The Cadence of Part-time poets

Don’t let me down, Don’t let me down; Don’t let me down, Don’t let me down... — “Don’t Let Me Down” The Beatles, 1969 Шейлу любят. Римус всегда это знал. Она постоянно помогает тем, у кого проблемы, и принимает их, даже когда те выкрикивают непристойности прямо ей в лицо. Она добра, порой слишком добра... слишком терпелива. Но ее любят. И как бы сильно он ни ненавидел ее за то, что она сделала, Римус не мог не любить ее. Думаешь, она смогла бы полюбить меня даже спустя столько времени? — Ты не обязан идти, — сказал ему Сириус. — особенно если чувствуешь себя грустно. Мне грустно. Мне всегда грустно. Мне было грустно восемнадцать лет. И кто в этом виноват? Эта мысль пришла внезапно, навязчивая и мучительная. А не приходила она уже давно—возможно, из-за влияния Сириуса. Глупый Римус... Он-то думал, что это, должно быть, означает, что ему становится лучше. Тебе все равно! Прозвучало, как какая-то дурацкая детская песенка. Тебе все равно, тебе все равно, тебе все равноооооо! — Лунатик? Твоя вина, твоя вина! — Я увижусь с ней, Сириус. — ... Тогда ладно. Римус никогда раньше не бывал в учительской. Кирпичное здание, которое считалось закрытым для всех студентов, находилось сразу за Касл-холлом и могло похвастаться самой большой автостоянкой в кампусе, за исключением троллейбусного депо. Им пришлось перелезть через главные ворота, чтобы попасть внутрь, но для двух опытных проказников это оказалось легче легкого. Неудивительно, что Джеймс пошел за Питером. Римус понятия не имел, поможет ли это, а главное что Джеймс вообще собирался ему сказать, но сил спорить у него не было. Хочет Питер злиться на них — пусть злится, но Римус мог вынести разрушение только одних отношений за раз. Возможно, это эгоистично, но если Шейла правда вернулась, то он не собирался ждать. Сначала получит ответы на свои вопросы. — Черт... Блять! Римус опустил руки, услышав, как невидимки для волос с резким звоном исчезли в темноте замка. Он целую вечность с ним возился, но тот был тяжелым и не того типа—его было сложнее открыть, чем обычные защелки-тумблеры, разбросанные тут и там по кампусу. — Что, если мы просто постучим в ее окно? — Предложил Сириус, стоя позади Римуса и выглядя встревоженным. — Мы не знаем, какое именно окно. — Может, нам повезет? Римус измученно вздохнул. Даже если бы им удалось каким-то образом проникнуть внутрь, не было никакой гарантии, что они смогут определить, какая именно дверь принадлежит ей. Одно неверное движение, и они будут оставаться после уроков весь следующий месяц. — Мы можем подождать до понедельника, — сказал Сириус, положив руку ему на плечо. — Так ты будешь знать точно, что она будет... — Я не хочу ждать до понедельника, Сириус! Крик вырвался у него случайно, о чем Римус тут же пожалел. — Прости, — пробормотал он, вставая под жужжащий желтый свет входной лампы. — Прости... — Тебе не за что извиняться. — Сириус поднял руку и положил ладонь Римусу на шею. Прохладно, успокаивающе. — Ты можешь идти, — сказал он. — Я разберусь с этим сам. Не хочу, чтобы и ты тоже попался. — Ни в коем случае. Я с тобой, Лунатик. Всегда. Римус улыбнулся. Что бы я без тебя делал? В этот момент ворота, окружающие парковку у здания, громко загудели. Они начали откатываться назад, и мимо них проехал фургон, а свет его фар отразился от окон первого этажа, когда тот подъехал к бордюру, прижав их к дверному косяку. — Быстрее! — Прошипел Сириус, отшатываясь от дверей и практически толкая Римуса в заросли ближайших кустов. Если бы они замешкались хотя бы на секунду, их бы поймал курьер, который вкатывал в здание тяжелую тележку с бельем. — Мы, значит, должны сами стирать, а им доставляют вещи? — Резко прошептал Сириус. — Что за несправедливость? — Ш-ш-ш! — Прошипел Римус, толкая его локтем, чтобы он вел себя потише. К счастью, курьер, похоже, ничего не заметил. Проходя мимо их укрытия, он присвистнул, и на его поясе звякнула большая серебряная связка ключей. Это была прекрасная возможность, но, торопясь спрятаться, Римус запутался шнурками в кустах можжевельника у изгороди. — Сириус, дверь! — Застонал он, когда курьер