when im with you, day and night.

; Ветер колышет измученную сухую ветку Терновника. В пыльном окне блеклыми следами отражаются неровные лучи уличных фонарей, а капли дождя смывают грязь с дорог. Минхен не оборачивается на прожигающий взгляд в свой затылок, а обладатель медовых, почти что сладких глаз, разлегся в старом потрепанном кресле, неприятно чавкая клубничной, до ужаса противной химозной жвачкой, вкус которой минхеновы губы знают наизусть. В груди до боли сжимается что-то горящее, а за окном усиливается дождь, тяжелыми каплями стуча по стеклу, отражая немой крик о помощи. Немой крик, который просил у Минхена протянуть его руку, приобнять за плечи, поцеловать в макушку, в яркую рыжую копну, что отдает листвой под ногами. Но Минхен не слышит крик и уходит, оставляя сквозняком гаражную дверь биться о стену.

всю ночь стерегли мы дыханье у ней… недвижно лежала она; в груди колебалась слабей и слабей последняя жизни волна.

старались чуть внятно мы все говорить, едва шевелились вокруг, как будто часть жизни своей уделить хотели, чтоб ожил наш друг.

Томас Гуд – У смертного одра.

‘ В рюкзаке у Донхека бьются друг об друга бутылки пива, а Джемин идет рядом и краснеет, как девчонка перед своим объектом симпатии, невинно и до кончиков ушей прям. Донхек лишь на это громко ржет, открывает пачку чипсов на ходу, пока они идут к другу домой, очевидно, напиваться и накуриваться. Рыжие волосы Донхека колышутся от осеннего ветра, а под модной “зипкой” из винтажного магазина гуляет холод, заставляя пирсинг пупка неприятно охлаждать нежную кожу живота. Джемин кому-то отвечает на звонок, грубо посылает и отключается, не давая собеседнику договорить, протягивает руку к пачке и берет разом в кулак чипсов, небрежно закидывая в рот, роняет пару картофелин на асфальт. — Ты гад, даже не оплатил половину! Отдай чипсы, — хмурится Донхек, ударив друга в плечо, на что блондин (ужасно желтый, не тонированный) лишь хмыкает, дожевывая чипсы. Донхек недовольно цокает и, на всякий случай, делает два шага вправо от Джемина, чтобы тот не забрал еще раз. Они идут размеренно, не обращая внимание на недовольных взрослых в выглаженных костюмах, причитающих о вызывающих образах молодежи, опошляющих улицы города. Одна бабушка все таки не выдерживает присутствия ребят, начинает громко ругаться на них, тыкать острием своей трости в чужую грудь, размахивать скрюченным от старости пальцем на них, – Донхек не выдерживает, и, останавливаясь напротив нее под обеспокоенный голос Джемина “Боже, пойдем отсюда, Донхек” выдает: — Бабуля, вам уже давно пора лежать в гробу, а не распространять свой старческий маразм и бескультурье на других, — и специально низко, в честь глубочайшего уважения, кланяется, прежде чем послать ее публично грубым матом, и уйти, выслушивая в спину ругательства всех окружающих их людей. Джемин лишь досадно качает головой, устремляясь за другом, что гордо идет в сторону квартирного дома Джено, того самого друга. Оставшийся путь они молчат об этом, обходя эту тему, благо, всего лишь пару кварталов идти нужно. Донхек протягивает пачку чипсов, но Джемин отказывается жестом руки. Ему снова звонят, но он даже не отвечает, блокируя экран телефона. — Так и будешь его игнорировать? — Тебе какое дело? — в ответ спрашивает Джемин. — Справедливо. — пожимает плечами рыжеволосый. “ Джено встречает ребят уже на лестничной площадке, со сверкающей улыбкой и открытой банкой пива в руках. Он крепко, по-мужски, обнимает Донхека и совсем мягко Джемина, слегка отбивает неизвестный ритм пальцами по чужому плечу. Джемин улыбается в ответ, а Донхек показушно издает звуки рвоты, за что получает кроссовком по заднице. В квартире у Джено темень полная, лишь фиолетовый приглушенный свет виднеется под дверью одной из комнаты, оттуда же слышна музыка и оглушительные басы, которые бьют по ушам даже в коридоре. — Ты где достал такую колонку? — Донхек не наклоняется, чтобы снять конверсы, а просто выныривает из них, запульнул (случайно) один под шкаф. Он отходит чуть в сторону, пропуская друга вперед, и Джено протягивает ему свою банку пива, из которой Донхек секунду спустя отпивает большую часть, вызывая чужое недовольство. — У Тэена взял. — Донхек прищуривается, выгибает бровь в недоверии, а Джено цокает, — Ладно, одолжил. — Донхек снова делает этот жест, черт его побрал, — Украл. Доволен? — В ответ он ухмыляется и направляется к кухне, закидывает в морозилку свои бутылки и тщательно вымывает руки со вкусным мылом, благоухающим розами с пионами. Джемин, в отличие от Донхека чистюля, аккуратно ставит обувь рядом с хозяйскими кроссовками и совсем легко улыбается старшему, неловко переминаясь с ноги на ногу. Дело в том, что Джемин первый раз у Джено – до этого они тусовались в основном у Донхека, пока недавно, после случая со сломанной хрустальной люстрой за баснословную сумму, мать строго-настрого не запретила устраивать мероприятия у них в доме в ее отсутствие. Конечно, ребята не упомянули, что когда решили приседать с друг другом на плечах на спор, были нетрезвые и невменяемые, но мать Донхека после первых слов уже раскраснелась от злости и выпила валерьянки, сидя на мягкой софе в светлой гостинной. Донхек выходит к остальным позже: закурил на кухне, воспользовавшись той самой пачкой с подоконника. Сказал об этом он, конечно, не посчитал нужным – просто приоткрыл окно и ушел, оставив