when im with you, day and night.

' В один из дней, когда всю городскую пыль смывал шумный дождь, продолжающийся уже несколько майских дней, Донхек бежит по глубоким лужам, хлюпая тканевыми кедами. Весенний ливень льет так сильно, что прогревшаяся ранее земля не успевает впитать в себя накопившеюся тяжесть. А Донхек продолжает бежать, накинув на голову капюшон оверсайз худи, придерживая руками в районе груди. Золотистая челка промокла полностью, а края джинс были в грязи, которая после сильного дождя высохнет в блеклую глину, что будет кусками падать с ткани, пачкая чужой ламинат. В домофон он сбивчиво, жадно глотая воздух, говорит «Это я.» и проходит в чужой подъезд под назойливую музыку открывающиеся двери из динамиков. В подъезде пахнет сыростью, мокрым бетоном и дождевой прохладой. Одинокая мигающая лампочка слабо освещает подъездную панель, а стены в потрескавшейся ярко-синей краске, пропитаны сигаретным дымом, соседской приготовленной едой и тем самым дождем за стенами на улице. Старый лифт с ненавязчивой музыкой отправляет Донхека вверх на выбранный этаж, а в груди приятно расстилается тепло, согревая тонкую ткань застиранной футболки неонового зеленого цвета. — Ты что тут забыл? — Джено стоит в дверном проеме, придерживая тяжелую входную дверь, отбитую под кожу. На нем растянутая майка с пятнами, серые пижамные брюки и заспанное лицо с неаккуратной прической, торчащей во все стороны света. Донхек невинно улыбается ему, вплотную вставая к старшему, слышит его выветрившийся уже парфюм и аромат супа из кухни. В животе неприятно урчит, вопит и воет, как стая волков, а из ворота кофты выглядывают пушистые кончики-кисточки. — Донхек? — Да? — младший смотрит сильно поднимая голову, снизу-вверх, задирает подбородок, вглядываясь в мужские черты лица Джено, заметив отросшую щетину на щеках старшего. Взрослый — думает про себя Донхек, не разрывая зрительного контакта, пока под кофтой кому-то окончательно не надоедает сидеть, и пушистое чудо не выныривает из широкого ворота, оказываясь на плече младшего, цепляясь тоненькими ноготками за ткань кофты. Чудо ругается, громко мяукает и кусает мочку уха Донхека, вызывая мимолетный писк у него. — Что это, Донхек? — Джено небрежно указывает на котенка, хозяйничавшего на плече блондина. Котенок — очаровательный, с белой шерсткой, с небесно-голубыми глазами, которые сверкают от нейтрального цвета в прихожей люстре, с кисточками на кончиках заостренных ушей, буквально шелковый, слово июньский пух у дорог. — Это – Пушистик, — лицо Донхека украшает очаровательная улыбка с по-детски красным румянцем на щеках. То ли от перевозбуждения, то ли от сильного волнения, но промокшая челка слегка дрожит и капли хаотично отпечатываются на толстовке. Джено лишь тяжело вздыхает, потирая переносицу под очками большим и указательными пальцами, но пропускает парня в коридор, забирая из рук пушистый комок с большими глазами, уставившимися на него. Пока Донхек раздевается и вымывает руки от грязи на кухне, Джено относит котенка, удерживая животное лишь в одной своей ладони, в гостиную, где растянувшись на диване, сладко дремала его кошка, слегка дергая ушами от громких шагов по половицам. «За что мне это все?» — задумывается Джено, присаживаясь рядом со своей американской жесткошерстной дамой, которая шумно мурлычет, чувствуя присутствие хозяина рядом. Маленький друг тоже замечает кошку и выбирается из замка Джено, переползает через бедра и трется головой о чужое пузо, надеясь на ласку от другой кошки, похожей на маму-кошку. — Я смотрю им нравится друг с другом! — из кухни вылетает окрыленный Донхек, вытирая насухо руки вафельным полотенцем. Он весь растрепанный, озябший и уставший, но с завороженными глазами наблюдает за тем, как хозяйская кошка вылизывает котенка за ухом, прихаживая, словно сама – мама-кошка, хотя ее Джено стерилизовал, когда она была еще совсем котенком. — Джено…а ты бы не хотел ее забрать? Старший скептически поднимает бровь на его вопрос, подходит ближе к младшему. Майка настолько одомашненная и растянутая, что оголяет обтянутое венами и мышцами предплечье, и Донхек шумно сглатывает, бросив мимолетный взгляд на него. За окном усиливается ливень, гром бьет по деревянным оконным рамам гостиной, а котенок прячется под кошку, прижимая светлые ушки к себе. Бьет сильная молния, вызывая за собой следом тяжелый размашистый гром, а между ними пролетают мелкие вспышки зарядов, словно они должны обменяться не только кислородом между друг-другом. — Почему сам не можешь? Твоя мать, вроде бы, не против кошек. — Джено все же разъединяет их электрическое напряжение, проходя мимо Донхека, соприкасается плечами, вызывая конечный разряд микро-молний по всему телу младшего; от золотистой макушки до промерзших пальцев ног. Донхек идет за ним хвостиком, присаживаясь на край у углового стола, пока Джено включает чайник, доставая из подвесного шкафчика вторую кружку. Капли дождя барабанят с нарастанием по окну, а из открытой форточки льется вода на небольшую пилею, за которой ухаживает Джено в отсутствии отца. — Я не думаю, что смогу о ней заботиться, так как чаще всего не дома. — перед лицом появляется густой дым от кипятка в кружке, а лицо старшего мягко выглядывает сквозь плотный пар, он пристально смотрит на младшего, даже, когда отпивает крепкого чая (Джено никогда не убирает чайный пакетик из кружки) — А ты чаще дома, у тебя уже есть опыт с кошками, — он неловко смотрит на чайные разводы, прижав плечи, сквозь слегка высохшую волнистую челку украдкой смотрит на серьезного, взрослого Джено, что задумывается над его словами. Керамическое дно посуды с потертым рисунком Эйфелевой башни звонко ударяется о скатерть, а старший слегка разминает затекшую шею, пока Донхек настороженно, с толикой страха продолжает наблюдать за действиями Джено, надеясь, что тот не вышвырнет его за шкирку из дому, приказав следом забыть все дороги до его квартиры. — Ладно уж, что поделать, — вместе с запоздалым ответом Джено улыбается, разряжая обстановку, а Донхек уставился на него глазами по пять копеек, пытаясь понять – он правда согласен, или его все таки вышвырнут из квартиры, — Не оставлю я ребенка на улице. — Донхек, оттаяв от страха, наконец очаровательно улыбается в ответ, убирая сухую, как солома, челку с глаз, а Джено слишком долго, слишком непозволительно завороженно рассматривает соединение родинок на щеке и покусанные губы, окрасившейся в цвет спелой малины. ' Уже на лестничной площадке вместо