Ритуалист гнева

После продолжительных дождей над столицей ясное небо в ошибочницу казалось хорошим предзнаменованием. Солнечные лучи танцевали на каплях, устлавших жухлую траву газонов одного из малочисленных трущобных парков. Киншерг в недавно купленных кедах сидел на не успевшей высохнуть с ночи скамейке. Юноша раскинул руки по спинке и наслаждался теплом небесного светила и прохладным, всё ещё чуть-чуть влажным ветром. Он редко посещал подобные места, но сегодня настроение было самое что ни на есть подходящее для прогулок по островкам природы, не успевшим загнуться от бессменной тоски и грязи трущоб. К тому же, Хенрич с самого утра ушёл искать квартиру, а Киншерг решил более красочно провести последние дни в родном районе. Раздался громкий топот. Киншерг приоткрыл глаза и с удивлением заметил, что к скамейке приближался самый настоящий слон. Слон, неторопливо подметающий единственную сквозную тропинку никому не нужного парка — картина довольно необычная. В меру своего опыта, Киншерг знал, что крупные виды, вроде: слонов, носорогов, бегемотов и так далее, — проживают в специальных резервациях, называемых «Цитаделями». Там из гигантов с самого детства выращиваются прирождённые силовики: солдаты и полицейские. Встретить слона, так ещё и дворника, так ещё и в трущобах, было чем-то за гранью фантастики. Тушканчик вгляделся в незнакомца. Носил слон гигантскую, по меркам тушканчика, робу уборщика и штаны, мешковатые, несмотря на гигантизм. На ногах были огромные сапоги, каждый из которых мог бы послужить Киншергу кожаным шлемом. Голову едва прикрывала нелепо маленькая шляпа. Сам слон, по ощущениям, находился в возрасте между зрелым мужчиной и ещё не успевшим одряхлеть стариком: кожа лица уже начала в некоторых местах обвисать, а оба бивня торчали грубо сломанными концами. На руках виднелись шрамы — светло-серые «круги» на запястьях и тыльных сторонах ладоней. На зажившее пулевое ранение не похоже, да и места слишком странные, однако иных предположений о происхождении этих шрамов у Киншерга не возникло. В раздумьях он упустил момент, когда незаурядный дворник подошёл к нему и дружелюбно проговорил гулким голосом, от которого крохотный тушканчик вздрогнул: — Тебе что-то нужно, малыш? Киншерг мотнул головой и отвёл взгляд. Невзирая на исполинский размер, слон не казался опасным, потому тот, собравшись с мыслями, непринуждённо ответил: — Нет, извините. Просто нечасто увидишь слона… Мужчина печально вздохнул. — Да. Мой род обычно находится далеко… — он указал на скамью. — Не возражаешь? Киншерг кивнул и отполз на самый край. Дворник аккуратно поставил метлу рядом и уселся, ожидаемо, заняв своей пятой точкой почти всё сиденье. — Думаю, если я немного отдохну, ничего страшного не случится. Киншерг почувствовал себя несколько неловко. Слон громко сопел через хобот, будто пытаясь вобрать как можно больше чистого воздуха. Вдоволь надышавшись, он весело хмыкнул и прогудел: — Красиво тут, правда? Зима закончилась недавно, дождей в достатке. Скоро тут всё расцветёт. Хочу посадить цветы вдоль аллеи, так будет ещё лучше. Киншерг стало как-то грустно и обидно оттого, что «аллеей» гигант назвал эту тропинку, которую сам мог преодолеть шагов за пять. Проникнувшись некоторым сочувствием к слону, тушканчик спросил: — Вы тут один работаете? — Ага. Это мой парк, принадлежит он мне. Хотя… формально, по документам, это городская собственность, но эти документы столь старые, что едва ли кто-то, кроме меня, вспомнит об этом. А теперь о нём помнишь и ты. Киншерг задумчиво огляделся, и действительно, в парке не было никого, кроме них: ни резвящихся детей, ни уставших взрослых. Словно клочок живой земли действительно все просто забыли. — И часто у Вас тут гости? — Иногда забредают. Кто-то — в поисках уединения, кто-то от чего-то бежит, кто-то — просто случайно. Но даже так не все встречают меня. И уж тем более не все со мной говорят. — Ну… полагаю, тишина идёт этому месту на пользу? Слон задумчиво почесал хоботом подбородок. — Не знаю, не знаю, молодой человек. Я считаю, любой парк должен быть полон гостей. Да, пожалуй, не все они будут дружелюбны и уважительны, но тех, кто тихо восхитится здешними скромными красотами, куда больше. В этом и смысл творчества — восхищать кого-то. Для меня это место своего рода холст. Киншерг заинтересовано посмотрел на садовника. — Вы красиво говорите. Совсем не как