втолкнул тележку внутрь и дверь за ним начала медленно закрываться. — Понял! — Сириус хмыкнул, оттолкнувшись от изгороди. В последнюю секунду он ухватился за край двери и просунул пальцы в щель. Выпутавшись из кустов, Римус присоединился к нему в дверном проеме. В волосах у него застряло несколько опавших листьев и веток, и Сириус с улыбкой смахнул их. — Ты пропустил одну, — сказал он, подбирая веточку с отворота его джемпера. Римус поймал его руку и поцеловал, стараясь унять дрожь в своей. Сириус только печально посмотрел на него. — Ты уверен, что хочешь этого, Луни? — Я никогда ни в чем не уверен, — пробормотал он, уткнувшись в костяшки пальцев, — но я устал ждать. После этого говорить было особо не о чем. Они вместе бесшумно проскользнули в здание. Время ужина уже прошло, но если только у каждого профессора Хокингса не вошло в привычку уходить в восемь часов по субботам, то они все еще подвергались высокому риску быть пойманными. К счастью, им не пришлось долго бесцельно бродить по зданию. Вестибюль был ярко освещен, а рядом со стеной из крошечных почтовых ящиков они нашли справочник, который, скорее всего, предназначался для доставки. Они просматривали список, пока не нашли ее: Ш. Бьюкенен, 3F9. — Итак... — Сириус развел руками, потягиваясь. — На лифте или по лестнице? Они поднялись по лестнице, сделанной из цемента и издающей ужасное эхо, и рисковали быть пойманными лишь один раз, когда профессор Бильшин вышел забрать свои документы. — Я бы с радостью прожил всю свою жизнь, не увидев старину Билла в халате, — пробормотал Сириус, когда они, наконец, оказались на третьем этаже. — Думаешь, он под ним голый? — Честно говоря, мне не очень хочется об этом думать, — пробормотал Римус, занятый разглядыванием золотых номеров дверей, пока они мчались по коридору. Сириусу пришлось практически вприпрыжку бежать за ним, но Римус едва обращал на это внимание. Он считал номера квартир: F4, F5, F6— Когда они уже приближались к углу коридора, Сириус схватил Римуса за полу пиджака и прижал к стене. — Осторожно! — Он зашипел. — Прямо по курсу. Они прижались к стене, и Римус выглянул из-за угла, чтобы найти того, кто доставлял белье из прачечной. Он стоял перед одной из квартир – 3F9. Ему следовало ожидать улыбки, когда она открыла дверь. Шейла всегда улыбалась. — О, Лайнус, здравствуйте. Заключительный раунд на этот вечер, да? — Да, мэм. Только приехали? — Около получаса назад. Он словно впервые услышал ее. Римус не знал, хотел он закричать ей в лицо, или чтобы она обняла его. Прекрати. Не будь такой доброй—я ненавижу тебя! Внешне она выглядела так же, как и всегда, и все же что-то изменилось. Из своего укрытия он заставил себя не обращать внимания на яркое фиолетовое платье, колготки в горошек, золотую заколку в виде бабочки в волосах. Он обнаружил лишь опустошение и усталость. Мешки под ее глазами потемнели, а едва заметные раньше полоски седины на висках стали более заметными. Казалось, что под своей яркой оболочкой она постарела лет на десять всего за несколько коротких недель. По-прежнему улыбаясь. — Извините, что беспокою Вас так поздно, миссис Бьюкенен, но я получил белье, которое Вы отправили перед уходом, — сказал курьер, начиная копаться в своей тележке. — Подумал, что Вам понадобится чистое постельное белье, когда Вы вернетесь. — Боже, это очень мило с Вашей стороны. — Она взяла постельное белье, а затем вручила ему небольшой сверток. — И, прежде чем Вы уйдете... Это для Вас. Решила, что Вам понравится. — Для меня? — Да, я копалась в старых коробках дома, пыталась навести порядок, понимаете? В любом случае, это просто книжка о наблюдении за птицами. Однажды Колину взбрело в голову, что он мог бы заняться этим в качестве хобби, но, боюсь, ни у кого из нас не хватило бы на это терпения. Подумала, что, может быть, Вы найдете этому лучшее применение? Лайнус развернул обертку, как ребенок на Рождество. Он смягчился, как только взглянул на обложку, и, наконец, снял кепку. — Это очень любезно с Вашей стороны, мэм. И... Соболезную Вашей утрате. Ваш муж был умным человеком, раз взял Вас в жены. Она положила руку ему на плечо, и Римус почувствовал, как его самого передернуло. — Спасибо, Лайнус. Вы очень добры. Мучительно было ждать, когда этот человек двинется дальше, и еще мучительнее было видеть, как она улыбается и машет ему рукой—прекрати, прекрати, прекрати! Твоя вина, твоя вина!