хозяина, первыми ребят встречает роскошная белоснежная кошка, устраивающая модельные проходы между ног нескольких ребят, особенно долго потираясь макушкой о грубоватую джинсу Донхека, пока он присаживается рядом, вглядываясь в аквамариновые глаза, не сводящие с него взгляда, мягко украшенные стрелочками из чуть темноватой шерстки по контуру. Джено уже готов закрывать парадную, когда младший с Пушистой на руках не заходят в узкий коридор с обтрепанным ковром и периодически мигающей лампочкой, которую Джено все забывает поменять, не обращая уже на нее внимание. — Тебе бы пора сменить в прихожей коврик. Он скоро прям на полу разлагаться будет, — Донхек аккуратно опускает кошку, отправляя ее исследовать чужие бедра, усевшиеся на диван на мягкость, а сам поднимает взгляд на Джено, что всегда ждет его. Джено, что неудивительно, всегда рядом с ним. — Обязательно, как съеду с квартиры отца в свою развалюху на окраине города. — Джено саркастично, с наигранностью улыбается, крепко обнимая Донхека, вдыхая его недорогой шампунь с остатками парфюма, слегка солоноватый и морской, с пудровостью белых цветов. Непозволительно для друзей — долго вдыхает, когда его щипают прохладными от банки пальцами за бока и просят отлипнуть. «Джено, от тебя неприятно пахнет потом, сходи помойся, Ради Бога.» Донхек на слегка ватных ногах доходит до спальни организатора мероприятие, чуть ли не вваливается на бедную, чуть скрипящую, кровать, слышит краем уха спор Ренджуна с Джисоном о правильности переработки банок из под энергетиков во благо лишней мелочи, и развалившись на всей поверхности спешно шепчет на ухо присевшему Джено: — Молю, носи такие серые треники почаще. — и ухмыляется, присоединяясь к дискуссии снизу, поддерживая сторону Ренджуна о дополнительной прибыли, ведь кассирши могут дать привилегию в несколько монет, когда им недостает на пиво. Джено озадаченно смотрит на слегка медовую макушку Донхека, нахально пробегая пальцами под мешковатой кофтой, чувствуя, как медовая кожа под хлопком напрягается, а младший еле сдерживает стон удовольствия, предпочитая вцепиться ногтями в матрас. " Марк туже сжимает руки на чужой талии, удерживая разъяренного Донхека от удара по отекшему от слез и уставшему лицу Джено, что сидит в противоположном угле комнаты, поникшее кидая взгляд на красного, как спелый помидор на ветках, Донхека; Рассматривает побледневшее лицо Джемина через туманность заплаканных глаз, искренне молясь, чтобы Марк держал рыжего как можно дольше. — Я тебя ненавижу! Ненавижу! Как ты мог так поступить с ним! Ненавижу! — Донхек барахтается в крепкой хватке парня, слышит его просьбы успокоиться и хотя бы не плеваться так сильно, что долетает аж до Джено. Донхек игнорирует каждое пролетающее слово, веря, что Минхен не выдержит его напора и выпустит, а он в свою очередь изобьет Джено до стертых костяшек на руках и разбитого такого идеального носа Джено, прижав сверху своим кроссовком. Спустя полчаса Донхек изрядно устал пытаться выбраться и просто обессиленно откидывается на плечо Минхена, не издавая звука всхлипа или хотя бы намека на эмоциональность, слеза неожиданно скатывается по щеке, бесшумно падая на пожелтевшую плитку больницы. — Зачем, Джено? Зачем ты тронул Джемина? — Донхек от криков в агонии посадил голос, почти хрипит, поворачивая голову в сторону старшего. Он не брыкается, спокойно кладет свои ладони на Марка, давая второму сжать их сильно-сильно, повторяя, что он рядом, что Джемин поправится, обязательно. — Зачем ты решил сломать еще и его? Тебе было мало? — Донхек равнодушно фыркает, перекатывается почти всем корпусом на Минхена позади, позволяя обнять его более комфортно, упирается кончиком носа в чужую шею, под которой молниеносно пульсирует вена, намереваясь лопнуть под тонкой прохладной кожей. — Извини? Я никогда никого не "ломал" по твоим словам. — Джено встает напротив него, раскинутыми руками в сторону означает полное недоумение его словам, и хмурится, складывая кожу между бровей в гармошку, — Я люблю Джемина. Очень сильно его люблю. — он героически указывает пальцем в область сердца, сдерживая очередной наплыв слез. — Ты – никто в моей жизни по сравнению с ним. — вылетевшие слова словно стальной кончик стрелы пронзил его насквозь, разорвав на части главную артерию в теле. Донхек напряженно глотает воздух, начиная дрожать в руках Минхена. Вокруг морозный воздух, отвратительно желтые стены и запах лекарств, что бьет в нос. Донхек резко забывает о своем местоположении и в настоящем времени хочет лишь задохнуться от нахлынувших слез, что щипят дыхательные пути. — Малыш? Донхек что с тобой? — Марк хватает за костлявые плечи, пытаясь привести его в чувства, но Донхек панически ловит ртом твердые куски воздуха, ничего не слышит, а только громко, почти навзрыд истерит. Дежурная медсестра, меньше, чем через минуту влетает в палату, строго указывает Марку отойти в сторону и присаживается на колени перед Донхеком, нащупывая его пульс под запястьем. — Я рядом, дышите со мной, — Донхек все также дрожит, почти в конвульсиях, но медсестра продолжает держать его за запястья, — Вы в безопасности, это паническая атака. Дышите со мной, пожалуйста. " Донхек просыпается, сильно щурясь от яркого солнечного луча, проникающего в его комнату оттенками охристости и пудровости лимонного крема, мягкостью укутывая его теплом. Все тело ноет, а голова раскалывается неимоверно, словно по ней ударили наковальней. Он пытается встать с кровати, но ноги сопротивляются, отчаянно крича о том, что тело Донхека вымоталось до изнеможения и он устало выдохнул, обратно падая на подушки. Через пару минут в дверь слегка постучали и прокричав в ответ: «Входите!» слышит, как скрипучая дверь открывается, а чужие тихие, еле уловимые шаги, приближаются к его кровати, с весом садятся на ее край и кладут горячую, почти ошпаривающую ладонь на щеку. — Выпей, пожалуйста. Это от головной боли, — перед глазами Донхека выстраивается фигура Минхена, что с любовью смотрит на него, выглядывая вместо зрачок очертания сердец, прям как в любимом эмодзи Джемина, которое он отправляет каждый раз. Он невесомо, почти не прикасаясь, чмокает его во внутреннюю часть ладони и забирает из рук стакан с каким-то раствором, который обязательно поможет. — Потом приходи позавтракать. Правда… — он переводит взгляд на часы на запястье и неловко смеется, — в четыре часа завтрак, но вполне по-королевски, знаешь ли. — Донхек в согласии кивает и получает мягкий чмок в щеку, с остатками его крепкого