за собой запах дыма и легкую тишину. Джемин сидит на полу, опираясь на кровать позади, разглядывая темный потолок с остатками детства в виде приклеенных неоновых звездочек, а Джено сидит за компьютером, выбирая музыку в рекомендованных плейлистах Ютуба. — Джено, кто сегодня еще будет? — Донхек опирается на стол одной рукой, в другой держит бутылку колы для разгона. Джено поправляет упавшую на глаза отросшую черную челку и в итоге определяясь с музыкой, переводит свой взгляд на показательно стоящего рыжего. — Ренджун занят с младшим братом сегодня, а Джисон на домашнем аресте после ситуации с твоей люстрой, — Донхек закатывает глаза “А он почему получает за это наказание?” и кивает, — Так что только Марк придет. — Марк? — в унисон спрашивают Джемин с Донхеком, а Джено разворачивается на стуле к ним, вопросительно поднимая бровь, — Кто такой Марк? — Мой друг? — Джено открывает их общий чат и показывает сообщения об этом самом загадочном друге и его профиль в Инстаграме. Донхек листает чуть выше и смотрит дату сообщений. — Естественно я их не прочитал в тот день, — Почему? — Я в тот день был с девушкой, очень занят. — Ты имеешь в виду, что трахал ее в ее розовой до тошноты спальне? — Донхек щелкает пальцами в знак одобрения, а Джено орет, чтобы тот пошел вымыл рот с мылом и не возвращался никогда сюда. ‘ Когда в домофон настойчиво звонит Марк, в Донхеке уже две бутылки пиво и косяк, раздобытый Джено: “Да, снова украл у Тэена.”. Как назло, именно он оказался в стабильном стоячем положении, поэтому его единогласно отправили встречать опоздавшего гостя. Правда, точного времени никто и не устанавливал, просто тухнуть в четырех стенах веселее с кем-то, чем одному, поэтому эти двое и приехали раньше. Когда Донхек вальяжно вываливается из открытой двери, встречая новоиспеченного гостя, то натыкается затуманенными глазами на крепкую фигуру, обтянутую футболкой, а пара темных-карих уставились на него сверху вниз, хотя Марк и не сильно его превосходил в росте. Рыжеволосый шумно сглатывает, откровенно залипнув на старшем, не давая сделать шагу вперед в квартиру. В голове совсем стихли звуки, а в штанах резко стало тесно. Как и в легких. — Может пропустишь? — Марк тихо спрашивает, не прерывая зрительного контакта с Донхеком. — Охуеть. — по слогам произносит Донхек. “ Марк заметил в языке Донхека сверкающий шарик пирсинга еще когда тот стоял в парадных дверях с открытым ртом, то ли от восхищения, то ли от ненависти, он честно не знает. И Марк очень сильно желал попробовать холодок чужого пирсинга на своем языке. — Ненавижу тебя, блядь. — шипит в ухо рыжеволосый, окольцовывая их с Марком члены в своих пальцах, чувствуя чужой язык на своей шее. Марк лишь ухмыляется, оставляя глубокий укус на карамельной шее, взмокнувшей от пота, вызывая скулящий писк младшего. Для Марка это – как патока звучит – сладко до сведенных скул и кислого послевкусия. — Час назад ты смотрел на меня с восхищением. — Марк поднимает глаза на один уровень с чужими, но Донхек даже на него не смотрит, поддается вперед и целует глубоко, сразу чувствуя чужой язык на своем пирсинге. Он продолжает активно двигать пальцами, специально, назло, надавливая на чужую головку ногтем большого пальца. Чувствует, как кусают нижнюю губу, шипит в ответ, пока рука Минхена гладит бедра в узких до ужаса джинсах. — Это было час назад. Сейчас уже ненавижу. — ехидничает в ответ Донхек, целуя куда-то в уголок рта, а пальцами сжимает напряженные члены у основания, заставляя Марка опустить тяжелую голову на плечо Донхека, — Что такое, Марк? Уже не так хочется доставать меня, когда твой оргазм буквально в моих руках? — Донхек очень старается звучать как можно спокойнее и увереннее, но он сам хочет кончить только лишь о мыслях о Марке, и его голос выдает это, срываясь через слово. Марк, в качестве немого ответа оставляет засос на шее и кусает чужое ухо. Для Донхека это становится точкой невозврата. “ Донхек долго-долго намыливает руки, до скрипа протирает насухо костяшки пальцев и под ногтями и прочищает рот самым ядреным ополаскивателем на полке Джено со вкусом свежей мяты, и только потом, несколько раз поправив прическу, выходит из злополучной ванной, где тридцать минут назад дрочил Марку. Пальцы все еще слегка трясутся, а во рту кислотой стоят остатки чужого вишневого пива. Он заходит на кухню, курит сигареты отца Джено. Долго, оперевшись локтями на подоконник, делает затяжки, разглядывает ночной город с высоты девятого этажа, стряхивая пепел за оконную раму и пытается выровнить дыхание. Словно в ваккуме он не слышит, как тихо, скользя по паркету подходит Джемин и становится спиной к окну. Джемин не курит, но очень любит смотреть за тем, как это делает Донхек. “Кажется, даже сигарета у тебя в руках расслабляется.” — Ты же знаешь, что мы слышали с Джено? – Джемин первым подает голос, пока Донхек ставит окно в положение форточки на проветривание и наливает себе большой стакан воды, выпивая залпом. Он рукавом кофты стирает каплю у уголка губ и переводит взгляд на блондина. — Тебе какое дело? — парирует он в ответ, не дожидаясь продолжения диалога уходит, оставляя за собой шлейф сигарет Кэмел и провонявшей зипки с толстой надписью “Адидас” на спине. — Справедливо. — ухмыляется себе под нос Джемин, открывая Инстаграм и листает ленту. “ В Донхеке проснулся дух бунтарство лет в пятнадцать, когда мать отказала сыну