплывчатыми ответами. Большинство ночей они пили или накуривались, и Римус каждую ночь терял сознание, только чтобы, проснувшись, обнаружить, что кто-то из других укрыл его одеялом. По утрам, когда он мог стоять, не заставляя комнату кружиться, он помогал Тоне готовить завтрак: яйца всмятку с маленькими полосками тоста, которые нужно было макать в желтки. Он пережарил первые несколько тостов, но она просто очистила их от гари, посыпала солью и перцем, и они съели их, стоя бок о бок над плитой. Все казалось почти нормальным, и они могли бы сойти за обычную семью бездомных, если бы каждый второй разговор не состоял из перешептываний и тонких разговоров о перемещении "запаса" или встрече с тем или иным человеком. Римус никогда напрямую не участвовал в этих разговорах, но жилое пространство было небольшим, и любой разговор, произносимый даже на умеренной громкости, мог быть слышен из каждого уголка квартиры. В основном он притворялся, что не слышит этого, выходя из комнаты и отвечая "а?" или "хм?" каждый раз, когда кто-то из присутствующих спрашивал его мнение о чем-то. Он рано понял, что они проверяли его: они хотели знать, могут ли они доверять ему или он просто испугается и отступит. Томни никогда этого не делал. Томни протягивал руку и ласково трепал его по волосам или ударял кулаком по руке, что служило напоминанием о том, что он поступает правильно, игнорируя эти разговоры. Однако не все из этого было печальным или подозрительным – на самом деле большинство вещей приносили больше радости, чем среднестатистический лондонец испытывал за год. Они танцевали, и пели, и проигрывали друг другу в карты и всякий раз, когда кто-нибудь чувствовал усталость или вялость, они проглатывали таблетку или нюхали порошок, который снова позволял им чувствовать себя на вершине мира. Все были одинаковыми, хотя некоторые части из них выглядели по-другому. Немного сброшенный или набранный вес, недавно сколотый зуб, свежие шрамы. Одноглазый стал носить солнцезащитные очки в помещении, чтобы скрыть свой ленивый глаз, а Досс сделал новую татуировку в виде пары ласточек, которая выглядела намного лучше, чем шрамы от игры в кости на его предплечье. Было поразительно осознавать, что по сравнению со своими друзьями Римус тоже изменился. В то время как Тоня была более чем готова указать на то, как красиво выдвинулась его челюсть или что нос наконец-то подошел к его лицу, осознание того, что он перерос всех, кроме Досса, по росту, позабавило Томни и лишь слегка огорчило. — Должно быть, из-за волос, — сказал он. — Сколько дают тебе эти милые кудряшки, четыре дюйма как минимум? — Говоришь ты, — рассмеялся Римус, нанося удар по затылку Томни. — Я могла бы отрезать их, — сказала Тоня из-за кухонного стола. Она закинула обе ноги на край стула и красила ногти на ногах. — Вообще-то, вам обоим не помешало бы подстричься. Вот так они втроем оказались втиснутыми в крошечную ванную комнату квартиры. Тоня забралась в ванну, чтобы освободить место, и приказала им сесть на ее край спереди, пока она расстилает перед собой полотенце. Римус занял место на унитазе, в то время как Томни пошел первым, настояв, чтобы Тоня просто взяла машинку для экономии времени. — Извините, но я не хочу парня-бильярдный шар, — усмехнулась она, сбривая бока и вытирая верхнюю часть и горловину, пока волосы Томни не стали менее унылыми. — Твоя очередь, Лу, — сказал он, после того как она отряхнула волосы с его плеч. Тоня вытряхнула полотенце. — Пока ты здесь, тебе не мешало бы побриться, Томни. — Она хочет, чтобы я был лысым только в некоторых местах, — усмехнулся он, когда Римус сел на его место на краю ванны. — Ты ведь не стриг их, пока учился в школе, не так ли? — Спросила Тоня, проводя руками по волосам Римуса. Он покачал головой. — Нет. Не стригся с того лета. Он увидел ее улыбку в зеркале ванной, прежде чем ее отражение сменилось отражением Томни, который подмигнул ему, смачивая лицо и размазывая пену для бритья по щекам и подбородку. — Что ж, нам просто нужно привести тебя в порядок, — радостно сказала Тоня. Она набросила полотенце ему на плечи и заставила его откинуться в ванну, чтобы смочить волосы, прежде чем разделить их расчёской. После этого они погрузились в общее молчание, и единственными звуками были щелканье ножниц Тони и гудение радиатора в квартире. Тоня