американо на губах. ; — Твоя мать приедет ближе к вечеру. Ее вызвали как родителя после твоей панической атаки. Она мне написала. — Минхен наливает до краев Донхеку кофе с молоком, попутно, доставая из холодильника пудинг, который продается в магазине рядом с домом. На искреннее удивление младшего, отвечает, — Я утром ходил в магазин. В холодильнике у нас мышь повесилась дважды. На улице ужасный мороз, он пробирает прямо до кожи. — Он присаживается рядом, опуская голову на плечо младшего, поглаживая его бедро в домашних шортах. — Откуда у моей матери твой номер? — Донхек откусывает от сэндвича, рассыпая крошки поджаренного хлеба себе на ноги, не торопясь сметать их. — Я, если честно, ничего не помню со вчера. — Я взял твой телефон и со своего написал ей. Мне тогда это показалось логичным. — Он берет небольшое шоколадное печенье из стоящей перед носом мисочки, куда мама и Донхек всегда складывают купленные сладости. — Не переживай, — он заранее отвечает на вопрос Донхека, — Я ей представился, как друг из твоей компании. Я, по сути, он и есть. — неловкий смех в кухне нисколько не разбавляет атмосферу, но Донхек и не обращает внимание, без энтузиазма доедая яичницу от Минхена (которая стала получаться нормальной только под руководством Донхека, ругающего его, как семилетнего ребенка, когда он в очередной раз насыпал слишком много соли на схваченный белок.) и смотрит в одну несчастную крупицу соли, оставшейся на клеенке возле его тарелки. А о чем он будет разговаривать с матерью? Сколько претензий, очередных претензий он услышит от матери, что его друзья ему нисколько не друзья и пора перестать с ними общаться, если не хочешь умереть до 30-ти. Донхек на это снова наорет на мать, что она даже отношения с его родным отцом не выстроила, а лезет к нему со своими советами о личной жизни и просто убежит из дома на несколько дней, пока у матери не случится истерика, и она не позвонит юноше, слезно умоляя вернуться домой. «Было, проходили» — думает про себя Донхек, пока не замечает маячащую ладонь Минхена перед его лицом, прося обратить внимание на него. Он поднимает растерянные глаза на него, удивляясь, с каким переживанием на него смотрят, словно боясь, что что-то не так, хотя тут все, блядь, не так, если честно говорить. — Ты не услышал, да? — Донхек скованно кивает в знак согласия, вжав инстинктивно голову в плечи, — Я сказал, что поеду сейчас в гараж по работе. Прости, что не посижу с тобой до приезда мамы. — мягкая улыбка Минхена словно озаряет кухоньку с обшарпанным фартуком у плиты от готовки на масле без защитного стекла, освещает новый, недавно застеленный паркет, который уже слегка вмялся от тонких шпилек матери, и даже паук в углу на потолке посветлел и спрятался за карниз шторы. Удивительно, как одна искренняя улыбка может сбросить весь чужой груз, словно проблем в жизни и не существует, а из глобальных проблем – только новая серия мультсериала, которую Донхек смотрит на квадратном пухлом телевизоре в зале, стараясь поставить звук погромче, чтобы не слышать стонов боли и надорванных криков в родительской спальне в конце коридорного пролета. Минхен у порога мягко целует Донхека, зализывает его свежие ранки и крепко-крепко обнимает за талию, чувствуя выпирающие тазовые косточки через широкие домашние шорты. Донхек выглядывает в окно на кухне, наблюдает за тем, как Минхен идет к машине, поднимает голову в сторону, приблизительно, окна в квартире парня. Сильно щурясь, но видит смущенного Донхека, машет ему на прощание, словно отец прощается с любознательным сыном, когда утром уезжает раньше, чем ребенок отправится в детский сад. Донхек машет в ответ, высматривает машину парня на проезжей части, закрывая окно, ставя его в "сложное" положение и еще какое-то, непродолжительное время наблюдает за успокаивающим городом, готовящемся к вечеру и чистому небу, где видны сияющие звезды, а на улице стоит морозный воздух, хотя днем лишь приятная прохлада, мягкая, словно хлопок, окутывающий до кончиков пальцев. ; На бордюре аккуратно, под линеечку, лежит мягкий снег, не протоптанный еще грязными ботинками или следами зимних шин. В немногочисленных окнах горит свет, а квартиры, расположенные на первом этаже отливают на дорогу приглушенным янтарным, просвечивая через ажурные тюли. По телевизору идет поздняя программа, которую строго-настрого запрещают смотреть любознательным малышам, игнорируя комендантский час и правило лежать в кровати в десять часов вечера. Телефон Донхека в кармане вибрирует от многочисленных сообщений матери с просьбами вернуться домой и нормально поговорить, без криков и севших голосов, от которых неприятно першит в горле, словно проглотили шипастую розу. Улицы совсем пустые, лишь изредка, где-то из-за угла слышны тихие, приглушенные снегом голоса, вдалеке гавкает собака, а в чьем-то дворе сработала сигнализация машины. Вполголоса Донхек напевает что-то из плейлиста, совместно собранного с Джемином на скучной паре философии. Или, может быть, математики? Донхек совсем не помнит, но это и необязательно уточнять, ведь Джемин все равно не придет в колледж. По-крайней мере, как думает Донхек, пару месяцев точно. Возможно, они даже не закончат колледж одновременно, ведь друг не успеет пройти материал, от которого отстал. Шагая по главным улицам, хруст под толстой подошвой созвучен с тем, как ломаются кости пальцев. Ему удавалось услышать это пару раз, когда Минхен разбирался с неизвестными ему нахальными парнями. Блондин всегда оставался в машине, закрывая руками уши, издали улавливал отборную нецензурную брань на английском языке, когда Минхен в очередной раз ударял кулаком в чужой живот. Он старался не смотреть в переднее зеркало, но, как назло, Минхен всегда ударял, не удосуживаясь даже отойти от машины на пару метров в сторону. Минхен потом долго извинялся: его глаза всегда смотрят в пол, разглядывая пространство, набитое пылью между половицами, кутикула возле ногтей всегда разодрана до крови, а все тело лихорадочно чешется, словно покрыто самой острой стадией сыпи, наполненные жидкостью, воспаленные. Воздух стоял колючий, пробивающий до сердца, сжимает легкие. Минхен уже готов к отчуждению и открещению от чувств к нему от второго, но Донхек, словно на цыпочках, приобнимает Минхена за талию, утыкаясь между ключицей и шеей, теплым и влажным дыханием опаляя эту часть кожи, вызывая табун мурашек у него. — Ничего не говори. Просто молчи. — говорит Донхек до того, как осмелился заговорить старший. Они стоят