—но тут Лайнус откатил свою тележку в сторону, и она, наконец, подняла взгляд. Он сразу понял, что она заметила их, по тому, как исчезла ее улыбка. Ну вот, с горечью подумал Римус, наконец-то ты меня заметила. — Лунатик...? Сириус легонько подталкивал его в спину, но Римус не мог видеть ничего, кроме нее. Он наблюдал, как она печально опустила взгляд на стопку постельного белья в своих руках и провела рукой по мягкому кружеву. Затем она кивнула и отошла от открытой двери, исчезая в своей комнате. Римус знал, что это было приглашение. И оно напугало его. — Я пойду, — пробормотал он, все еще глядя на открытую дверь квартиры. Сириус решительно кивнул и направился прямо к нему. — Ага, пойдем. Римус схватил его за руку. — Сириус, я—я люблю тебя, но... Думаю, я... Не имело значения, что он с трудом мог сформулировать связное предложение, Сириус, как всегда, читал его мысли. — Эй, — прошептал он, протягивая руку и касаясь щеки Римуса, — не беспокойся обо мне. У меня все равно есть другие планы. Пойду посмотрю, не хочет ли Бильшин составить мне компанию. Слышал, он готовит просто отвратительный чай. Римус издал звук, похожий на смех, который в конце стал грустным, и Сириус, лжец, крепко обнял его. — Я буду рядом, если понадоблюсь, Луни. Римус долго держал его в объятиях, наслаждаясь ощущением комфорта. Затем он встретился лицом к лицу со своими страхами. Скучать в этой квартире было невозможно: у двери стояла вешалка для верхней одежды, на которой висело не менее полудюжины узорчатых дождевиков. На стене висел портрет Дюка Эллингтона, а каждый дюйм пола был покрыт каким-нибудь милым ковриком. Повсюду громоздились стопки книг, ноты и пластинки – в основном джазовые – и фотографии в рамках, хотя Римус изо всех сил старался на них не смотреть. Вместо этого он уставился на коробки, которые были очевидным дополнением к комнате. На некоторых были надписи: "кухня", "ванная", "спальня"... "Вещи Колина". Издалека до него доносились звуки ее возни на кухне, и когда она вернулась, то несла две кружки с чаем. — Извини за беспорядок, — сказала она. — Решила, что ты захочешь выпить чаю, пока мы разговариваем. — Так ты правда хочешь поговорить? — А ты – нет, Римус? Он сердито посмотрел на нее, но она привыкла к таким вещам, как сердитые дети. Кротко улыбнувшись, она поставила кружки с чаем на кофейный столик, подложив под них книгу по теории музыки. Она указала на кресло на диване напротив себя, но Римус не доверял себе настолько, чтобы сесть. Лучше чувствовать себя некомфортно. Он собирался сказать много некомфортных вещей. — Не хочешь рассказать мне, как вы двое сюда попали? — Прокрались следом за парнем из прачечной. — Умно, — промурлыкала она, помешивая чай. — А куда подевался мистер Блэк? Надеюсь, он не доставит слишком много хлопот. — Я здесь не для того, чтобы говорить о Сириусе, — отрезал Римус. — Я здесь, чтобы поговорить о тебе. И обо мне. Потому что это взаимосвязанные вещи, не так ли? Это было жестоко, но она того заслуживала. Сделав медленный глоток, она проглотила чай и поставила чашку на стол. — Не хочешь присесть? — Нет. Она вздохнула. — Я понимаю, почему ты злишься. — Нет, не понимаешь. — Римус почувствовал, что его нижняя губа начинает дрожать. — Куда ты уезжала? — В Глазго. Там был наш дом. — Был...? Значит, ты вернулась, чтобы остаться навсегда? — Ммм, да. Я люблю Хокингс и люблю преподавать. Мне будет не хватать всего этого, если я решу не возвращаться. — Значит ли это, что твой муж... Она кивнула, крепко сложив руки на коленях. — Да, Колин скончался. В начале апреля мы отслужили по нему панихиду. Это было прекрасно, но мне нужно было немного времени. В Римусе вспыхнуло внезапное желание взорваться. Никто никогда не давал ему времени. — Я не хочу сочувствовать тебе, — тихо сказал он. — Я понимаю. — Я злюсь на тебя. — Я... понимаю. — Даже в ярости. Я ненавижу тебя. Есть