в желании покрасить волосы из родного каштана в черный. Аргументы были слабыми, лишь что-то из разряда: “Не положено мужчине выглядеть как девчонка”, Донхек честно не слушал мать, предпочитая думать о своем новом цвете волос; Черный? А может серебристый? А если прям радугу на волосах? Тем же вечером сын пришел домой блондином и с проколотой мочкой. Мать долго пила настойку боярышника, а потом, чуть позже, сказала, что сын не так уж и плохо выглядит с таким цветом. Такое себе воспитание, честно говоря. Чувство полного одиночество пришло же годом позже, когда Донхек третий день не вставал с кровати, пропускал просьбы матери поесть или поговорить с ней вечером. То ли от нехер делать, то ли от наступающей депрессии, Донхек записывается к Тэену, местному мастеру пирсинга, и просит проколоть ему пупок. Тэен лишь удивляется выбору клиента, но слово – закон, если ему платят двойную ставку за ночной тариф. Джено, коллега Тэена, присвистывает ему в салоне. — Хочешь выпить? — спросил тогда через плечо Донхек, пока ему прокалывали пупок, а час спустя они пили одну водку на двоих на лестнице в подъезде. Джено оказался неплохим парнем, всего лишь на пару лет старше, но уже с дипломом об окончании среднего образование. Экстерном закончил – отвечает он, кидая добрый, мягкий взгляд на Донхека, почти заботливый. Донхек укладывается на чужое плечо, пьяно мурлычет, а на утро просыпается в чужой кровати под теплым одеялом, а сам Джено спит на диване в гостинной, укрывшись старым пледом, предназначенным для их кота в качестве лежанки. — Отец бывает дома крайне редко, поэтому я, можно сказать, сам живу. — отвечает на висящий в воздухе вопрос Джено, закуривая в открытое настежь окно, дышит полной грудью, если с его легкими так вообще можно сказать. Голые мышцы спины напрягаются, а с Джено хочется писать картины, ставить в рамку и продавать за миллионы на аукционах, отбивая восьмизначную сумму молоточком. донхек не пишет картины, но хорошо читает вслух. “ Донхек нагло прогуливает пары в колледже, предпочитая зависать дома у своей (с натяжкой сказано) девушки, выслушивать ее пустые разговоры про подружек, сплетни звездного мира и заумные фразочки, взятые с тиктоков. Она мило щебечет под ухо, оставляет блестящие и липкие следы на карамельных щеках и наивно надеется на внимание от Донхека, он же местная звезда колледжа. Сам рыжеволосый с трудом назовет себя популярным, разве что за вызывающий образ и стабильные конфликты с преподавателями, но девушке этого хватает сполна, чтобы выставлять романтичные фотографии с Донхеком и получать овации с восхищением в комментариях. На телефон приходит сообщение, от которого Донхек подпрыгивает на кровати, роняя девушку с плеча на розовую подушку. “Очень хотелось бы, чтобы ты еще раз подрочил мне.” — отправитель не добавлен в аккаунт, но не нужно быть гением, чтобы не понять от кого сообщение. Парень отвечает чем-то едким, в стиле подростка, и отбрасывает телефон в сторону, оборачиваясь на лежащую на подушках брюнетку. Он придвигается ближе к мягкому изголовью, глубоко целует ее в губы, слизывая ягодный блеск, проводит штангой пирсинга по ровному ряду зубов, а девушка сжимает бедрами его собственные, потираясь, двигая вверх-вниз. ‘ В следующий раз, когда сборы проходят у Ренджуна, Донхек деликатно сваливает все на сезонную простуду и не появляется, когда сам разгуливает по району в наушниках, накинув на красную зипку черную куртку. Периодическая ненависть к себе и желание разорвать собственное лицо в клочье приходят к парню неожиданно, затаившись в кромках его ничтожной личности, когда в семнадцать лет он смотрит на свое детское, еще округлое личико и кидает в ванное зеркало органайзер для зубных щеток. Тогда матери не было дома и Донхек убирал осколки сам, порезавшись несколько раз об острые углы, всадив один далеко в ребро руки. Там остался до безобразия уродский шрам, саднящей болью и напоминавший о случившемся. — Что бьем сегодня? — Джонни – лучший друг Тэена и по-совместительству, тату-мастер в салоне, так что небольшая скидка по-дружбе обеспечена. — Хочу young & freaky на вот этих местах, — Донхек показывает на внешние ребра ладони, где как раз только начал затягиваться шрам от стекла. Джонни скептически обводит взглядом эту часть, но лишь рвано вздыхает, принимаясь вырисовывать эскиз на планшете для паренька. Чуть позже, выйдя через заднюю дверь, Джено курит с Донхеком, оперевшись потертой подошвой ванса о бетонную стену. Донхек сидел на корточках, рассматривая одинокий ландыш, растущий возле асфальта. — Ты знал, — подает голос младший, выбрасывая окурок в лужу от утреннего дождя, — Ландыш – символ слез Марии, когда произошло распятие Иисуса. — Джено ухмыляется, присаживаясь рядом с парнем, кладет по-мужски руку на плечо и сжимает в дружеском жесте. — Капец ты умный, — смеется Джено, проверяя уведомление на телефоне, — Классные татуировки, кстати. — он кивком указывает на заживляющую пленку на руках, — Джонни? Юта? — Первый, — Донхек встает, отряхивает кофту от пыли и уходит, салютая на прощание старшему, а Джено заходит обратно в здание, ведь у него ближе к семи девушка на сеанс записана. Девушка попросила выбить на ключицах ландыши. Говорит, парень погиб. Избили и расчленили. Следующим вечером Джено курил один на заднем дворе. Ландыши нагло и по-варварски сорвали, оставив оголенные корни подыхать в одиночестве. “