в этой молчаливой тишине, прислушиваясь к неровному дыханию, отдаленными голосами в соседних квартирах, сердцебиению друг друга, что, словно в романтичных и слащавых комедиях, бьется в унисон, связаны между собой невидимыми нитями капилляров. Романтично. " Джено выпил, если быть точным, десять стопок дешевой водки. Она еще отдает таким жгучим, неприятно оседающим на горле послевкусием, словно поел железа. Он бы мог и больше, если бы не жесткий приказ Тэена: «С тебя хватит, малой». В небольшой квартире Тэена исходит смрад табака, никто даже не догадался открыть окна; все курят прям в квартире, оставляя окурки где заблагорассудится, по просьбе Тэена, пригрозившего засунуть эти окурки им в глотку, все же тушат их об подошву ботинков или кроссовок (почему там все в обуви? Джено и сам не знает.) — Я знаю, что у вас случилось. — Тэен говорит в банку пива, но его слова все равно отчетливо долетают до уставшего Джено, лениво повернувшего в его сторону голову, прищуриваясь, ловя пьяный расфокус. — Пиздец, больше и не скажешь. Что он употреблял ты знал? — Пшеничное пиво, словно магнит притягивает нос Джено к алюминиевой крышке, но старший грубо отодвигает любопытную морду от банки, отпивая сам. Откинувшись на диван Джено лишь слабо простонал, почувствовав боль в затекших ногах, но чувствует то, как трясется диван под ним. — Кто-то явно трахается на твоей кровати. — Джено указывает на прилегающую к дивану стену, за которой комната Тэена и тот подрывается, крича, что убьет того, кто занимается плотскими утехами на его кровати и проговорив напоследок «Еще договорим!» скрывается за аркой, ведущей к темному коридору, откуда доносится звук открывающейся с силой двери и отборного мата старшего. В висках пульсирует бит от той самой колонки, а по телу проходится жгучее тепло от еще одной стопки, но уже разбавленной кем-то водки со спрайтом. Он поднимает взгляд на руку с ровным французским маникюром, а потом и на девушку, что протягивает ему самодельный коктейль. Приглядеться приходится хорошо, потому что, она, по закону подлости, встала спиной к источнику света и неоновых ламп, но мягкие черты округлого лица и губ-уточек увидеть получается. — Так и будешь смотреть? — звонкий смех отрезвляет (если в его случае так вообще можно сказать) и девушка прикрывает рот свободной рукой, на запястье которого гремят серебряные браслеты с переливающимися подвесками. Шлейф табака и цветочных нот окутывает Джено, словно теплый шарф, так необходимый в середине декабря. Теплый шоколадный цвет, словно свежесваренное какао из бельгийского шоколада подсвечивается через пряди, а небольшая татуировка на плече подчеркнута жирной фирменной обводкой Джонни: «Чтобы точно ничего не выпало!» — Привет, Йери. — напряжение в воздухе улетучивается вместе с нотами жасмина, когда парень наконец забирает пластиковый стакан из рук девушки, а она сама присаживается рядом, придерживая короткую юбку у бедер. На ней лишь тонкий капрон, практически просвечивающийся, оголяя татуировки цветов на бедрах. — Тебе не холодно ходить в таком коротком? — старшая смущенно хихикает, слегка бьет в плечо друга, улыбаясь ему кротко, практически незаметно для него самого. — Ну а как еще быть! — восклицает она, поправляя подол клетчатой красной юбки, и отпивая своей низкокалорийной колы. — Тэену нравится, когда я ношу такое. А значит я должна исполнять его требования. — подруга продолжает улыбаться ему, а Джено замечает сильные заеды у нее в уголках губ, и сильно обтянутую кожей шею, но решает не вмешиваться, продолжая кивать на все слова Йери о новой диете, обещающей скинуть до семи килограмм за две недели, о встречах с их общими знакомыми, где они выбирали свадебное платье одной из них. Джено тоже приглашен на эту свадьбу, но он даже не может вспомнить: а у кого собственно свадьба? Джено уверен, что знаком с ними через многочисленные связи кого-то из старших в салоне, но лично не общался с ним ни разу. Йери продолжает бурно что-то обсуждать, допивая свою колу и наполняя опустевшую комнату своим ароматом, который она повторно нанесла на кожу. Джено лишь изредка отвечает, давая девушке выговориться. Йери всегда такой была — разговорчивой до ужаса, жизнерадостной и с грандиозными целями на жизнь. С детства носила пестрые платья, а в густые косы, заплетенные мамой, добавляла сорванные Джено для нее полевыми цветочками. В школе, нося брекеты и яркие розовые пряди в небрежном хвосте, собранном наспех, чтоб не прикопались, слышались первые ноты цветочной туалетной воды и мятной жвачки. Она все также ждала Джено в поле, собирала уже ему венки, которые засыхали уже к концу дня, но он продолжал врать, что они свежие. Йери просила у него советов в отношениях с парнями, прокалывая первый хрящ, осветлялась полностью в желтую блондинку и переставала сиять так, как делала это раньше, изредка писав ему в мессенджерах, извиняясь за игнорирование. Тэен подходит к ним, когда Йери увлеченно обсуждает новое аниме, которая начала смотреть совсем недавно, когда от работы появилось свободное время, но резко прерывается, и, словно взрыв, чувствует, как тяжелая рука падает на хрупкое плечо. Она поднимает голову и видит над собой ухмыляющегося парня. От старшего несет перегаром, на лице чья-то красная, еще с таким неприятным теплым подтоном помада, что зубы на ее фоне всегда желтые, а темнеющий засос ярко красуется на шее, прямо под челюстью. Мягкий взгляд Йери переменяется на тяжелый, почти сожалеющий, губы сжались до ниточки, а голос, до этого звонкий, отбивающийся от стен с плохо наклеенными обоями резко сжался, словно всегда был таким тихим, почти скулящим. Она рывком поднимается на ноги, прижимается грудью с сильным пуш-ап бюстгальтером и ластится, словно дешевая проститутка в малобюджетных фильмах про богатых мафиози, ищущих удовольствие в доступном сексе. Тэен похабно, слишком грязно и испорчено проникает ладонью под короткую юбку, шлепает ее по открытой коже ягодиц. Джено испытывает настоящее отвращение, наблюдая за излишне пошлой, показушной сексуальностью, чувствуя себя грязным, ему срочно нужно помыться. Йери улыбается Джено, провожая его взглядом, когда он подходит к столу с напитками и забирает закрытую бутылку воды. — Сушняк, да? — Тэен хрипло смеется, сжимая до бела кожу Йери, вызывая у нее жалобный писк от боли, которую она испытывает. Это неприятно и ужасно постыдно, что от него буквально пахнет другой женщиной, да еще той, с которой она выбирала платье для свадьбы! Она продолжает наигранно