так много вещей, которые я хочу сказать. Которые ты... Которые ты заслуживаешь! — Ты можешь сказать их. Я обещаю не сердиться. Он почти желал, чтобы это было так. Если бы она разозлилась, они могли бы обоснованно кричать друг на друга, быть равными. А так он все еще оставался просто сердитым ребенком. Твоя вина, твоя вина! — Римус, прости меня за все, что я... — ЗАТКНИСЬ! — Завопил он, борясь с желанием треснуть кулаком по ближайшей стопке книг. — Ты знала, что делала! Ты положила туда это фото, и тебе было все равно! Сколько, ты думала, времени мне потребуется, чтобы найти ее? Неделя? ГОД?! — Римус... — Тебе было все равно! — Повторил он. — Ты оставила это фото в надежде, что к тому времени, как я найду его, ты будешь уже далеко. Что я вырасту, и тебе больше не придется беспокоиться о том, чтобы брать на себя ответственность! Как в какой-то сраной больной фантазии! — Нет! Нет, никогда. — Ложь! Ты лгунья—на самом деле, ты хуже, чем лгунья! Потому что ты даже не смогла сказать мне правду! Ты... Ты такая же трусиха, как и она. Ты дала мне узнать, что ты моя гребаная крестная, а потом исчезла. Но ты—ты должна была быть лучше! Я верил в тебя! Когда его голос начал срываться, Шейла приоткрыла рот от боли. Она встала со стула и направилась к нему, но Римус только отступил, слишком боясь подпустить ее к себе. Она остановилась и прикрыла рот рукой, чтобы скрыть дрожь в голосе. — Римус, то, что я—я сделала с тобой... было неправильно. Ты не представляешь, как я сожалею. — Мне плевать, как ты сожалеешь! — Выругался он, теряя терпение, и хлопнул ладонями по спинке дивана, стоявшего перед ним. — Ты знаешь чертова доставщика прачечной лучше, чем меня! Но мне вроде как задолжали! Ты в долгу передо мной—все вы! Мне все равно, даже если бы ты была в гребаной Шотландии с больным мужем—я мог бы использовать тебя! Возможно, ты была бы мне не нужна—возможно, я бы тебя ненавидел, но, черт возьми, я мог бы тебя использовать. Ты моя крестная, защищать меня – твоя работа, а ты ее забросила! А теперь... Теперь люди жалеют меня... У меня есть все – дом, друзья, которые меня любят, – и все же меня жалеют, потому что люди, которые должны были безусловно любить меня, этого не делали. И это ТВОЯ ВИНА! — О, Римус... — Нет! Не смей говорить мне "о, Римус"! Просто скажи гребаную правду! Мне восемнадцать! Скажи мне, почему ты так поступила! Почему ты никогда не говорила мне, кто ты на самом деле—СКАЖИ МНЕ! Он снова был разбит вдребезги. Столкновение с ней было ужаснее, чем он мог себе представить, но теперь влипли они оба. Это было очевидно по тому, как Шейла закрыла лицо руками, пряча слезы, текущие по ее щекам. — Мне так жаль, — умоляла она снова и снова. — Мне так жаль—мне так жаль. То, что я сделала... Мне так жаль, Римус... — Скажи мне, — прохрипел он. — Разве я... Разве я был тебе не нужен? — Нет, — захныкала она, — нет, нет. Клянусь, Римус, ты был нужен мне с того самого момента, как я заключила тебя в свои объятия. Ты был таким драгоценным, и я любила Хоуп больше всего на свете. А потом, когда я увидела тебя в своем классе, то подумала, что, возможно... но ты... — Но что? — Ты не знал, кто я такая, Римус. Я была для тебя незнакомкой, и какое-то время я думала, что это к лучшему. У тебя была семья, и я уже пообещала твоему отцу, что ничего не скажу. — Хочешь сказать, что Тэд не хотел... — Нет. — Шейла печально покачала головой. — Не Тэд. Тэд—он... Боже, мы были так молоды. Хоуп, я – все мы. Просто молоды и глупы. Прости, Римус, но я не общалась с Тэдом уже много лет. Римус почувствовал, как у него екнуло сердце, но именно так он и предполагал. — Тогда Лайалл. Лицо Шейлы исказилось от ужасных рыданий, и она со стыдом опустила голову. — Да... это был Лайалл. Когда мы с Колином познакомились, то еще учились в колледже. Тогда он был таким гениальным, что мог сыграть все, что угодно. Но он не поступил на бюджет, а его семья была бедной. Поэтому, когда я сказала своим родителям, что мы собираемся пожениться, они отреклись от меня. — Какое это имеет отношение ко мне? — Прямое, — рыдала она. — Колин был начинающим музыкантом в Лондоне, а я была простой