пробормотала, что им следовало включить стерео, но Римус был доволен. Как всегда, тишина в их квартире была единственной тишиной, которая приносила ему хоть какое-то утешение. Когда Томни закончил бриться, он провел влажным полотенцем по лицу, чтобы избавиться от остатков пены, и повернулся, прислонившись спиной к раковине. — Ты кое-где пропустила, Тон, — сказал он, подходя сзади. Тоня схватила Римуса за подбородок и наклонила его голову к себе. — Где? — Вот — Томни развернулся и шлепнул его по щеке, оставив после себя жирное пятно пены для бритья: — здесь. — Да пошел ты, — вздохнул Римус, вытирая щеку о его плечо. Томни фыркнул и схватил свою бритву, постукивая себя по колену. — Выглядишь немного потрёпанным, Лу. Тебя тоже следует привести в порядок. Давай, перекинь одну ногу через ванну. Подняв брови, Римус подождал, пока Тоня уберет ножницы, прежде чем сделать, как ему было сказано. Томни сделал то же самое, усевшись верхом на край ванны рядом с ним с чашкой пены в одной руке и бритвой в другой. Он наклонился вперед, протянув руки, и Римус внезапно очень остро осознал, насколько они были близки. — Ах, секунду... — Он резко отстранился только для того, чтобы стукнуться головой о живот Тони. — Эй, перестань ерзать, — предупредила она, — я здесь работаю. — Да, Лу, не двигайся. Не хочу тебя порезать. — Все в порядке, Том, я могу сделать это сам, — протараторил Римус. — Я сделаю это. Тоня не единственная полезная здесь, ты же знаешь. Римус снова дернулся, и большой палец Томни ткнул его в глаз. — Ооу, это был твой косяк. — Прекрати, черт возьми, корчиться там, — приказала Тоня, делая шаг вперед, пока Римус не почувствовал, как ее колени уперлись в его поясницу. Зажатый между ними, он втянул воздух, когда Томни придвинулся еще ближе и начал покрывать его щеки пеной для бритья. Бритва ощущалась прохладной на его коже, и каждое прикосновение отдавалось громом в ушах. С каждым штрихом он чувствовал себя все более незащищенным – как будто Томни снимал слои краски, чтобы обнаружить под ними ржавчину. — Оттяни губу вниз, я собираюсь убирать эти милые маленькие усики. Римус закатил глаза, и Томни ухмыльнулся, ущипнув его за подбородок, чтобы приподнять голову. — Ладно, думаю, я закончила, — объявила Тоня, отступая назад и аккуратно убирая волосы с плеч Римуса, чтобы не потревожить его. — Я оставлю вас двоих заканчивать, начну готовить ужин. И не смывай волосы прямо в канализацию, Томни. — Да, мэм. Воспользовавшись последним моментом, чтобы повозиться с новой стрижкой Римуса, Тоня отряхнулась и, выйдя из ванны, исчезла в коридоре. — Она привередлива, но у нее добрые намерения, я обещаю, — сказал Томни уголком рта. — Она должна быть привередливой, чтобы быть с тобой. Томни весело прищелкнул языком и наклонил голову Римуса, чтобы провести бритвой по впадинке на другой щеке. Римус наблюдал за ним, не в силах оторвать глаз от маленького шрама на его верхней губе. По большей части все, что он чувствовал, это запах пены для бритья, но так близко, что ему показалось, что он почти уловил запах табака Томни. — Знаешь, я умею бриться самостоятельно. Джайлз научил меня. — Ах, да? Думал, он просто твой водитель. — В основном, но Джайлз – много кто, — сказал Римус, и Томни приостановил бритье, чтобы дать ему выговориться. — Он жил в поместье с тех пор, как я был ребенком. Раньше я приносил ему сломанные игрушки, и он чинил их для меня. Он говорит, что я не слушал никого, кроме него, но это, вероятно, просто его самомнение. Однажды, когда мне было пять, он спас меня, когда я упал в пруд, который находится на западной окраине территории. — Римус вытянул руки, как будто мог нарисовать невидимую карту поместья в воздухе между ними, уклоняясь только тогда, когда понял, что говорит бессвязно. — Он, э-э... этим летом он хочет научить меня водить. — Неплохой парень. Не знаю, почему ты хочешь бросить его, чтобы тусоваться здесь. — Попробуй сказать людям, что твой единственный друг – это твой шофер. Томни криво улыбнулся и вытер бритву о полотенце. — Шучу. Я сам научился бриться, понимаешь? — Да? — Мгм. Мама пробовала однажды, но она никогда по-настоящему не интересовалась подобными вещами. Или не была хороша в этом. В любом случае, тогда у меня почти не было волос на подмышках, не говоря уже о лице. Римус облизнул губы. Томни никогда не