улыбаться, проводя ноготком по открытой коже на груди. Джено лишь равнодушно кивает, выпивая половину залпом. — Брат, прошу нас простить. — Джено переводит взгляд на них двоих, выглядывая из под растрепавшейся челки. — Мы бы хотели провести время вместе. Еда в холодильнике должна была остаться. Давай. — Йери машет другу и уходит вслед за своим парнем, подтягивая юбку еще выше, что из под тонкой ткани виднеется подъягодичная складка, а длинные ноги обвиты этими несчастными, бесполезными в использовании колготками. Джено не услышал уже, как Тэен со всей силы вдалбливал хрупкое и тонкое тело Йери в твердую кровать, зарываясь крепкой хваткой у корней ее волос, царапая кожу на макушке до крови. Он оставлял болючие отметины по телу, сжимал до посинения маленькую грудь девушки, растирал клитор до ощущение ужасного щепления, потому что его не массировали, а натирали, словно о наждачную бумагу. То, что должно приносить удовольствие, лишь доставляет разрывающую боль, когда старший в очередной раз бьется почти в ее матку, а пальцы на стройных бедрах впиваются, оставляя очередные синяки, напоминающие, что Йери – очередная игрушка его, самая податливая, дающая разрешение на то, чтобы кончить внутрь и оставить вытекать его сперму из своего влагалища, как самое грязное место, что есть в ее теле. Она даже не уверена — сколько уже болезней он передал вместе со своим противным и использованным со всеми девушками членом? Ей и все равно становится в тот момент, когда он снова хватает ее за волосы, наматывая на кулак и наклоняет ее над его стоящим пенисом. — Работай. Докажи, что заслуживаешь моей любви. — то, что она отдаленно слышит, так как уши заложены. Макияж потекший, а одежда бесхозно валяется у ножек кровати, где лежат и пару использованных презервативов (явно не с ней, они начали засыхать уже). Йери больше не носит пестрые платья, покрасилась в натуральный цвет волосы, так как Тэену так больше нравится, и общается с его друзьями, потому что она — его девушка. ;; Джемин всегда носит с собой старую мыльницу. Поезд несется с большой скоростью по рельсам, перебирая кадры за окном, словно это стоп-моушен видео, где аниматор переставляет каждую куклу для кадра, поправляет каждую деталь и кропотливо работает над своим творением, сгорбившись над коробкой до самой ночи. Джемин продолжает щелкать на фотоаппарате, запечатляя смеющегося Донхека, выигравшего в партию карт у Ренджуна, сонного Джисона, прислонившегося к стеклу, чувствует щекой все толчки и ямки дороги, а Ренджун показывает различные рожицы в объектив, смазывая каждый кадр. — Покажи! Покажи! — Донхек через весь стол нагнулся к Джемину, пытаясь выхватить камеру из рук друга под недовольство Ренджуна о стерильности стола после одежды рыжего. Джемин горделиво отодвигает руку товарища, показывая через небольшой покоцанный экран готовые фотографии друзей. Донхек от восхищения прикрывает рот ладошкой, всматриваясь в каждый пиксель. Теплые оттенки играют бликами на фотографиях, оттеняя рыжий Донхека в практически красный на камере, а слюни Джисона не прослеживаются на кадрах, что вслух подмечает Донхек. Джемин всегда выставляет эти кадры в социальные сети, делиться такими приятными воспоминаниями. Они смогли съездить в другой город, пускай и на пару дней. Ренджун работал на износ до этого месяц, накапливая нужную сумму, ведь очень хотел провести время с друзьями; почувствовать запах соленой воды под ногами, увидеть яркие и масштабные фейерверки, что будут сиять миллионами огней над их головами, поглощая звук вокруг них, словно вакуум. Донхек тоже просто так не сидел, помогая матери на работе: разносил корреспонденцию коллегам, просматривал документы для работы, общался с клиентами, особенно противными его маме. Она за этого давала карманные, добавляя, что рада, что сын решил помочь матери в работе, сблизиться с ней. Наивно пологать, что Донхека не волновали лишь наличные, которые давали ему за редкими совместными ужинами, когда исключительно все были заняты, даже Джено торчал на работе. Джено, кстати, все реже заглядывал к Донхеку, предпочитая отделаться от него несколькими сообщениями: "прости, много клиентов летом." "давай потом встретимся, хорошо?" А через время всегда писал одно и тоже, словно заевшая пластинка в пыльном проигрывателе времен семидесятых в Америке: "не игнорируй меня, Донхек." Ренджун сильно толкает его в бок, прося обратить внимание на Джемина, державшего камеру на вытянутой руке. Он громко просит сказать в камеру пресловутое «Сыр!» и улыбнуться, несмотря на падающее солнце прям на их нагретые макушки. Морской бриз проникает под льняные рубашки и тонкие шорты, а в тапочках между пальцев хрустит мелкий песок, что приятно натирается. У Джисона сгорел нос, оставив на кончике красный след, неприятно ноющий и изредка пульсирующий. Джемин старается быстрее сфотографировать, потому что голову уже напекает негативно настроенное солнце, явно злобно греющее их, что по спине Джемина стекают капли пота, пробегая по идеальному углу его позвоночника. Донхек бежит в местный магазинчик за прохладной водой и замечает в конце холодильника лимонад. Лимонад стоит баснословных денег, явно сдирая с богачей бумажные, приезжающих сюда на пару часов насладиться водичкой и пушистым песком у оттока воды. Ренджун засматривался на этот дорогущий лимонад, но, из-за своего бюджета никак не мог позволить его себе, предпочитая обычную колу или дешевые напитки местного производства. — Держи, тебе. — Донхек протягивает Ренджуну алюминиевую банку, покрывшуюся легким конденсатом от резкой смены температуры. Ренджун уставился на равнодушного, как казалось, Донхека, что отпивает освежающей воды, непринужденно разговаривая с Джемином о учебе и редких совместных прогулках, которые надо исправлять и входить в строй регулярных встреч. Они оба до последнего не замечают, как у Ренджуна по щекам текут тонкие струйки такой же солоноватой воды, оставляющих незаметные следы на бледно-желтом песке. Они все, вчетвером, стоят в обнимку, успокаивая разчуствовающегося Ренджуна, слегка дрожащего от переизбытка эмоций. Они страшно вспотели, буквально липкие и мокрые, но такие счастливые, чувствуя горячей кожей друг-друга, смешавшиеся ароматы и запахи моря, запутавшиеся в их волосах.

жизнь ощущается хуже, но с тобой так хорошо,

должна уже быть на сцене, но блять,

мне нужна минута

мне намного больнее, чем я это признаю,

я должна быть взрослее, но блять,

мне нужна минута.

Tate McRae - Revolving door.