школьной учительницей. У нас не было денег, и, когда он заболел и больше не мог работать, мне пришлось остаться дома и ухаживать за ним. Я никогда не обижалась на это, никогда, но жизнь может быть жестокой, Римус. Мы тонули, и Колину было нужно больше, чем я могла ему дать. Я обратилась за помощью к твоим родителям, но Хоуп не захотела меня видеть. Она все еще была очень зла... Твоему отцу пришлось действовать за ее спиной, чтобы помочь нам, и в конце концов он согласился финансировать все лечение Колина в хосписе при условии, что я никогда больше не попытаюсь связаться ни с кем из вас. — ... Почему? — Он не мог придумать, что еще сказать. Он жалел, что не прислушался к своему внутреннему голосу и просто не убежал. — Потому что я знала о Тэде, а он хотел, чтобы ты стал Люпином. Он хотел сохранить жену и сына несмотря ни на что. Внезапно Римусу показалось, что он тоже тонет. Он не мог вдохнуть. Его мозг отказывался работать—я ненавижу его! Я ненавижу его! Я хочу, чтобы он умер. Эта мысль была невыносима. Он пошатнулся настолько, что ему пришлось ухватиться за одно из кресел, чтобы не упасть. Шейла тут же бросилась вперед, но Римус просто выставил руку. — Не надо, — прошипел он, прежде чем схватиться за ворот рубашки, чтобы успокоиться. Она вздрогнула, но не отстранилась. Больше она не пыталась к нему прикоснуться. — Римус, ты прав. Я трусиха, — сказала она со всей печалью тысячи одиноких ночей. — Я взяла деньги, которые предложил твой отец, и перевезла нас с Колином обратно в Глазго. Я сказала себе, что так будет лучше для всех. Хоуп бы поправилась, как и Колин, и вы бы выросли в любви. — Ты себя вообще слышишь? — Эхом отозвался он. — В любви? Нет, все, что ты делала, это скрывала от меня родного человека. Ты скрывала от меня себя. Шейла кивнула, не в силах это отрицать. — Мне очень жаль. — Этого недостаточно. Мир, возможно, несправедлив, но я заслуживаю лучшего. Поэтому я хочу знать. Я хочу знать, почему вы двое поссорились. Ты и Хоуп. Она уставилась на него, затем опустила глаза в пол. — Больше никаких секретов, — серьезно сказал он. — Если ты сейчас мне солжешь, я обязательно узнаю об этом и никогда тебя не прощу. Ни за что на свете. Прошло мгновение, и Римус внезапно пожалел, что вообще пошел без Сириуса. Было бы проще, если бы он был рядом и услышал все это. — Хорошо, я расскажу, — наконец произнесла Шейла. — Но сначала ты должен присесть. Он хотел отказаться, но не смог найти достаточно весомых аргументов, чтобы бросить их ей в лицо. Ему нужно было знать, и, как и она, он устал. — Мне нужно, чтобы ты понял, насколько больна была твоя мама, — начала Шейла, когда они оба тихо сели друг напротив друга. Она беспокойно вертела в руках чашку с чаем и часто поглядывала на фотографию мужчины, сидящего на каминной полке. Римусу не нужно было спрашивать, Колин это или нет. — Ситуация была неприятной для всех, Римус, не говоря уже о ребенке. — Мне все равно, что ты думала об этой "ситуации", я хочу знать, почему вы поссорились. Почему я ничего не знал о тебе, когда рос? Она вздохнула. — Потому что именно я сказала Лайаллу, что ей нужна помощь. — Ты? — Да, — мрачно ответила она, дрожащими пальцами убирая с лица несколько выбившихся волосков. — Хоуп, она... У нее случались такие срывы, что она просто кричала до хрипоты. Это началось примерно за год до твоего рождения. Иногда это было связано с Лайаллом, иногда – с Тэдом, иногда – вообще ни с чем. Она просто кричала, Римус... А потом родился ты, и на какое-то время она, казалось, пришла в норму. Она была так счастлива держать тебя на руках, почти никогда не отпускала. Мы думали, что все закончилось... — Хочешь сказать, что она была сумасшедшей? — Нет, не всегда. Большинство дней были чудесными, ты бы никогда не заметил разницы. Но потом родился ты, и она попросту зациклилась. Она никого к тебе не подпускала, даже Лайалла. Потом ее вспышки гнева усилились, и я... Ну, я сказала Лайаллу, что ему следует сводить ее к доктору ради ее же безопасности. Сначала они просто списали все на беременность и перепады настроения, на послеродовую депрессию. Позже, когда симптомы не исчезли, врачи