говорил о своей маме, но он предполагал, что, поделившись частичками себя, он обязательно вытащит наружу несколько воспоминаний, которые обычно скрывал. — Когда ты видел ее в последний раз? Томни снова взял бритву и провел ею по челюсти Римуса. — Два... может быть, три года? Последнее, что я слышал, она жила в каком-то государственном жилом комплексе в Ньюхэме. Но все в порядке. Мы никогда не были близки. Я пошел своим собственным путем – и рад этому. Я никогда бы не смог узнать, что я могу сделать сам, если бы полагался на то, что другие сделают это за меня, понимаешь? В любом случае, а как насчет твоего отца? Где он был, когда водитель учил тебя бриться и запихивал тебе в горло зелень? — Он трудоголик. И настоящий мудак. Томни рассмеялся. — Все отцы бесполезны: богатые или бедные. — Я бы не хотел быть одним из них, — сказал Римус. — Пусть кто-нибудь другой испортит жизнь следующему поколению. — Слышу, слышу, старина Джон. Отложив бритву в сторону, Томни провел теплым полотенцем по лицу Римуса и еще раз схватил его за подбородок, поворачивая его так и этак, чтобы осмотреть его. — Идеально, — сказал он, как только отпустил, вставая и перекидывая ногу через бортик ванны. — Теперь девчонки наверняка будут набрасываться на тебя, когда ты вернешься в школу. О, я забыл – они уже это делают. Томни начал издавать неприятный звук поцелуев, и Римус без особого энтузиазма усмехнулся, стягивая полотенце с плеч и протягивая руку, чтобы почесать те места на шее, которые зудели от выбившихся волосков. — Уверен, что у тебя получилось бы лучше, чем у меня. Последовала пауза, а затем внезапно Томни резко обернулся, чтобы посмотреть на него, игриво прищурив глаза. — Эй, Тон! — Позвал он в холл. — Тооон! — ЧТО? Я мою посуду, болван! — Но я должен знать! Насколько симпатичный наш Римус? Раздался стук, и в дверях снова появилась Тоня. — Че... О чем ты говоришь? — Насколько красивый Лу? — О! — Она прижалась к дверному косяку, выглядя хитрой, как лиса. — Очень красивый. — Прекрати, — простонал Римус. — Но насколько симпатичный? — Томни ухмыльнулся. — Достаточно симпатичный, чтобы захотеть его съесть, — автоматически ответила Тоня, щелкнув зубами. Томни наклонился. — Ах, но достаточно ли он красивый, чтобы... поцеловать? Римус покачал головой, когда лицо Тони расплылось в усмешке: — О да! — Что ж, Лу, — пожал плечами Томни, — ты слышал леди. — Что... — начал Римус, но секунду спустя Томни налетел, схватив его за затылок и запечатлев великолепный влажный поцелуй прямо на его щеке. — Эй, отвали, ты, придурок! — Он закричал, но полсекунды спустя Тоня была с другой стороны от него – они оба душили его любовью. — О-боже-мой-Тон-пожалуйста! Они оба отстранились с громким "мва!", прежде чем разразиться смехом. — Прости, Лу, ничего не могу с собой поделать! — Томни хихикнул, слегка ущипнув себя за нос. — Ты такой милый, что мы просто не смогли устоять! — гордилась Тоня. — Вы такие непристойные! — Он зашипел, шлепая Томни полотенцем и разбрасывая волосы во все стороны. Визжа от смеха, Тоня выбежала из ванной, прежде чем он успел попасть, а Томни начал выплевывать волосы, быстро пятясь из комнаты вслед за ней. — Оох, для этого тебе лучше взять метлу. Вернусь через секунду! Они оставили его там одного, все еще пошатывающегося, и Римус встал с горящими ушами и щеками, все еще влажными от их поцелуев. Слишком нервничая, чтобы смотреть на собственное отражение, он облокотился на раковину и сделал глубокий вдох. Его ноги превратились в желе, как всегда, когда кто-нибудь пытался уделить ему слишком много внимания. В зеркале он мог видеть свои волосы и волосы Томни, собранные на дне ванны позади него – приглушенный каштановый цвет с примесью пепельно-золотистого. Внезапно из кухни донесся визг, затем голос Тони, высокий и приятный: — Томни, прекрати это, я пытаюсь убраться! — Прекрати! — Игриво крикнул Томни. — Я утоплю тебя в раковине! — Не сможешь: ты слишком маленькая. Прямо как маленькая мышка—что ты сможешь сделать? — Римус, спаси меня! — О нет, этот тощий любовничек тебе не поможет! Он слишком занят: понурил свою милую головку! Ха! — Отпусти меня, Томни! Ааа! Рииимус! Тихо улыбаясь про себя, Римус провел руками по волосам, прежде чем оттолкнуться от раковины и выбежать из ванной. — Не волнуйся Тон, я иду! Это была одна из хороших ночей.