в конце утомительного дня

ты снова падаешь.

чтобы не остановиться

зови меня по имени

в одиночестве приседая

ты блуждаешь все глубже и глубже.

так что ты продолжаешь вокруг да около.

но ты не видишь, как..

NCT DREAM – UNKNOWN.

“Чего не пришел сегодня? Выйдешь во двор?” — Джемин правда переживает за Донхека, хоть у них и не принято высказывать чувства открыто. Донхек не отвечает в общем чате, заблокировал Марка, о чем второй поделился и удалился из друзей почти всех. Загадочный, что пиздец. Донхек лишь отпивает ядреного энергетика, тяжело вздыхая на уведомление. Джемин ему нравится, хоть и бывает слишком обеспокоенным за него, словно ему нужна вечная нянька. Он накидывает на домашний образ куртку и выходит, захватив с прихожей мамины мальборо, ее все равно не будет ночью, она уехала в командировку. Джемин сидит на одной из качелей, мирно раскачиваясь, подпевая что-то под нос. Мягко, совсем как весенний пух по ветру, хотя вокруг парней лишь оголенные деревья и склизкие листья, вперемешку с грязью. Донхек молча подходит, садится на свободную качелю, закуривает, удерживая сигарету в зубах. Джемин незаметно щелкает его на камеру, улыбается фотографии, показывает Донхеку, на что его в насмешливой форме просят удалить, но конечно же, не сделают. Вокруг до ужаса тихо, не слышно соседей, они уже закрывают окна вечером, чтобы холод не проник в квартиры, белки в огромном дубе возле площадки спят, дожидаясь утра. Качели еще совсем новые, не скрипят даже. Отражается эхом лишь сбитое дыхание Джемина и звук затяжек Донхека. — Я, кстати, поцеловался с Джено, — Джемин мягко улыбается, придвигаясь ближе на качелях. Донхек присвистывает, в уважении пожимает руку Джемину, предлагает сегодня переночевать у него, чтобы он не тащился через весь город, раз уж приехал повидаться. — У тебя когда-нибудь не будет вонять так в квартире? — Джемин прокашливается от сигаретного дыма, застывший в спальне Донхека, перманентом оставшись на стенах, пропитая обои и паркет. Донхек закатывает глаза, показательно открывает окно и включает обратно компьютер, включая на фон плейлист из своего открытого Спотифая. — Я хотел обсудить с тобой Марка, — тихо начинает Джемин, оперевшись на мягкие подушки на кровати. — А я не хочу обсуждать, — Донхек прокручивается на стуле обратно к монитору, игнорируя просьбу Джемина, — Я в отношениях, а это было под наркотой. Все. — Донхек нервно что-то печатает, отпивает последние капли энергетика, активно игнорируя прожигающий затылок взгляд Джемина. — Блядь, — сдается, — Что ты хочешь услышать? Что, Джемин? — Я? — удивленно спрашивает Джемин, закидывая ноги на кровать, — Я – ничего, но Марк – хочет. Он постоянно спрашивает про тебя, надоев даже Джисону, а ты знаешь, как трудно пацана вывести из себя. — Донхек просто сидит и давит в себе крик, сжав голову руками – будто тишина станет мягче. Тяжелое дыхание опаляет холодные руки, а уши горят, и это видно даже сквозь огненные (он недавно освежал цвет, задев часть лба заодно) пряди. — Я не знаю, окей? Я боюсь на него посмотреть даже, че говорить о разговоре, еще и серьезном. Мне легче девушке предложение сделать, хотя я даже не хочу ее и последний секс с ней был до ужаса противным и калечащим. — Донхек, — Джемин встает с кровати, бережно укладывая ладонь на плечо, слегка массируя, — Ты должен сделать это. Хотя бы для себя, — Донхек тянется к ласке чужой руки, почти что мурлыкает в теплую ладонь друга, — И расстанься с ней уже, не делай девочке больно. Она же по-настоящему влюблена в тебя. ‘ На улице шторы дождей, но Марк все равно подъезжает к парадной Донхека, просит выйти его. Младший в последний раз поправляет прическу, прежде чем выйти, бесшумно закрыв дверь. В сердце бешено колотится, а ноги подкашиваются от волнения, но он идет, шоркает ботинками по лестнице, а его ногтевая пластина, которую он буквально пару часов назад подпилил, вся разорвана в кровь. Марк за рулем выглядит до боли в груди привлекательным – руки в аккуратных венозных линиях покоятся на руле, а белые рукава выглаженной рубашки закатаны до локтей. Подкосившиеся колени Донхека доносят его до двери машины, а дрожащими пальцами он открывает, присаживаясь в теплый салон японской иномарки на переднее сиденье. Марк молча включает двигатель машины и одаривает младшего теплым взглядом. У Донхека сильно дернулся кадык. — Привет, – мягко говорит Марк чуть охрипшим от молчание голосом. — Не голоден? Хочешь где-нибудь поесть? — младший в отрицании кивает головой, прижимаясь головой в плечи, — Расслабься, пожалуйста. Я не буду тебя ругать. — Марк окончательно заводит разогревшийся автомобиль и тронулся. Куда? Донхек не знает, но непонятное ощущение доверия к нему мягко окутывают и он слегка расслабляется на сидении. — Я расслаблен. — Донхек по-детски дует губы, выпячивая нижнюю, а Марк боковым зрением это замечает, слабо улыбается дороге и заворачивает за угол, на автомобильную стоянку Макдональдса. — Эй, ты чего? — рыжеволосый легонько бьет Марка в плечо, пока старший опускает окно перед микрофоном. — Можно пожалуйста наггетсы и две колы? Да, спасибо, — Марк проезжает к окну выдачи, забирает крафтовый пакет из рук милой продавщицы и кидает пачку наггетсов на колени Донхека, — Держи. — он в ворот куртки бубнит “спасибо” и уплетает горячий фастфуд за обе щеки. Дорога мягкая и плавная, а за окном стоит чернота вперемешку с каплями дождя, бьющие по машинному стеклу. В машине у Марка играет какой-то r&b из его Спотифая, а Донхек допивает колу, шумя трубочкой в бумажном стакане. — Куда мы едем? — все таки спрашивает Донхек, не узнавая местность, и даже не