стали называть это "тяжелой клинической депрессией". Конечно, это была чушь собачья... Никто на самом деле не знал, что это такое. Они просто пичкали ее лекарствами, надеясь, что это хоть как-то поможет. Когда этого не произошло, депрессия переросла в манию. Сначала я не хотела в это верить, но как я могла не верить? Только что она смеялась и говорила с тобой ясно, как божий день, а в следующий миг бросается вниз с чертовой лестницы—! Она на мгновение замолчала, сжимая чашку так сильно, что побелели костяшки пальцев. — Мне жаль... Я не это имела в виду. Просто... Мы волновались. Мы не хотели, чтобы она навредила себе, и почти всегда становилось хуже, когда был замешан ты. Я не хотела верить, что она действительно может причинить тебе вред, но однажды, во время одного из моих визитов, она укачивала тебя в детской. Я встала, чтобы приготовить нам чай, а когда вернулась, то она... Она пыталась задушить тебя в твоей кроватке. О, Римус... — Она покачала головой, выглядя измученной. — Это был первый раз, когда ее положили в больницу. Лайалл взял с меня клятву хранить тайну, он не хотел, чтобы они забирали тебя у нее. Но Хоуп обвинила меня в том, что я рассказала ему, а я даже не смогла возразить. Но она была сильно больна, Римус, клянусь. Он знал, что она говорит правду. Даже сейчас, в восемнадцать лет, Римус все еще помнил те недели, когда его мать уезжала "на каникулы". Она уезжала, и никто не мог сказать ему, зачем она его покидала, и всякий раз, когда возвращалась, она чувствовала себя... опустошенной, вроде как. Как будто ее там и не было вовсе. Она могла видеть его, слышать, но она не была той мамой, которую он знал. — Твоя мама заслуживала лучшего, чем эти врачи, — сказала ему Шейла. — Она была хорошей девушкой. И она любила тебя, она... Ей просто нужна была более квалифицированная помощь. — Тогда ты уже знала, что Тэд мой настоящий отец? — Не ври, не ври. — Она тебе сказала? Шейла покачала головой. — Я знала, что у них был роман и что она, вероятно, была влюблена в него, но, думаю, все изменилось, когда она узнала, что беременна. Она была очень напугана, Римус. — Настолько напугана, что не рассказала своей лучшей подруге правду? Она печально пожала плечами. — Она хотела, чтобы у ее ребенка был отец. — Нет, она хотела любить! Она постоянно меняла свое мнение. Я помню, как она ходила за ним по пятам, как потерявшийся щенок, и ей было все равно! — Ей было не все равно, я знаю это. Мы все просто эгоисты в любви. Он все еще был зол и не хотел, чтобы ее слова его задели, но они задели. Римус точно знал, что значит быть эгоистом. Его эгоизм с самого начала чуть не погубил их с Сириусом; это никогда ничего не решало. Когда он был влюблен, помогало только одно. Римус поднял голову. — Не знаю, смогу ли я когда-нибудь простить тебя, но я рад, что ты сказала правду. — Я тоже, — сказала она. — Ты такой храбрый, и я клянусь, Римус, что никогда больше не буду тебе лгать. Ты заслуживаешь лучшего, как заслуживала того твоя мама. И если бы ты позволил мне, я бы хотела присутствовать в твоей жизни. Даже если просто в роли твоей учительницы музыки. Итак, Римус Люпин оказался на перепутье. Он мог пойти направо и жить, не обремененный прошлым, которое его так возмущало, свободный от любых уз, наложенных так называемой семьей. Или он мог пойти налево и начать свой путь сквозь ядовитые джунгли боли, гнева и негодования, не зная, стоит ли оно того в конечном итоге. Это был выбор: пойти направо одному, или налево с ней. Это казалось почти простым решением для человека, который никогда не придавал большого значения ни одному взрослому, но она сказала, что хочет этого. И это все, на что можно надеяться. — Я не могу простить тебя за то, что ты сделала, — сказал он, — но я не хочу, чтобы ты уходила. Я хочу, чтобы ты была в моей жизни. Выражение лица Шейлы было как голубое небо после месяца дождей. — О, — всхлипнула она, — да, пожалуйста. Я бы очень этого хотела. — Второго шанса больше не будет. Я... Я не смогу сделать это снова. — Я знаю. Он кивнул, а затем заметил, что у него на щеке возник нервный тик. Протянув руку, он дотронулся пальцами