★★★

Тоня любила танцевать. Не имело значения, кто был ее партнером или не был никто, она танцевала где угодно и когда угодно. Прошлым летом Римус наблюдал, как она шла вприпрыжку или покачиваясь возвращалась домой больше раз, чем просто шла, и однажды, когда они наткнулись на пару уличных музыкантов возле местного рынка, она отбросила покупки в сторону и танцевала и кружилась под их музыку, пока не упала в его объятия, головокружительная и сияющая, как солнце. Они разбили таким образом несколько яиц, но Римус никогда не возражал. На самом деле ему не нравилось танцевать – или, точнее, ему не нравилось быть смущенным. Он не был скоординирован, и у него не было уверенности, чтобы просто сделать это, но, как и любому другому его знакомому, Тоне было трудно сказать "нет". В те ночи, когда он не мог уснуть, а она не хотела, они засиживались допоздна и слушали ее пластинки. Когда они танцевали, они всегда делали это вместе, иногда они медленно раскачивались, обнимая друг друга, а иногда так яростно раскачивались, что они задыхались и смеялись посреди гостиной. Каждый вечер Римус танцевал, наполовину ожидая, что появится Томни и прикажет ему уйти: "хорошо, ты сказал несколько дней, так что брысь". Но он так и не сделал этого, и в конце концов его время все равно закончилось. — Это последняя ночь Римуса и это Новый год! Ты ведешь себя как придурок! — Тоня плюнула в Томни, когда он засунул руки в карманы куртки у входной двери. Ли, Досс, Йен и Винт стояли рядом, ожидая его, каждый из них выглядел сморщенным и немного застенчивым. — Ну же, Тон! Ты знаешь, мы бы предпочли остаться, — попытался Ли, но Тоня только схватила старую газету с обеденного стола и швырнула в него, позволив страницам разлететься повсюду. — ВЫ ВСЕ ПРИДУРКИ! — А ты сошла с ума, черт возьми! — Сказал Томни в защиту своих друзей. — Сколько именно ты уже приняла сегодня вечером? — Не твое гребаное дело! — Она закричала. — "Не мое дело"? Хочешь попробовать сказать это снова? Тоня кипела от злости, выглядя так, словно была готова взорваться прямо там, в прихожей, но, прежде чем она смогла, Римус потянул ее обратно за руку. — Тоня, все в порядке, — сказал он. Она не отстранилась, но ее взгляд в сторону Томни тоже ничуть не изменился. — Может быть, мне стоит остаться, — предложил Йен, делая шаг вперед, пока Ли не схватил его за руку и резко не покачал головой. — Нет, нам нужно идти, — вздохнул Томни. — Я встречу вас, ребята, снаружи. Остальные кивнули, и один за другим они вышли из прихожей и пошли по коридору, в холодную ночь. Римус отпустил руку Тони, когда Томни подошел к ней, и она скрестила их. — Ты сказал, что мы могли бы провести эту ночь вместе, — прошипела она. — Да, я сказал. Потом кое-что произошло. — Ты лжец. — Я не лгу. Ты слышала, как зазвонил телефон. — Тогда просто пошли нахуй того, кто бы ни был этим придурком! Это наша последняя ночь вместе! Томни вздохнул и потянулся пальцем к пряди ее волос, но Тоня отдернула ее. Поверх ее головы он жестоко ухмыльнулся Римусу. — Мы вернемся до полуночи. Достаточно времени для обратного отсчета. — Недостаточно, — прорычала Тоня. — Тогда нам просто придется обойтись "недостаточно". — Пошел ты, Томни. — Она резко повернулась и зашагала в гостиную. Тут же громкость проигрывателя увеличилась, и Томни безнадежно покачал головой. — Прости, Лу, — сказал он, подходя ближе к Римусу. — нам нужно идти. — Все в порядке, Том, не беспокойся об этом. — Но мы увидимся с тобой позже, ладно? — Абсолютно. Томни лениво ухмыльнулся и схватил его сзади за шею. — О, и не позволяй ей злиться. — Думаешь, ты оставишь меня разбираться со своими семейными проблемами, ленивый засранец? Томни усмехнулся и привлек его к себе, на краткий миг соприкоснувшись их лбами, прежде чем пробормотать "пока" и выскользнуть через парадную дверь. Римус запер ее за собой и тяжело вздохнул, прежде чем побрел в гостиную, где обнаружил Тоню, потягивающую из бутылки. — Они нам не нужны, — крикнула она. — Ты в любом случае лучший партнер по танцам! Она протянула руку, и Римус взял ее, позволяя ей раскачивать его по комнате в такт. Он был расстроен, что остальные ушли, но втайне также доволен тем, что проведёт это время именно так – пьяно счастливым и, возможно, слегка влюбленным. Как и в прошлом году, Queen стали фаворитами вечера, и