из-за абсолютной невидимости на дорогах. — В мое место уединения и спокойствия. — пожимает плечами Марк, на секунду отрывая взгляд от дороги на Донхека, пригладив его торчащие во все стороны волосы. У Марка ужасно мягкие руки. “ Старое гаражное помещение освещается одиночной лампочкой посередине комнаты, еще таким желтым блевотным цветом. Марк кидает ключи на рядом стоящую табуретку, которую использует под тумбу. Донхек на цыпочках скользит к старому потрепанному креслу и садится на него, прижав колени к себе. Марк стоит напротив него, держит в зубах помятую сигарету и смотрит, неотрывно смотрит, неосознанно склоняет голову чуть вправо, рассматривая россыпь родинок на чистой бронзовой коже. — Я знаю, что ты через огромный труд прошел, чтобы согласиться на разговор со мной, — Марк зажигает одним легким движением, Донхеку на это нужно помучить зажигалку и сломать уголок ногтя, — Но я правда не понимаю… чем я заслужил такое отношение? — Донхеку очень сильно хочется обнять Марка. Просто взять и не отпускать. — Я…я…. — голос Донхека слегка дрожит, а Марк подходит все ближе, уже касаясь краем куртки оголенной коленки младшего, щекоча металлической застежкой. — Я боялся?... Наверное так правильно сказать… — Чего ты боялся? — перебивает его Марк, размахивая сигаретой в пальцах, а пепел спокойно опадает на рыжие пряди Донхека, чуть мокрые, после прогулки от машины до гаража под дождем. — Прости, не хотел перебивать, — И кладет свою холодную руку на колено. На донхеково колено. — Ничего страшного, — Донхек целенаправленно игнорирует пальцы Марка под прорезями его джинс, хотя кожа на этих местах донельзя горит, словно уже прожглась до мышечных тканей чужой сигаретой. — Ты хороший, Марк. Правда. Я просто боюсь с кем-то заводить близкие отношения. — А, — пальцы по костяшки уже пропали под тканью, осторожно поглаживая кожу на бедре, а у Донхека лопнула губа. — То есть, твоя девушка не была тебе близка? Хочешь сказать, что вы не занимались сексом? — Не в этом контексте близкие, Марк, Боже. — Донхек резко встает, оказываясь непозволительно близко к Марку, сталкиваясь кончиками носа. Марк и не думал отойти назад, дать личного пространства, нет, он просто выкинул окурок куда-то на пол и улыбнулся. Прям до ушей, с ухмылкой наглой, которую хочется стереть, избить до сломанного носа и подтекающей губы. — Я просто не хочу пораниться, понимаешь? Не хочу снова… — Донхек не договаривает (опять) по причине мягких и приторных от колы губ Марка на его собственных, которые с трепетом сминают, зализывают ранку на нижней губе, перекатывают пирсинг в чужом рту. Рука Марка покоится в волосах, слегка сжимая у корней и Донхек скулит, проводит ладонями по сильным плечам. Марк не дает ему вдохнуть глоток воздуха, а за голову прижимает к себе, продолжает целовать так, как будто это его последний раз, последний раз попробовать сладкие, в гигиенической помаде губы, тронуть чужую шею, пробежаться по ней кончиками пальцев. — Марк, пожалуйста. — жалобно просит Донхек, разрывает поцелуй, упираясь ладошками в чужую грудь. Марк убирает руки с чужой шеи и наблюдает за тем, как в уголках глаз Донхека собираются прозрачные ручейки, стекающие по его щекам, падают под ноги. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. — Марк большими пальцами стирает кристальные дорожки, целует меж бровями, в нос, в каждую из щек. — Марк, прошу. — Я здесь, Донхек. Я здесь. — повторяет Марк младшему на ухо, прижимает к себе. Донхек слышит его чуть цитрусовый парфюм на куртке, вперемешку с сигаретами, ароматизатором в машине, его наггетсами из Макдональдса. Он сильнее сжимает в руках черную ткань, чувствует отцовскую заботу в каждом движение Марка и плачет сильнее, рвет голос, но не убегает от Марка, держится изо всех сил, что у него есть. — Как я могу тебе помочь? — Отвези меня домой, пожалуйста, — через периодические всхлипы понимает неразборчивую речь Марк и послушно действует. В машине смертно тихо. Даже музыка не играет, а подогрев сидение включен только у Донхека. Марк нервно управляет рулем, дерзко поворачивает и едет криво. Густой дождь наконец прекратился и теперь лишь несколько капель с периодичностью бьют по окнам, а щека Донхека лежит на одном из. — Обещай, что не будешь возвращаться к этому. — Обещаю. ; — Я, кстати, Минхен, — солнце лишь слегка греет черную макушку. Ветер дует, раздувая листья дуба за спиной Марка. В руках банка колы, а на ногах конверсы, почти такие же, как у Донхека, только чуть старее. — Повтори? — Донхек дожевывает бургер, который купил ему старший, когда второй очень настойчиво просил, обтираясь о чужое плечо, словно самый ласковый котенок, приласкиваясь к ноге человека. — Минхен. Меня зовут Минхен. — Почему тогда все зовут тебя Марком? — Донхек мнет в руках упаковку из под бургера и закидывает ее в импровизированный мусорный пакет, сделанный из сабвейского. — Это мое английское имя. С ним легче скрываться просто. — Минхен (или Марк?) пожимает плечами, вставая со скамейки и разминается, ведь с Донхеком они сидят тут уже минут двадцать, если не больше. От чего скрываться Донхек, если честно, не понимает, но головой кивает. — А нафиг ты мне его говоришь? Не боишься, что я пойду и доложу на твой украденный Лексус? — Донхек смотрит на Минхена, эмоционально разводит руками, словно рэпер в клипе и щурится от солнце, которое все равно светит ярко-ярко, даже если не греет. Старший по-доброму смеется и гладит рыжего по голове. — Нет, не боюсь. — Донхек отдернул руку Минхена, но встает за старшим, выкидывая их пакет в мусорный бак через скамейку. — Ты все равно не доложишь на меня. Донхек