до своего лица и почувствовал, что оно стало влажным. Его слегка испугало то, насколько долго он плакал и повлияли ли его слезы на ее решение. Эта мысль—именно она—прорвала плотину. Он зарыдал, оплакивая свою мать, но также и себя, и, пока он плакал, она подошла к нему и обняла. И он не оттолкнул ее. — Я люблю тебя, Римус, — прошептала она. — Я так люблю тебя. Они долго прижимались друг к другу, и все это время Римус вспоминал миссис Поттер и то, как он чувствовал себя в ее объятиях. Материнское прикосновение, нежная рука на лбу. Возможно, у Шейлы не было такой большой практики, но времени было полно. Время было всегда. Когда слезы перестали течь, Шейла отпустила его и присела на корточки у подножия кресла. — Ты в порядке, — сказала она ему, — с тобой все в порядке. Он кивнул, чувствуя себя использованным носовым платком, и большими пальцами она вытерла слезы с его щек, несколько раз всхлипнув. — Полагаю, это означает, что мы семья, — прохрипел он. — Похоже на то, — ответила она. — Я ничего о тебе не знаю, — признался Римус. — Я знаю, что ты любишь музыку и что у тебя сомнительный вкус в одежде, но... больше ничего. Она просияла, излучая всю свою искреннюю доброту. — Как насчет того, чтобы начать с чего-нибудь небольшого? — Например, с чего? — Например... Я ненавижу пастернак. Обожаю помидоры. А мой любимый цвет – оранжевый, как закат. Твоя очередь. — Я... Я люблю сладкое. — О да, я так и знала. — Да, и—хм, я не очень люблю грибы. Она высунула язык. — В любом случае, это всего лишь грибы. А твой любимый цвет? — Синий. — Какой именно синий? Римус задумался. Сириус, Сириус. — Как небо.

★★★

Он ждал его. Конечно, ждал. Милый идиот. Он заснул на скамейке в коридоре, прислонившись головой к кирпичной стене. Римус наклонился к нему, чтобы разбудить, и нежно сжал плечо Сириуса. — Нет, я не нарушаю комендантский час! — Это я. — Лунатик...? — Сириус вытер глаза. — Черт... Я не хотел засыпать. — Удивлен, что ты вообще смог уснуть, учитывая все мои крики. — Ты кричал? — Его голос звучал обеспокоенно. — Совсем немного. Сириус пристально посмотрел на него. Затем он поднял руки и нежно провел подушечками больших пальцев под глазами Римуса. — Ты плакал. — Да, — честно признался Римус. — Мне было грустно. — Тебе все еще грустно? — Немного. Но я рад, что поговорил с ней. — Наклонившись, Римус прижался губами к губам Сириуса, который поцеловал его в ответ. Их губы медленно разомкнулись, но вместо того, чтобы разъединиться, они просто растворились в крепком объятии. Сириус соскользнул со своей скамьи, чтобы они могли быть еще ближе, оседлал Римуса и крепко обнял его за шею. — Я горжусь тобой, — пробормотал он, когда плечи Римуса начали дрожать. Они так обнимали друг друга некоторое время, не заботясь о том, что кто-то может это увидеть. Но все равно было уже поздно, и когда Сириус, наконец, оторвался от Римуса, то у него не осталось ни слезинки. — Давай отведем тебя домой, — сказал Сириус, поднимая его за руку. — Тебе не помешает теплая успокаивающая ванна. — Прости, что тебе приходится вот так крутиться вокруг меня, — пробормотал Римус. — Не будь дураком. Мы заботимся друг о друге. Несмотря на поздний час, Джеймс ждал их в общежитии. Он оторвал взгляд от своего конспекта для экзамена и с надеждой улыбнулся, но у Римуса хватило сил только на то, чтобы рухнуть на кровать. — Где Пит? — Холодно спросил Сириус. Улыбка Джеймса исчезла. — Я думаю, ему нужно немного времени. Вы оба здорово напугали его, вывалив все вот так. — Мне жаль, что наши отношения так шокируют, но он сам решил сбежать. — Сириус, нам обязательно выяснять все сейчас? — Спросил Римус. Сириус взглянул на него и покачал головой. — Прости. В другом конце комнаты Джеймс сел на кровати. — Я не знал, что вы рассказали Мэри и Лотти. — Поттер, Лунатик попросил тишины. — Но вы должны были что-то сказать, тебе так не кажется? — Возразил Джеймс. — Да даже просто помочь ему немного лучше понять, вместо того, чтобы смеяться над ним. В смысле, я был шокирован, когда вы мне рассказали—не то чтобы у меня были проблемы с этим или что-то в этом роде... Но ты же не думал, что он не расстроится, узнав