они выкрикивали тексты песен с нового альбома до тех пор, пока у них не пересохло в горле и им не пришлось промочить его еще большим количеством выпивки. К финальной песне они просто раскачивались, усталые и запыхавшиеся, но не желали останавливаться. Let us cling together as the years go by, Oh my love, my love, In the quiet of the night; Let our candle always burn, Let us never lose the lessons we have learned... — Мне жаль, что наши друзья такие придурки, — пробормотала Тоня, положив голову ему на плечо, пока они раскачивались взад-вперед. — Я думаю, ты уже раз сто назвала их придурками, — усмехнулся Римус, слушая с закрытыми глазами. — Они этого заслуживают. — Ну, все окей. Мне здесь хорошо. Ты здесь. — Но это твоя последняя ночь. И это Новый год! — Она застонала в его плечо. — Будут и другие ночи, — заверил ее Римус. — Никогда такой как эта. — Тоня подняла голову. — У нас есть эта ночь только один раз. И затем она исчезнет навсегда. — А потом будет еще одна, верно? Новая и захватывающая и прочая чушь. — Может быть, та, где Томни менее придурошный. — Или больше, ты никогда не знаешь. Тоня легонько ткнула его в ключицу. — О? — Сказала она, прежде чем оттянуть воротник его рубашки, обнажив серебряную цепочку Сириуса и медиатор, который болтался на ее конце. Римус носил его все каникулы. Он был все таким же теплым, как в тот день, когда Сириус подарил его. — Это мило, — сказала Тоня, рассматривая его. Щеки Римуса горели. — Друг подарил его мне на Рождество... — Милый друг. — Когда песня закончилась, она взяла медиатор и поднесла его к его носу, легонько щелкнув им, ухмыляясь. — Вообще-то, это напомнило мне... Отстранившись, Тоня оставила его посреди гостиной и подбежала к своей маленькой книжной полке, роясь в ней. Через несколько секунд она вернулась, заложив руки за спину. — Та-Да! — Объявила она, вытащив из-за спины небольшой кожаный журнал и сунув его ему в руки. — Ты должен простить меня, подарок немного запоздал. — Мне больше не нужны подарки, — сказал Римус, пролистывая его. — Заткнись, в любом случае, это больше для меня. — Э-э. Как же? — Это для тебя, чтобы ты мог написать мне песню. Желудок Римуса мгновенно опустился на пол, и он поднял глаза. — Но я не– — Но ты мог бы! — Тоня бросилась вперед, схватила его за руку и указала на книгу. — Все, что требуется, – это несколько слов, а их у тебя более чем достаточно! Тебе нравится слушать музыку, не так ли? — Ну да, конечно. — И тебе нравится играть музыку, не так ли? — Да, но я– — И ты хорош в этом, так? — Да! — Тогда почему ты не можешь быть хорош в написании этого тоже?! — Потому что я – не он! — Рявкнул Римус. — Я не Сириус с какой-то большой мечтой, и я не мой отец с его ебанными деньгами! Я – просто я, и иногда этого недостаточно! Все, черт возьми, ожидают, что ты будешь тем, кем ты не являешься, а потом, когда они это поймут – тогда это каким-то образом будет твоей виной! Нахуй это! Он не хотел кричать, но это все равно вырвалось, и Тоня отпрянула. Римус мгновенно почувствовал прилив вины. — Я... — Он попытался отвернуться, но Тоня только притянула его назад, протянув руку, чтобы нежно убрать волосы с его лба. — О, Римус... — Она вздохнула, — Мне так жаль. Пристыженный, он опустил глаза. — Я просто... Я устал разочаровывать людей, Тон. — Ты никогда не смог бы разочаровать меня, дорогой. Никогда. — Я мог бы, если бы ты знала... Если бы ты знала то, что знает Томни. Ты бы расстроилась. Тоня огляделась, но они были одни. Конечно, они были одни. — Римус, я знаю, — прошептала она. — Я знаю о твоей семье и о твоей школе. Внезапно стало очень трудно глотать. — Ты знаешь? — Да. Томни сказал мне после твоего отъезда в августе. Я была готова драться с ним, когда он отослал тебя – я не могла представить, как тебе было бы лучше без нас, но он сказал мне и помог понять. Римус отступил от нее, совершенно потрясенный. Она последовала за ним с выражением беспокойства на лице, и ему пришлось поднять руку, чтобы удержать ее на расстоянии. — Тогда почему ты не злишься? — Потребовал он. — Я лгал тебе! Лгал всем! — Ты думаешь, меня это волнует? — Крикнула Тоня в ответ. — Мы все лжецы! Мы лжем каждый день, даже если это просто для того, чтобы спасти чувства тех, кого мы любим! — Не говори так, — взмолился он. — Не говори, что ты в него не влюблена. Плечи