очень сильно и неосознанно улыбается этому дополнению Марка, а потом сильно ударяет себя по затылку за такие мысли. Он не должен чувствовать порхающих бабочек в животе и слегка немеющих кончиков пальцев, когда случайно касается Марка (или Минхена; как его звать?) в его машине. “ Джемин рисует в блокноте Джено, который тот использует для эскизов татуировок, устроившись в уголочке кабинета. Рисунки получаются ужасными, кривыми и грязными от рукава кофты Джемина, но Джено все равно хвалит талант паренька, прося оставить и не выкидывать в мусорное ведро. Он сохранит их себе на память. Через минут двадцать должен прийти клиент, и Джемин выражает желание остаться до последнего, наблюдая, словно завороженный ребенок за действиями старшего: как он убирает рабочее место, дезинфицирует антисептиком с яркой лимонной отдушкой, проверяет чат с клиентом и его эскизом, курит в приоткрытое окно (только так, чтобы Тэен потом по шее не дал за курение на рабочем месте) и бережно, с особой теплотой, целует Джемина в макушку, оставляя невидимый отпечаток на пшеничных свежеокрашенных, волосах. — Хочешь вечером заберу? — Джемин одаривает его взглядом полным ласки, но в отрицание кивает головой, разминая затекшие конечности, — Почему? — Да просто, — пожимает плечами младший, застегивая куртку, но Джено поднимает молнию до подбородка, получая детское, но умиляющее недовольство в ответ, — Хочу просто провести время с собой. Ты же не против? — Нет, конечно, ты что! — у Джено глаза распахиваются от изумления и он обнимает Джемина со всей силы, утыкаясь ему в шею, прислушиваясь к его запаху геля для душа. — Почему я должен быть против твоего свободного времени? — Нууу… — тянет Джемин, поглаживая чужой бок, обтянутый до ужаса приталенной майкой, в которой каждую мышцу Джено видно, но старший лишь поднимается с чужого плеча и целует в нос, совсем легко, разнося тепло до кончиков ушей. Щеки Джемина заливаются ярко-красно, словно простоял на морозе полчаса, а не получил легкое касание по коже от обаятельного тату-мастера. — Джемин, — старший смотрит прямо в глаза, прищуривает свои до боли привлекательные глаза с легкой черной подводкой на нижнем, чуть размазанной, ведь делал он макияж еще утром, когда они собирались вместе в его ванной, бились боками у раковины и испачкали зеркало зубной пастой от смеха. – Ты мне нравишься. Очень. — Джемин мямлит “Ты мне тоже”, а Джено касается его щеки, поглаживая скулу. — Пожалуйста, позволь мне испытывать симпатию к тебе. Я разве не даю ему испытывать симпатию ко мне? — рассуждает Джемин, перепрыгивая грязные лужи по дороге. В воздухе стоит отчетливый минус, а листья шуршат под подошвой, хрустят, словно трещащие угли в остывающем костре – тепло ушло, осталась только память. Листья ломались под ногами, словно стеклянные осколки забытой осени, напоминая о приближающейся зиме. В кармане вибрирует от нового уведомления и Джемин читает всплывающее сообщение. “Напиши, как доберешься домой. Люблю тебя.” – отправитель “Джено”. Джемин встал столбом посреди плохо освещенной дороги. ; В квартире Ренджуна до жути холодно, потому что отец парня отказывается включать отопление из-за огромных тарифов на тепло, и компании приходится укутываться в пледы, купленные больной матушкой Ренджуна на скидках. — Как у Ченле здоровье? — спрашивает Марк, отпивая прохладного пива из алюминиевой банки. Донхек сидит совсем близко, задевает чужое плечо, переплетает мизинчики за спинами, чтобы не видели все. Марк сдерживает улыбку, а Донхек специально отводит взгляд от старшего, обращая внимание на покоившегося на коленях Джено Джемина, укрытого сверху пледом и рукой с крупными черными татуировками. Где-то там, на плече, под толстовкой, набит один из рисунков Джемина, только он сам не знает об этом. Пускай. — Хуже не становится – меня это уже радует. — Ренджун равнодушно отвечает, забирая сверток из руки Джисона, затягиваясь до упора, — Я взял несколько смен подряд, чтобы получить за ночные дополнительно, но младшего нужно с кем-то оставить. — Оставь со мной. — вызывается Донхек, чуть повышая уровень голоса, обращая на себя внимание всех. — Я несколько дней буду дома, все равно зимняя сессия скоро, подготовлюсь хоть. Ченле, вроде как, я нравлюсь. — Ренджун выражает некое удивление, пережевывая нижнюю губу, крутит кольцо в проколе, а все остальные, включая Марка под боком, просто пялятся на него.— Что? — Я буду очень благодарен, если ты возьмешь его себе, — тихо шепчет китаец, опуская голову, чтобы никто не видел его скупых слез, скопившихся в уголках глаз. Джисон рядом бережно гладит Ренджуна по спине, а Джено что-то шепчет на ухо Джемину, наклонившись прямо перед ним. — Правда, спасибо, Донхек. На балконе как будто теплее, чем в помещении, и Донхек стоит, оперевшись на деревянную раму, курит в окно, разглядывая соседствующие пятиэтажные дома, в которых малость, но горят лампочки, тлеют церковные свечи, дует через тюль ветер в комнаты, колышутся шторы. Дым кинематографично рассеивается на воздухе, а затяжка сильнее долбит по несчастным легким рыжеволосого. — Ты у нас, оказывается, герой. — Минхен хрипло смеется, касаясь рукой поясницы Донхека, вызывая легкую, неощутимую дрожь по телу. — Если хочешь, я могу с тобой побыть в эти дни. — Прям в моей квартире? — ухмыляется через плечо Донхек, затягиваясь в последний раз, прежде чем выбросить бычок тлеть где-то в землистых лужах разбитой дороги, которую не меняли уже под десяток лет, если не больше. — Если так хочешь, — подмигивает старший, укладываясь головой на чужое плечо, встав не в самую удобную позу, — если так хочешь, Донхек. — А