" Приоткрытое окно запускает в затхлую спальню морозный холод с январских улиц. Он покрывает ткань от постельного комплекта тонким слоем хрустящего свежего налета, словно окутывая мелким, почти песочным и рассыпчатым снегом простыни и взбитые подушки. Донхекова спина покрывается мелкими и щекочущими мурашками, а слегка светлые волоски встают дыбом на затылке. Книга вкусно хрустит под его мягкими подушечками пальцев, когда он аккуратно перелистывает страницы, вчитываясь в написанный текст. Минхен лежит на соседней подушке, всматриваясь в сосредоточенный профиль брюнета (Новый Год закончился двумя упаковками краски для волос и пьяненьким, до ужаса неуклюжим Минхеном в ванной) разглядывая плавный, словно пенная волна у берегов, носиком, периодически подрагивающим от эмоции или холода в комнате, как острый взгляд младшего бежит по тексту, не упуская из внимания события романа в мягкой обложке. — Долго будешь пялиться на меня? — Донхек закрывает книгу, придерживая нужную страницу указательным пальцем, зажатым меж шероховатых страниц. Он кидает заинтересованный взгляд на него, почти намекающий, словно прося отвлечь его от книги. Минхен застенчиво отводит взгляд, но упирается в округлые и голые ягодицы парня, слегка прикрытые тонким пледом с абстрактным ярким рисунком, контрастирующим с загорелой, отблескивающей золотом кожей; с натяжкой сглатывает, замечая боковым зрением наглую, чуть ли не нахальную ухмылку, которую хочется стереть рукой…или губами. — Что читаешь? — Минхен с приложенным усилием поворачивается обратно к младшему; равнодушно перебирает непрочитанные страницы, развевая небольшой, практически не ощутимый, ветерок в лицо, скучающе закусывая нижнюю губу, раскусывает новую ранку на ней. Донхек даже не удосуживается ответить вслух, а лишь с важным лицом показывает обложку романа. "Сердце бури" авторства Хилари Мантел. — О чем книга? — он в итоге осиливает себя и пододвигается ближе, укладывая горячую ладонь на остывшую спину, вызывая у второго глухой стон наслаждения от контраста температур на коже. Минхен становится сплошным красным пятном, словно не занимался сексом с Донхеком буквально час назад, удивительно. — Французская революция восемнадцатого века. Понравилось, что она не написана, как сухие события в школьной программе, а что-то интересное. Дружба, власть, предательство. Все такое…будничное, знаешь? — рука Минхена скользяще проходится по спине младшего, пересчитывая позвонки пальцами, словно клавиши пианино и останавливаются на затылке, поглаживая по волосам. — А ты сам читаешь? — Не особо. — пожимает плечами Минхен, убирая руку, чтобы Донхек смог прижаться к его груди, ласково потираясь носом о чужую кожу. — Меня как-то не тянет на литературу. Последний раз еще в школе читал. — Донхек внимательно слушает его, не отрывая взгляда от единственной, заметной родинки на щеке, на которую по итогу слегка нажимает кончиком пальца, в порыве озорного желания. — Но читающие люди однозначно выглядят сексуально. — Донхек слабо толкает его локтем в плечо под хриповатый смех старшего, смущенно опуская взгляд в татуировку дракона на ребрах. Один-один — произносит он вслух, получая невесомый чмок в макушку, еще отдающею слабым аммиаком, как бы Донхек не старался его вымыть своим освежающим шампунем, остающимся даже на подушках. — Я бы не отказался от чая, устроишь нам? — Донхек в ответ кивает, поднимаясь с нагретой их теплом простыни. Уплывающее за горизонт солнце одаривает комнату последними теплыми лучами за день, и Донхека окутывают тающие оранжевые следы, рассекающие пространство его спальни, покрывая грудь и живот ласкающими полосами горячего янтаря. Растянувшийся по всей кровати Минхен глядит завороженно на парня, изучая каждый изгиб хрупкого, но в тоже время волшебного тела; он бы в ту же секунду схватил его за худощавое запястье, утонул бы с ним в чистом хлопке с остатком мороза, разгоряченно расцеловал, воссоединив все дороги его тела по родинкам, сжимая мягкие бока в бледных ладонях, чувствует каждый вздох в его груди, что так близка к его собственной. Но Донхек лишь отходит от кровати, попутно запрыгивая в нижнее белье, что покоилось у края постели. Он не оглядывается на Минхена, не сталкивается с его упирающимся в него же взглядом и скрывается за дверью, оставив за собой лишь цитрусовый шлейф с хрупким хрустальным январем, греющимся его личным июнем. В кухне шумит чайник, гремят дверцы от шкафчиков, а по стенам пробегает отдаленное донхеково «Кипяток!» и звук бьющейся кружки об пол. Кружка не была хрустальной — керамика недорогая, да и всего-то. Она не разбилась, только краешек откололся. А у Донхека был бережно забинтован указательный палец, который он порезал, когда нарезал магазинный торт. " Тяжелые веки сопротивляются желанию разлепиться от долгого сна, но тело уже давно не спит, различая различные шумы. Вот пронеслась машина за окном, кто-то прошелся каблуками на этаже выше, а это мама прошла. Шаркает по половицам за дверью в мягких тапочках, шумя ложкой в кружке утреннего черного кофе. Телевизор шумно гудит в гостиной, оповещая о всех событиях раннего будничного утра января. Рука непроизвольно тянется к рядом стоящей прикроватной тумбочке, случайно сбивая с нее бутылку минеральной воды. Слегка пробубнив под нос утренние хмурые гадости о жизни, на ощупь находится его мобильный телефон, за которым и отправилась искать рука Джемина. Парень с нажимом потирает глаза, разукрашиваясь под веками яркими мазками и разлепляет их окончательно, щурясь от яркого света экрана. Донхек написал огромное количество сообщений, даже пару раз пытался дозвониться, но телефон стоял на режиме "Не беспокоить", к его большому сожалению. Он обещает прочитать сообщения за завтраком и поднимается с кровати, потягиваясь с приятным ощущением размянувшихся мышц и отдохнувшего тела. В окне он присматривается к падающему с крыши здания снегу, что блестящей пудрой ползет вниз, словно анимация в мультфильмах. — Джемин, доброе утро. — мама парня ласково целует в лоб, когда он оказывается рядом с ней на широкой кухне, где приятно пахнет свежесваренным кофе в турке и отдает специями для утренней яичницы. Живот неприятно урчит, складываясь внутри в узкую гармошку. Парень стоит у приоткрытой двери холодильника, пока мама ругается и просит закрыть дверцу «Пищит же холодильник» и в итоге берет самый стандартный набор завтрака.. — Ты сегодня допоздна, мам? — завтрак на скорую руку быстро съедается под старое видео популярного блогера, где еще все моменты давно запомнились от бесконечного повтора, а сюжетных поворотов не ожидается даже. Мама Джемина — женщина средних лет с качественным блондом и заколотой носогубкой. Она на небольших устойчивых каблуках пробегает из комнаты, где сидит отец, до прихожей и кухни, наспех целует подкрашенными блеском губами, оставляя перламутровыми блестками след на щеке. — Меня папа отвезет? — Да, солнышко. — Она пытается стереть след, но в спешке не получается и она машет рукой, накидывая шарф на кашемировое пальто в оттенке "Мокко мусс" и убегает из квартиры, кинув напоследок, — Не скучайте без меня, мальчики! Дверь с хлопком закрывается, а Джемин поднимается закрыть ее на замок, и приглядывается к маминой полочке в прихожей. Помимо различных бумаг по работе и счетов на оплату воды и света (кто в двадцать первом веке пользуется бумагами для оплаты коммунальных счетов, если все уже давно работает в цифровом формате?) он замечает несколько семейных фотографий, которые мама хранит с момента детства Джемина. Поездка в Париж, семейные застолья с ныне покойными бабушками и