Тони поникли, как будто из нее вышел весь воздух. — Я этого не говорила, — печально сказала она. Римус протянул руку, чтобы потереть лицо. Это были неправильные слова, и теперь он расстроил и ее тоже. Он подошел к дивану, плюхнулся на его потертые подушки и спрятал лицо в ладонях. Секунду спустя Тоня развела их в стороны, стоя перед ним на коленях со своими печальными глазами. — Римус, я собираюсь тебе кое-что сказать, — снова прошептала она, — и мне нужно, чтобы ты мне поверил. — Что, если ты тоже лжешь? — Я обещаю, что это не так. Он медленно кивнул, и Тоня шмыгнула носом, прежде чем улыбнуться ему и обхватить обе его щеки ладонями. — Ты даже не встретил часть людей, которые будут любить тебя в этой жизни, Римус, и они – те люди – будут так поражены тобой. — Ты меня поражаешь. — И я люблю тебя за это. Но ты знаешь, дорогой, какими счастливыми мы бы не были, когда-нибудь мы будем еще счастливее... — Она прижала руку к центру его груди: — Я знаю, ты любишь музыку, я слышу ее в твоей душе – и я обещаю, что другие люди захотят послушать. Ты просто должен позволить им. Римус протянул руку, чтобы схватить ее за запястье. Он весь дрожал. — Что, если я не знаю слов? Тоня печально улыбнулась. — Ты узнаешь их, любимый. Ты узнаешь. Он встретился с ней взглядом, и она медленно прижалась лбом к его лбу, закрыв глаза. Они остались так на некоторое время, вцепившись друг в друга, как будто физическое прикосновение, могло решить любую проблему. Наконец, Тоня отстранилась, и он отпустил ее. У него защипало глаза – он почти плакал, но она просто вытерла ему лицо и встала. — Приведу себя в порядок, — сказала она, снова шмыгнув носом. — С тобой все будет в порядке? — Да, иди. Тоня улыбнулась и поцеловала его в висок, прежде чем обойти диван и исчезнуть в коридоре. Он смотрел ей вслед, откинувшись на подушки и уставившись в потолок. Ему потребовалось несколько минут, чтобы понять, что запись остановилась, и еще несколько, чтобы найти мотивацию встать и переключить ее. Делая это, он чуть не опрокинул бутылку дешевого скотча, которую они оставили рядом со стопкой альбомов. Римус передвинул бутылку, инстинктивно делая глоток, но в тот момент, когда кислый запах выпивки достиг его носа, он оторвал ее от губ. — Эй, Тоня, хочешь чаю? — Позвал он, проглатывая затхлый привкус во рту, когда опустил иглу на винил Рода Стюарта. — Нет, спасибо! Ты продолжай! Он остался у проигрывателя, почти очарованный вращающейся пластинкой. — Эй, Тон, что ты думаешь о Роде Стюарте? Ответа не последовало, и Римус повернулся обратно к ванной. — Эй, Тон! — Позвал он, легонько постукивая руками по стенам. — Род Стюарт больше любит софт-рок или попсу? Дверь ванной была приоткрыта, и в коридор лился желтый свет. Она легко распахивалась. — Потому что Сириус на самом деле поставил деньги на– Раздался резкий стук, когда Тоня случайно сбила с раковины держатель для зубных щеток, который разбился вдребезги на полу. Он напугал ее, и она выругалась под полотенцем, которое прижимала к лицу, пытаясь собрать осколки. — Осторожно, не наступи! — Выпалил Римус, мгновенно наклоняясь, чтобы собрать разбросанные осколки стекла. Сделав это, он заметил зеркало, установленное на унитазе в виде подноса, белую пудру, выложенную тонкими полосками, и крошечную газетную трубочку, лежащую рядом. Он слегка замер, прежде чем машинально собрать кусочки и, поднявшись на ноги, с еще одним стуком швырнуть их в раковину. Тоня печально наблюдала за ним, наполовину закрыв лицо, но на этот раз он не пропустил кровь. — Говорят, видеть красное там, где хочешь белое, – плохой знак, — пробормотал Римус, забирая у нее полотенце. Тоня позволила ему, держась пальцами за пустой воздух, когда он увидел размазанную под ее носом кровь. — Да... Ну, я всегда думала, что красный цвет мне идет, — сказала она, пытаясь рассмеяться, прежде чем схватить полотенце и вытереть лицо. — Все в порядке, она скоро остановиться. — Я могу что-нибудь сделать? — Не-а. — Она откинула голову назад и ущипнула себя за переносицу. — Вообще-то да, налей мне еще выпить? — Мы плакали в гостиной, куда еще пить? — О, ты плакал? — Ну и кто теперь ведет себя как придурок? Тоня отбросила полотенце и улыбнулась в зеркало. У нее на зубах была кровь, которую она вытерла языком. — Тогда чаю. Римус кивнул и отошел от