я хочу, — голос младшего звучит бодро, звонко, словно он берет Минхена на спор, ждет его ставку, какую же сумму выигрыша он хочет от времяпрепровождения с ним. — Хочу, чтобы ты готовил в моей кухне, спал в моей постели, оставляя следы парфюма на подушках и привез свою зубную щетку покоится у меня в стаканчике в ванной. Хочу. — Как пожелаешь. — мурчит Минхен, поднимаясь с чужого тела, но не отходя от него, чувствуя мягкий взгляд где-то на переносице, меж уголков глаз. — Что такое? — Поцеловать хочу, — Донхек красивый. Даже не стараясь завораживает Минхена. Минхен соврет, если скажет, что не влюбился в этого восемнадцатилетнего паренька, у которого глаза горят, хоть он и скрывает это за серым дымом и градусом внутри. Воспитание и видимый забор с шипами построенный младшим не дают Минхену узнать секреты его; что душа болит, почему он здесь, губит свое здоровье, разрушает собственный луч. Минхену уже нечего разрушать, он все сам разбил кувалдой в щепки, бетонную пыль. Но он видит, как маленькая тень, легкая на шаг, подходит к его разрухе и пытается построить башеньку. Маленькую, хрупкую, она от дуновения ветра упадет и разобьется. А тень продолжит строить башню, повторяя всего заново, создавать цепную реакцию, последовательность. Минхен уголки рта поднимает, трется о чужую бархатистую щеку, слегка касается уголка рта, дорожкой идет, Донхек же, закатывает глаза и целует по-серьезному. Горячо, слишком слюняво, с горечью мальборо, с каплями хайнекен, но с такой живостью, что глаза невольно распахнули у Минхена. Целуется Донхек умело, в своей неповторимой технике, запоминающейся. Минхен придерживает его за талию, а рука младшего исследует торт под водолазкой. — Поехали домой, матери нет все равно. Постель у Донхека выстиранная, выглаженная до хруста, пахнет хлопковым кондиционером для белья. На кровати Донхек – капля шоколадного мороженого на льняном летнем платье. Донхек – лето, солнце, песок меж пальцев, солнцезащитный крем для лица с высоким фактором спф, капли воды на ледяном стакане Пина-Колады с забавной трубочкой. Донхек робко стонет под Минхеном — кусает смуглые запястья, дышит через нос, лениво двигает бедрами, чуть сильнее поддается навстречу толчкам старшего. Он весь чувствительный, заводится от укусов в шею, поглаживаниям по подтянутым бедрам, которым Минхен особенно много уделяет внимания. Он царапает спину старшего, трогает себя небрежно, почти сжимается на Минхене. Минхен — загадочная осень, тусклые оттенки, погибшие листья, вечный дождь, холодное пиво из холодильника. Минхен целует грудь, играется с пирсингом пупка, гладит подвздошные косточки, просит Донхека не молчать, проводит своей рукой по члену, поджимает чужие колени. Минхен прекрасно занимается любовью, а Донхек стремиться принять эту любовь, отдать свою симпатию в ответ, поделиться ничтожными осколками хрусталя. Он кончает в чужую руку, с вскриком зарывается головой в подушки, сжимает его до натянутых стенок и чужого предела. Минхен падает рядом, мажет губами по щеке, прижимает к своей груди, еле как накрывает одеялом, засыпает под сопение измотаного младшего. “Ты мне, кажется, очень нравишься.” “ Младший Ренджуна бежит в объятия Донхека, стоящего возле подъезда, с озорным смехом обвивается ручками вокруг шеи рыжеволосого. — Донхеки! Донхеки! — повторяет малыш, прижимаясь к груди Донхека, щекочет нос своими светлыми прядками и ласковый, как самый настоящий малыш. — Ох, Ченле, — Ренджун подбегает к Донхеку, растерянно извиняется, кладет руку на плечо Донхека, но тот лишь отрицательно машет головой, мол, “все пучком, брат, я его крестный отец на полставки.” Марк стоит рядом, здоровается с Ренджуном, улыбается Ченле на руках младшего. Тот в ответ глазки выпучил на него, но улыбается, округляя итак детские, заливные красным щечки. Марк зачарованно наблюдает за ребенком, который с таким спокойствием сидит на руках у Донхека, чувствуя безопасность рядом. Удивительно. — Спасибо еще раз, Донхек. Я буду писать вам. Если ему станет плохо – звони – сразу приеду. — Донхек уже гонит его со словами: “Давай-давай, тебе на работу пора, Ченле у себя во втором доме.” и тот убегает, оставляя за собой дуновение ветра и легкую нервозность. — Ченле, — малыш поднимает большие янтарные глаза на Донхека, — Что хочешь? Кушать? — нет, — Гулять? — снова нет, вторая попытка, — Играть хочешь, да? — Ченле хлопает в ладоши в знак согласия, — Пойдем играть домой! Минхен, открой дверь, пожалуйста. Минхен машинально, на автомате открывает ключом входную дверь, пропуская парня с ребенком вперед, а сам стоит, вглядываясь в чужой рыжий затылок. Минхен…он назвал его Минхеном. “ Когда за окном уже стемнело, Ченле лежит в гостинной, укрытый одеялом и на фоне тихо играет детский канал, под который младший заснул. Минхен на кухне с Донхеком, готовит простой ужин на двоих, пока Донхек курит в окно, стряхивая пепел в розовую (мамину) пепельницу на подоконнике, не забыв полить стоящее рядом растение. Мама попросила. — Ты часто сидишь с младшим, да? — Минхен что-то помешивает в кастрюле, взглянув украдкой на парня в пятнистой пижаме. — У вас необычная химия. — Я с ними сижу, ему еще двух не было, — Донхек тушит окурок, ставит окно на сложное и аккуратно садится на стул, поджимая одну ногу под себя. В чате отвечает Ренджуну и пролистывает мельком Твиттер, не обращая внимание на негативные посты бывшей девушки, явно адресованные ему. Она болезненно пережила неожиданное расставание с парнем, причинив себе некую “боль”. Какую – Донхеку доподлинно не известно, ему об этом вообще Джемин рассказал, когда они ждали Джено с работы, засев в