последним? Ты бы сам не расстроился? — Но это не имеет ко всему происходящему никакого отношения, — твердо сказал Сириус. — Не то чтобы мы специально все планировали. Мэри узнала случайно. Лотти догадалась сама. Мы не виноваты, что Пит такой тупой... — Не будь придурком, Бродяга! Крик был неожиданным, особенно для самого Джеймса. Сириус, видимо, не привыкший к такому, снял куртку и направился в туалет. Римус посмотрел ему вслед и вздохнул, думая о том, что ему действительно не помешало бы отоспаться целый месяц. — Я не хотел кричать, — сказал Джеймс, виновато листая учебник. — Я знаю, Сохатый. — Я просто волнуюсь. Я согласился на создание группы, чтобы мы могли оставаться вместе, но если все будет продолжаться вот так, то я не думаю, что мы продержимся долго. Сердце Римуса провалилось в пятки, как тяжелый камень. — Наверное, ты прав... — Вы не обязаны передо мной оправдываться, — крикнул Джеймс. — Но, может, вы хотя бы поговорите с ним? Ради меня? — Конечно, Сохатый. Джеймс с облегчением расправил плечи и снова улыбнулся ему. — Как у тебя дела с Бьюкенен? Разобрался с этим? — В основном. Я обещаю рассказать все позже. Он понимающе кивнул. — Хорошо, Лунатик. Стараясь не выглядеть смущенным, Римус скинул ботинки и последовал за Сириусом в ванную. Дверь оказалась незапертой, а когда он вошел, то обнаружил, что Сириус уже наполняет ванну, что-то мрачно бормоча себе под нос: — Ведет себя так, будто это с ним поступили несправедливо… крысеныш... — Сириус выпрямился, когда увидел его, и обернулся, приложив руку ко лбу. — Прости, — пробормотал он, — у тебя и так была дерьмовая ночь, теперь еще и я возмущаюсь. — Не такая уж и дерьмовая, — пожал плечами Римус, а затем указал на ванну. — Можно мне? — А? Да, я же для тебя набирал. — Останешься со мной? Сириуса не нужно было уговаривать. Он быстро разделся и залез в старую фарфоровую ванну, развернувшись, чтобы протянуть руку Римусу. — Давай. Сегодня я буду обнимать тебя. О да, пожалуйста. Римус ничуть не смутился. Сбросив одежду, он перекинул одну ногу через край ванны, следом вторую. Они с Сириусом знали друг друга насквозь, до самых костей, а то было в десять раз хуже, чем любая внешняя оболочка. Спиной он чувствовал шероховатые рубцы от ожогов, что покрывали грудь Сириуса. Те, как и обещали врачи, начали затягиваться, но процесс шёл медленно. Хорошо, что Римус обожал в нем все, даже самые грустные моменты. Вода в ванной была тёплой, но Сириус – куда теплее. Ноги Римуса торчали наружу почти наполовину, однако жаловаться он не собирался. Сириус обнимал его сзади, мягко целуя кожу вдоль линии роста волос. — Немного иронично, не так ли? — Пробормотал Римус. — Мм... — Поцелуй. Поцелуй. — Что именно? — Моя жизнь. Она похожа на ебучую драму, которую крутят по телеку днем. Не знаю, откуда берется вся эта чушь. — Так это пришло тебе в голову только сейчас? Римус улыбнулся, потянулся и поднес руку Сириуса к своим губам для поцелуя. — Знаешь, я не думаю, что смогу когда-нибудь жить без тебя. — Тебе и не придется. — Правда? Ты клянешься, что не уйдешь? — Никогда. Ты застрял со мной, Луни. Я как жвачка на подошве твоего ботинка. Красивая жвачка. Римус снова поцеловал его руку. — Пообещай, что мы помиримся с Питером. Я действительно хочу этого—чтобы мы все вместе жили в Лондоне. Сириус выдохнул, и Римус почувствовал, как у него защекотало в затылке. — Хорошо, хорошо. Если он согласится, то я тоже соглашусь... Конечно, я соглашусь. Не могу рисковать потерей Джеймса. Да и мне начинает нравиться упрямство Хвоста. Кто знает, может, однажды мы выиграем "Грэмми"? Римус усмехнулся, еще глубже погружаясь под воду, а Сириус наклонился над ним и ухмыльнулся. — Что? Думаешь, мы не справимся? — Если кто и может справиться, так это ты, Сириус. Сириус тихо хмыкнул и уткнулся лицом в изгиб шеи Римуса. — Только не в одиночку... Мне нужен мой Лунатик, так? В конце концов, ты наш талисман на удачу. Римус вздрогнул. — Как тебе это удается, Сириус Блэк? Заставлять меня чувствовать себя так хорошо, когда все, чего я хочу, – это чувствовать себя плохо? Сириус поднял голову и прошептал ему на ухо. — Магия.