двери, закусив губу. Он повернулся, чтобы уйти, прежде чем что-то внутри взяло верх, и он остановился прямо за маленькой полоской желтого света в ванной, чтобы посмотреть на нее. — Тоня, почему ты принимаешь так много наркотиков? Она посмотрела на него, красивое лицо все еще было испачкано ее собственной кровью, и вздохнула. — Полагаю, по той же причине, что и все остальные. Они помогают мне ненадолго забыться. — А что тут можно забыть? — Она была так красива, что он даже представить себе не мог, что захочет забыть ее. — Ох, любимый... — Тоня снова грустно улыбнулась, и у него защемило сердце. — Ты, по крайней мере... счастлива? Как и в прошлый раз, вопрос застал ее врасплох. — Что ты имеешь в виду, любимый? — Я имею в виду... ты в порядке? Она ответила не сразу, просто оглядела его с ног до головы, прежде чем трижды легонько постучать костяшками пальцев по фарфоровой раковине. Римус почувствовал, как у него перехватило дыхание, и она мягко кивнула, прошептав ему одними губами: "Я в порядке". Крепко сжимая дверную ручку ванной, Римус не мог придумать, что еще сказать. — Хорошо, Тон... — Он сделал шаг в сторону. — Римус, что делает тебя счастливым? — Внезапно спросила Тоня. Сделав паузу, он прикусил губу, затем: — Я расскажу тебе на следующее Рождество. Улыбка Тони стала шире, и она с легким смешком покачала головой. — Дерзкий. Прекрасно. Позови меня, когда чай будет готов.

★★★

В конце концов, он оставил ее там, убирать беспорядок, который существовал бы, даже если бы он этого не сделал, и заварил чай. Они были в гостиной ("Род Стюарт точно софт-рок") и когда их друзья наконец вернулись, всего за несколько минут до полуночи, Тоня каким-то образом нашла в себе силы приветствовать их с распростертыми объятиями. Никто не упоминал об резких взглядах или отчаянии, с которым они глотали свою выпивку и таблетки, и все было нормально. Настолько нормальные, насколько это вообще возможно. В такое бурное и неуверенное время, как 1976, было трудно найти хоть одного человека без зависимости, будь то наркотики, алкоголь, сигареты, футбол или порно. Каждый изо дня в день был должен какой-то привычной зависимости, и, возможно, именно поэтому Римус ничего не сказал. В конце концов, любовь была слепа. Много лет спустя, в ещё одном случайном радиоинтервью, когда он позволил Гидеону уговорить его и даже не вспомнил бы об этом, Римус вспомнит, что единственными вещами, которые можно было делать в семидесятых, были наркотики и музыка. У них не было навороченной электроники вроде видеокассет или бумбоксов, и прошли бы годы, прежде чем среднестатистический Джо стал бы носить с собой собственный мобильный телефон. Единственными футбольными матчами, которые показывали по телевизору, были чемпионаты или выделенный матч недели, и, если бы вы хотели посмотреть фильм, вам пришлось бы идти в кинотеатр и выкладывать пару фунтов только для того, чтобы посидеть в темноте несколько часов и забыть о том, что остальной мир вообще существует. Это было хорошо, но независимо от того, были ли вы бедны в Лондоне или богаты в Шотландии, ваши возможности были ограничены. В школе он сочинял музыку и играл её, и со временем у него получалось это по-настоящему хорошо. Все это в основном начиналось как шутка – просто еще один способ отвлечься или прогулять подготовку к A-Levels. Никто из них тогда не знал, что эта шутка останется с ними на всю оставшуюся жизнь, беспорядочно переплетаясь с отношениями, деньгами, славой и самоанализом. Все шло не так столько раз, сколько шло так, а люди приходили и уходили до тех пор, пока никто уже ничему не удивлялся. Конечно, некоторые вещи были предсказуемы, как, например, Джеймс и Лили, хотя у них тоже была припасена изрядная доля сюрпризов. Они должны были предвидеть надвигающуюся первую большую заваруху – их будет много, – но даже тогда они были молоды и глупы, и Питер вряд ли был единственным виновным. Марлин была менее шокирующей: к их последнему году учебы в школе стало ясно, что она никогда не собиралась ждать, пока кто-то просто вручит ей счастье. Лотти была более простой, но все равно храброй. Римусу потребовалось некоторое время, чтобы понять, насколько сильно он восхищался ею за это. И Мэри тоже неплохо справлялась, даже если ей потребовалось некоторое время, чтобы собрать все по кусочкам. А