дедушками, развлечения с двоюродными сестрами. Одной из них, — сам себе напомнил Джемин, — нужно написать и поздравить — увидел у нее фотографию с кольцом в ленте Инстаграма. Отец его до обеда работал, не выходил практически из кабинета. Лишь иногда, чтобы налить очередную, по счету, наверное, пятую кружку крепкого кофе или встретить курьера с заказом. Еду Джемина он аккуратно оставил у двери, постучав прежде, чем уйти. По дороге к психотерапевту ехали молча, даже звуки радио с блюз музыкой не делало обстановку спокойнее. Вся кутикула на ногтях Джемина была обкусана в кровь. Отец Джемина не ругался на сына за произошедшее. «У меня тоже такое было по-молодости. Спасибо твоей матери, что жив еще.» — сказал он тогда, закусывая элитный французский коньяк странной закуской из кимчи с тунцом. У гурманов, знаете ли, свои предпочтения. Но отец больше не разговаривал, даже когда Джемин напрямую спрашивал у отца. — Почему он молчит все время? — невнятно спрашивает Джемин, вытирая рукавом текущие сопли из носа, пока мама, сидевшая совсем рядышком, не наглаживала его, проговаривая что-то успокаивающе. — Я настолько плохой сын, мама? — Нет, Джемин, солнышко, ты хороший сын. — мама крепко стискивает его в объятия, перебирая отросшие волосы на затылке. — Он просто переживает. Ты же знаешь, какой он у нас неумеха в выражении эмоций. Не обижайся на него. Он любит тебя. Сильнее всех на свете любит. ; Снег сугробами покоится на ветках деревьев, а незаменимый пар исходит из каждого человека и малышня, гуляющая во дворе в студеный день зимних каникул, шутливо играет в заядлых куряг, изображая сигарету в руках. Облокотившись на оконную раму, Минхен раскуривает красные Мальборо, пока Донхек на кровати активно разговаривает с Джемином по телефону. Он много смеется, что морщинки в уголках собираются в мелкую сеточку, а накрученная прядка постоянно перебирается в ловких пальчиках. Он не обращает никакого внимание на Минхена, сплетничая по поводу девчонок в колледже, обсуждая их секреты. «Прикинь, а Сынван флиртовала с ним!...— Да Боже, не упоминай Вонен, приятель. Она до сих пор следит за мной в социальных сетях…» — Донхек кивает Минхену, на его знак, что он собирается на работу и легко чмокает его в губы, закрывая дверь за собой. В квартире пахнет Минхеном. В их с матерью трехкомнатной квартире полностью заполнил пространство Минхен. В спальне на подушках запечатался аромат его тяжелого удового парфюма, они впитались в материал ткани. На ванном стекле всегда остаются следы его утренних водных процедур, после которых Донхек протирает зеркало от остатков геля для умывания с ядреной мятной пастой для зубов. В раковине всегда покоится ложка парня, которую он, по какой-то неизведанной причине для него самого, не ополаскивает, в отличие от остальной используемой посуды. Донхек рисует картины по памяти, где Минхен рассматривает плакаты в его комнате, опираясь рукой на рабочий стол, обнажая напряженные предплечья от тяжелого рабочего дня. В другой части дома Минхен подтягивается на турнике, что висит там со времен начальной школы. «Нужно всегда поддерживать здоровый дух. Ты же знаешь, я тоже мужик… не могу устоять перед турником.» — говорит однажды старший, снимая с себя домашнюю футболку Донхека с изображением персонажа вселенной Хеллоу Китти и хвастается небольшой, но заметной на сухом теле, мускулатурой. И у младшего от этих мыслей пот пробегает обжигающей дорожкой по изгибу спины, а дыхание сперло. — Донхек, все нормально? — Джемин обеспокоенно интересуется самочувствием, надеясь, что друг просто подавился собственной слюной. Донхек ей на самом деле подавился, но от ощущения прилива жара к нижней части тела. У Донхека стало неимоверно узко в штанах от воспоминаний об этом Минхене. Он еле как прощается с Джемином, соврав о том, что увидел мать в окне и срочно нужно прибраться, иначе в наказание отрубит интернет. (Джемин прекрасно знает, что мама Донхека даже не умеет его включать, сам парень занимается техникой). Домашние брюки улетают с ног вместе бельем, оставаясь снизу догола. Лишь безразмерная футболка с принтом из какого-то аниме прикрывает непотребство младшего, что от отсутствия разрядки пульсирует болью, покрывая головку блестящей смазкой. Как назло, у Донхека закончились салфетки возле кровати позавчера. А еще ужасно болят пальцы, силой сжимающие его собственное горло, отвлекая от таких приятных ощущение внизу живота, растягивающих приятной патокой по холенной коже с выступающим потом. Мысли о Минхене слишком ярко дурманят разум, что Донхек не желает заканчивать это, представляя за место собственных движений его. Поцелуи на коже, блуждающие руки, сильные бедра стискивают его собственные, а вздохи настолько гармоничны, что Донхек сейчас скулит, пачкая свой живот и одеяло, которым укрывается Минхен. Блядь, постирать надо. " Джемин настойчиво игнорирует звонки, стараясь не отвлекаться от всех материалов, которые ему по-дружбе скинула одногруппница Джимин, подружка той самой Сынван. Девушка приходила пару раз к нему, принося небольшую авоську несезонных и бешенных по стоимости фруктов. Банально, но Джемину было очень приятно, что о нем переживает кто-то; о друзьях и речи не идет, они практически посменно приходили к нему, как только разрешили посетителей в палату. Донхек подрался с Ренджуном за право войти первым, они оба повалились на пол, грациозно прокатившись по холодному кафелю. Уведомления окончательно выигрывают в его личной борьбе с концентрацией и он открывает мессенджер, прочитывая почти дюжину огромных сообщений от него. Сердце Джемина неприятно щемит, покалывает и отдает по всему телу ноющими импульсами. Джемину необходимо поговорить с Джено; рассказать, что его вины в этом нет и ему все также он нравится. Донхек рассказывал ему, что чуть не выбил всю красоту с его лица. — Нет, друг, — он убирает ноги с рабочего стола, развернувшись на стуле к его кровати, — Я как должен был узнать, что это не Джено конченный мудак, а ты решил с какого-то дуба попробовать наркотики? Все дома? — Донхек по-хозяйки выпивает всю колу с чужого стакана, довольно облизывая сладкие губы. Джемин виновато смотрит под нос, разглядывая узор постельного белья. Донхек же не отстанет, он все узнает от него, до адреса закладки, если надо будет. — Я хотел ему признаться в тот вечер. Ну…типа в любви признаться, — Донхек в недовольстве выгибает бровь, пристально смотря на друга. Давление, которое Донхек создает одним взглядом просто удивительно: Джемин почувствовал себя в первом классе, когда впервые рассказывал стихотворение наизусть; запинался на каждой строчке, слушая подсказки учительнице о начале следующей строчки. Незаслуженная четверка и заикание на каждом чтение стихотворении, вплоть до одиннадцатого класса. — И че? — выплевывает изо рта брюнет, окончательно не сдерживаясь в эмоциях на лице. Каждая мышца, каждый мускул и каждая сухожилия даже напряглись. Картинного и такого карикатурного Донхека нарисует уличный художник на улочках Франции, когда его попросят изобразить гнев на лице. Демонстративный и кричащий о осуждение действий лучшего друга, Донхек буквально кипит внутри, словно электрический чайник. — Ты решил, что заглотнуть хуйни перед встречей будет лучшей идеей? Джемин, ты поражаешь меня. — слова друга глубоко режут по кровеносным сосудам, вырисовывая венные дороги в узоры. Джемин редко плачет. Когда его любимая кошка оступилась на подоконнике, и вылетела он старался не плакать, успокаивая маму, давая выплакаться в плечо в светлой куртке. Следы ее водостойкой подводки все еще отпечатком лежат на ткани, пропитав светлые