ближайшую кофейню. — Ренджун работает с седьмого класса, примерно в то время заболела его мать, а моя мама достаточно терпимо относится к Ренджуну, поэтому разрешала сидеть с младшим братом. — Твоя мама, кажется, не особо любит твоих друзей. — делает вывод Минхен, выключая конфорку на плите и сливает воду с кастрюли. Скорее всего, макароны на ужин. — Почему же? Ей нравится Джено, она считает его идеальным мужчиной, — Донхек скучающе изучает плитку с узором над кухонным гарнитуром, будто не видит ее уже лет пять точно, — Еще Джемина считает милым. По-крайней мере, когда он был со своим родным цветом волос, — Минхен откладывает нож, поворачиваясь к Донхеку, прижавшись к столешнице. Донхек поднял на него мягкий взгляд, чуть прижав губы. — А ты…, — Минхен затянуто отвечает, обдумывая дальнейший вопрос и резонность его задавать, но обтерев вспотевшие ладони о штанины, решается. — Говорил ей о нас? — Нет. — Минхен с облегчением выдыхает, подходя чуть ближе к младшему, — Мы с ней никогда такое не обсуждаем. Мы, в принципе, редко говорим друг с другом. — Донхек перебирает пальцами край своих штанов, рассматривая уставшее лицо Минхена: морщинки слегка собрались вокруг уголков глаз, тон лица светлее и кожа прозрачнее, родинка на щеке все такая же яркая, как сигнал, чтобы ткнуться в нее носом, стереть губами. — Ты красивый. — и улыбается, мягко-мягко, с любовью. Минхен растерялся от такого, забегав глазами по периметру кухоньки, а Донхек довольный — довел до смущения. — Я заканчиваю ужин. Проверь Ченле, пожалуйста. — Минхен на носках резко разворачивается к столешнице, принимаясь нарезать зелень, а Донхек уходит в гостиную – Слушаюсь, Минхен! — проверить младшего и выключить окончательно телевизор. В постели Донхек ластится, утыкается носом в щеку старшего, а его непослушные волосы лезут к нему в нос. Минхен сдерживается, чтобы не загрести младшего в удушающие объятия. Тень становится более четкой, башенька уже устойчивее, потому что начали использовать клей между кирпичиками, а Минхен бежит к этой фигуре, хочет защитить ее от разрухи, от кувалды и строительной пыли. Но… ;; Промерзшая рука Джемина покоится в глубоком кармане Джено, когда на улице выпадает первый, совсем шелковый снег. На смоляных волосах старшего остаются совсем маленькие снежинки, переливающиеся от света фонарного столба. Джемин просит его ненадолго остановиться и замереть, а сам щелкает на камеру. На память. Джено мягко смеется, находит интуитивно руку Джемина и притягивает его к себе, оставляет невесомые поцелуи на макушке. Джемин сам ощущается, как первый снег — тихий, но верный на три месяца, спокойно покоящийся вокруг, создавая уверенность в каждом шаге. Но… — Я, кажется, официально не спрашивал, — Джемин оборачивается на Джено, неловко перепинающегося, смущенного и покрасневшего, — но, — он подходит чуть ближе, окутывает их своим мужским парфюмом с тяжелой амброй, — Ты не хотел бы встречаться? — лицо Джемина застыло в самой комичности, он не шевелил даже зрачками глаз, уставись на старшего. Джено нервничает очень сильно, прикусывает до боли губу, лопая ее. — Да, да, я согласен. — оттаял Джемин спустя пару минут тяжелого молчания, окутанного уличной тишиной, словно в городе никого нет, кроме их двоих. В следующую секунду у Джемина резко пошла кровь из носа и он упал в обморок, ударившись боком о камень, покрытый легким слоем первого снега. в целях безопасности всегда просят проверять снежную дорогу – мало ли, под снегом окажутся камни… ;; Донхек несется по коридорам больничного здания, сбивая персонал, раскидывая пациентов, для него сейчас не существует даже Минхена, догоняющий его, указывая бежать по лестнице, завернуть направо. Когда дверь с грохотом открывается, запыхавшийся и глотающий воздух Донхек натыкается взглядом на бледного Джено, сидящего возле больничной койки младшего. Тот мирно лежит, посапывает, склоняя голову чуть в бок. Догнавший Марк наблюдает за сценой через плечо рыжеволосого, застывшего в ступоре посередине дверного проема. Сердце Донхека остановилось ровно в тот момент, когда им позвонил заплаканный Джено, не членоразделенно говоря в трубку о Джемине. Благо, Ченле уже уехал домой, так как смены Ренджуна закончились и он забрал брата домой, поблагодарив парней за няньчество. — Твою мать, Джено. — Донхек агрессивно подходит к старшему, поднимая его за воротник, — Что ты, блядь, сделал с ним? — Донхек сильно ниже Джено, худее и все же младше, но от количества внутренней ярости и желание набить ему лицо, оно не выглядит таким, каким должно. По-крайней мере, Марк в панике подбегает к рыжеволосому, оттаскивая его назад, крепко держит за талию, шепчет на ухо: “Насилие не поможет, прошу, малыш.” — Я ничего с ним не делал, Донхек, — жалобно отвечает Джено, вытирая не останавливающиеся слезы рукавом, — У него передоз, Донхек. Я не знал. — Что? — Донхек замирает, не дергается в теплых руках Марка, крепче сжимающие его талию, — Повтори. — У него передоз случился. Я не был с ним целый день, мы увиделись только вечером. — Джено медленно садится обратно на стул, кладя свою руку на покоящуюся ладонь младшего на пастельно зеленой простыне больничного комплекта. Он сильно сжимает ее, совсем слегка, почти невидимо чувствует сердцебиение Джемина. — Ты не можешь отличить накуренного Джемина от обычного или что? Зачем ты мне сейчас этот бред несешь, Джено. Я тебя знаю третий год, ты меня не наебешь. — Донхек злится, он раздражен, а вена на его виске вздулась слишком сильно, но он гладит Марка поверх, пытается оставаться в мире реальном. — Что ты сделал с ним, Джено? — Да если бы я знал, блядь!