потом был Сириус. Сириус и его непоколебимая вера в то, что возможность пережить страдания была просто еще одним доказательством того, что ты жив. Римус никогда особо не верил в эту идею, но что он знал? Большую часть своей жизни он смотрел на все неправильно, с ног на голову или задом наперед. Он был похож на наполовину пустой стакан. Гитару без струн. Там, где другие видели солнечный свет, он видел дождь. И он чертовски ненавидел дождь. Это было довольно жалко, но в конце концов получилось несколько чертовски хороших песен. Радиоинтервью последовало после череды событий во время того эпизода, когда он просто плыл, используя то, что осталось от его таланта, чтобы сотрудничать с друзьями вроде Лонгботтомов и писать дешевые попсовые песенки для таких, как Гилдерой Локхарт. Он никогда не позволял студии ставить его имя ни на одну из них, даже несмотря на то, что Сириус в шутку говорил ему гордиться проделанной работой. Тогда они не были вместе, но разговаривали почти каждый день, виделись каждый день, и время от времени трахались на диване. Это было негласное правило, что кровать была под запретом, пока они не выяснили, что именно они делают. Только Римус не был уверен, что они когда-либо действительно понимали, что делают. В конце концов он бы пришел к выводу, что в музыке существует техника, очень похожая на это, называемый "Tempo Rubato". Она включала в себя ускорение или замедление традиционного темпа песни, чтобы вызвать новые ощущения, как прекрасное представление свободы, которое полностью зависело от музыканта. При неправильном выполнении техника может испортить прекрасную вещь, но при правильном – может предоставить полную свободу самому выразительному искусству, известному человеку. Это рубато можно было услышать, когда дирижер оркестра ненадолго замедлял ключевой момент в классическом произведении. Это был тот вздох в конце любовной баллады, когда казалось, что твое сердце разбивается вдребезги. Он был ответственен за каждый момент эмоций, испытываемых сознанием, способными слышать музыкальную ноту, исполняемую вслух. Tempo Rubato означает "украденное время". Это было название, которое люди дали этой концепции. Как и слово, время невозможно было уловить, поэтому люди сделали единственное, что могли. Они попытались бросить ему вызов. Они прибегали к хирургическим вмешательствам, чтобы исправить физические недостатки, которые появились с возрастом, и делали фотографии, чтобы помочь им вспомнить момент, который иначе был бы утрачен. Люди бросили вызов времени, дав ему название. Они называли прошлое "воспоминаниями", а будущее "тем, что еще впереди". Они назвали безнадежность "Rubato" и, поступая таким образом, создали себе иллюзию контроля над временем. По крайней мере, так он описывал это всякий раз, когда кто-то заботился об этом настолько, чтобы спросить. Но все же эта мысль утешала. Если бы кто-то мог ускорить или замедлить что-то столь непередаваемое, как музыка – как чистые эмоции, – тогда, возможно, время действительно было бы в их власти. Но все знали, что это невозможно. Не совсем. Будь то осознание или врожденное знание, ответ был ясен: время шло с людьми или без них. С фотографиями или без них. Так было всегда, и было легко оглядываться назад и отчаянно хотеть за это уцепиться. Даже естественно, потому что то, что было позади, было ясно – это уже было пережито. Людей пугала неизвестность впереди. В шестнадцать лет Римус никому не смог бы рассказать, что такое "Tempo Rubato", но он неосознанно испытывал это всю свою жизнь. Пребывание в школе ощущалось как традиционный, стремительный темп пьесы, и те несколько драгоценных моментов в квартире были его Rubato. Там он не мог играть или сочинять музыку, он мог только слушать и жить. Разговоры были без какой-либо реальной цели, дни сливались один с другим, а ночи казались бесконечными, но не безнадежными. Там было очень мало экшена или приключений, и именно это ему нравилось. Квартира была Rubato, такой он больше нигде не нашел бы. Были бы и другие, да, но ни одна из них не была такой же. Если бы он знал, тогда, возможно, он сделал бы больше снимков и меньше употреблял наркотиков, чтобы лучше запечатлеть их в памяти. Но в том то и дело, что воспоминания в данный момент – это вообще не воспоминания. Это даже не время. Это просто жизнь.