нитки шва в грязный серый оттенок. Джемин вообще старается не плакать. Но рано или поздно платина ослабевает, вода затапливает города и разрушает привычную жизнь сельчан, и даже горожан. Рано или поздно фундамент не выдерживает и здания рушатся, экстренно эвакуируют офисных планктонов и простых людей. А кто-то так и остается под завалами здания, на последнем издыхании ощущают тяжелый бетон, пронизывающий легкое или разрывает сердце от вены. Донхек замечает огненные дорожки слез на чужих бледных щеках. В глазах друга мутная пелена замеляет взгляд, он на ощупь ищет угол постельного белья и хлопковая ткань впитывает соленые микро-реки, которые топят его тихое рутинное село. Донхек выступает в качестве бригадира, у которого в первоначальное задаче стоить поставить плотину обратно, откатить потом и постараться помочь селянам. Даже если он единственный, кто заметил пробив в стене. :: Декабрь. Январь. Февраль. Март? Сколько Джено не видел лица Джемина, не слышал его завораживающий смех, заполняющий все пространство в комнате? Он уже сосчитать не может количество дней, помеченных в настенном календаре, где вычеркивает их одним за другим. Девушка в кожанном кресле спрашивает о небольшом календаре, где на месяце март изображены кролики, резвящихся по зеленому полю, усыпанному ромашками и бабочками. — Вы используете бумажные календари? — Джено поднимает взгляд от татуировки, оглядываясь назад, всматриваясь в тот же календарь. Он забыл отметить вчерашний день, маркер высох. — Не думала, что такие еще продаются. Раритет прям. — она мило улыбается ему, когда он смотрит на нее. Ее рука покоится на подлокотнике, слегка сжимается его собственной. Девушка эта впервые у него, хоть и различные рисунки на теле ее красуются: розы на бедрах из под плотных колготок виднеются, на другой руке забито все греческими богинями. Он сам набивает виноградную лозу на предплечье. — Интересуетесь древнегреческой мифологией? — розово-волосая в ответ смущенно кивает, прикрывая бедра небольшой сумкой с различными плюшевыми подвесками и гремящими металлическими брелками. — У вас, кажется, Геры нет в композиции? — девушка слегка закатывает рукав, оголяя руку с тонкими линиями цветных богинь, выбитых не так давно, судя по яркости краски. — Как-то не нашлось для нее места. Да и по смыслу еще рановато. — машинка Джено работает, продолжая вбивать пигмент под кожу, пока девушка (кажется ее звали Эри, если память не изменяет.) продолжает рассказывать про идеи по поводу татуировок, продолжая рассматривать календарь, сильно зацепивший ее внимание. — Через месяц напишите — запишем на коррекцию. — в зоне ожидание отдает сладостью карамельного латте клиентки и аромадиффузора, который Йери поставила на небольшой островок с конфетами для клиентов. Девушка застегивает розовую куртку, расплачиваясь за работу. — Извините, — ее тихий голос неожиданно сказал в спину, когда Джено собирался вернуться в кабинет. — А можно попросить ваш номер? Ну…чтобы вам написать лично, а не на аккаунт салона. — она нервно теребит ленту на замке куртки, покусывая щеку изнутри. Джено на несколько секунд остановился, обдумывая ее слова. Она явно не говорила это со злонамерными целями, она просто клиентка. Он поворачивается к ней и в согласии кивает, доставая из кармана спортивных брюк мобильный. — Как вас записать в контактах? — Эри. Учинаги Эри. ' — Мы можем поговорить? — Донхек звонит неожиданно, воспринимаясь, как резкий гром за спиной летним вечером, синоптики даже не предполагали о таком. Его голос острый, словно японские премиальные ножи, прошедшие по тонкой кожице свежей рыбы в дорогом ресторанчике с Мишленовской звездой. Джено в спешке соглашается на назначенное место встречи, надевая куртку и грубые ботинки. В такси Джено нервно обкусывает кожу ногтя, срывая неприятный заусенец, который будет ноюще болеть каждый раз, когда он задумывается помыть посуду под кипятком. Фигура Донхека освещается уличными столбами, подсвечивая сигаретный дым, исходящий от него. Он переминается с ноги на ногу, рассматривая небольшой слой снега под ногами, что уже даже не хрустит, а лишь скользко, словно масло проходится. Теплый свет из квартир недалеко от парка отдает теплом, пускай к двенадцати ночи таких окошек все меньше и меньше с каждой минутой. Джено оказывается непозволительно близко, одергивая младшего за плечо. Он в неприязни скидывает его руку и выдыхает табачный дым прямо в лицо старшему, ехидно посмеиваясь в ответ на его реакцию. Окурок летит в снег под ногами, придавливая его подошвой кроссовок. В волосах заплетаются хлопья снега, который Донхек сметает со своих смоляных волос, приглаживая их. Джено заворожено наблюдает за плавными движениями Донхека, словно те самые рисунки на рукаве девушки, изящно перетекающие из линий, обволакивающие даже до запястье. — Давно куришь? —Донхек поднимает взгляд на старшего, выражавший полное недоумение в ответ на его слова. Он придерживает фильтр зубами, пока ищет розовую зажигалку в кармане пальто. Покалывающий дым разлетается от дуновение ветра по воздуху, не дав Джено даже вдохнуть удушающий яд. Донхек курит изящно, придерживая сигарету между двумя пальцами, как женщины в старых черно-белых фильмах, если они вообще тогда курили по телевидению. — Я курил с тобой, когда мне еще шестнадцати не было. — татуировки Донхека слегка выцвели на ребрах руки, но Джено помнит их свежими, под свежей пленкой, когда он юным, с блестящим взглядом рассказывал про Марию и Иисуса. В руках Донхека все стремило зацвести — собранные букеты Джено, несчастные котята с улицы, текста стихов, которые он пьяным писал Джено на крафтовой бумаге в кабинете, когда излишне выпил пива и смеялся со всего. Джено лежал на кушетке, когда Донхек трясущимися руками писал на бумаге, получая слабые поцелуи в шею, разливая капли пива по пушистому ковру у кушетки. Стихи позже были разорваны самим Донхеком, когда он разгневанным пришел к нему, напрочь игнорируя недовольного клиента, рекомендуя ему сходить куда-подальше, лишь бы заткнулся. — Точно. Я забыл. — Джено не забывал, ему нравилось доставать Донхека, подвергать сомнению его правоту в своих словах. Издевался. — Так что ты хотел? — Тебе нужно поговорить с Джемином. — Донхек выкидывает очередной окурок под ноги, выпрямляясь перед Джено, словно настоящий защитник территории. Джено удивленно смотрит в ответ, задумываясь над его словами. Джемин…Джено писал ему в последний раз грубые слова, когда Джемин читал, но не отвечал. Гордость Джено была задета, словно школьник, подвергнувшийся издевательствам со стороны одноклассников, когда уверенность в себе просто падает ниже плинтуса. Он, кажется, даже оскорбил Джемина, не читал чат с тех пор, закинув его в архив. Тогда Джено не боялся ничего, а на следующий день в страхе пошел проверять чат, надеясь, что Джемин не заблокировал его. — Почему я должен? — хоть Джено и не выдает нервозности, напрягая свое взрослое лицо до обтянутых скул и вздернутого носа, но Донхек даже не шелохнулся, обращая внимание на шевеление в карманах, где Джено нервно перебирал пальцами в кулаках. — Ты дурак, скажи мне? В смысле "почему"? — Донхек разочарованно покачивает головой, уходя от Джено, но резко останавливаясь, перекидывая свои слова через плечо, не умудряясь даже повернуться целиком. Его табачно-цитрусовый след также останавливается в морозном воздухе, словно Донхек умеет ставить мир на "стоп", чтобы все внимание было только в его сторону. — Я бы на твоем месте бегал за Джемином. Но у тебя в приоритетах быть только шлюхой, да? Изменять ему, когда он в тяжелом состоянии, да? — Да? Джено?