обычный рабочий. — Когда-то давно я выступал на публике. А ещё был учителем. Пообщавшись со многими людьми за жизнь, я научился правильному и красивому выражению мыслей… хоть, пожалуй, и не самому эффективному. — Вы были учителем ещё до войны? — Задолго до. Я уже не упомню все детали. Память подводит меня, старика. — Как Вас зовут? — Мастос. Просто Мастос. Моя фамилия слишком сложная и попросту ненужная. Киншерг хмыкнул: — Мастос, как Мастос из «Скорбного писания»? Мастосом звали слона-пророка, распятого более двух тысяч лет назад на перевёрнутом кресте в городе Асизелли (ещё в те времена, когда Асизелли входил в состав древней Энимской Империи). По «Скорбному писанию», главному религиозному трактату мастодонтизма, Мастос был Божьим сыном. После его распятия разгневанный Отец обрушил на Асизелли весь свой гнев, уничтожив град неведомым катаклизмом. Кроме того, после этого и началась эпоха горя, болезней, голода и войн. По крайней мере, так всех учили: проповедники мастодонтизма уверяли народ, что они грешны, но Бог ещё может их простить, если имперцы искупят грехи тяжким трудом во благо мира. Киншерг в Бога не верил — ему не нравилась религия, сразу выставляющая его виноватым за что-то, случившееся в незапамятные времена. Мастос, немного подумав, ответил: — Среди нас, слонов, это довольно частое имя. Оно, как считается, приносит удачу. Хотя… его первому владельцу удача так и не улыбнулась. Мрачная шутка заставила Киншерга усмехнуться: — Да, это верно. Знаете, я всегда видел эту историю с Мастосом не как сказание о пророке. — А как же ты её видел? — Так, что мы начинаем ценить, лишь потеряв. Бог отомстил за сына, но не помог ему, когда он ещё был жив. Это… глупо. — Ты не видишь смысла в мести? Киншерг хотел сказать «да», однако внезапно запнулся. История из писания слишком идеально ложилась на его собственную. Месть за того, кого не смог спасти… Тушканчик пробубнил: — Наверное… вижу. Я клоню к тому, что мстить уже поздно. Слон глубоко вздохнул и поднялся со скамейки. — Спасибо, юноша, уважил старика. Знай, если захочешь ещё отдохнуть или поговорить… ворота моего парка всегда открыты. Только позволь наконец поинтересоваться… как же тебя зовут? Тот помедлил, взвешивая все за и против, а затем ответил: — Киншерг. — Киншерг, значит… Хм, забавно, ведь твоё имя тоже соответствует одной личности из «Скорбного писания». — А какой? — тушканчик заинтригованно уставился на слона. — Это имя носил последний император династии Хорд. Именно он отдал приказ распять Мастоса, но он же принял мастодонтизм как государственную религию и стал последним апостолом, хотя и не являлся учеником пророка. Возможно, он испугался Божьего гнева, возможно — просто раскаялся. Впрочем, судьба его ждала неутешительная — в скором времени его убили в собственных покоях. Это положило конец династии Хорд, а затем началась столетняя эпоха борьбы за трон. Киншерг сглотнул и, не желая выдавать дискомфорт, быстро отшутился: — Получается, моё имя тоже не самое удачливое, хех. — Можно и так сказать. Впрочем, ты не Хорд, а имя — это просто имя. Удачного пути, Киншерг. Мастос схватил метлу и вернулся к работе. Киншерг быстро взглянул на покрытый трещинами дисплей своего старенького телефона. Время близилось к полудню, а значит, Хенрич ждал его. Попрощавшись с мудрым слоном, тушканчик покинул парк.

***

Киншерг сощурился от солнца в зените. Хенрич, в отличие от него, от этого неудобств не испытывал благодаря солнцезащитным очкам, которые делали пантеру похожим на суперагента из какого-то фильма. С его лица не сползала наглая улыбка во всю пасть — видно, что настроение у Хенрича хорошее, что Киншерг в целом разделял. Никакие слепящие лучи не могли перебороть трепет ожиданий, словно свернувшихся в тёплый комок внутри тушканчика. Ему было одновременно и страшно, и по-хорошему волнительно. Он едва сдерживал желание запрыгать по тротуару в новых кроссовках. Их окружал район среднего достатка, называемый в трущобах «Брюхом». Серые многоэтажные дома здесь куда опрятнее, чем в родном районе Киншерга. Во дворах работали дворники, один раз по пути им попалась даже чистящая машина. По тротуарам бродило целое множество людей, в основном, спешивших с обеда рабочие. Хенрич, заметив восхищение ученика, с усмешкой предупредил: — По вечерам тут куда больше народу, настоящая толчея. Будь аккуратнее — могут и растоптать. Тушканчик лишь отмахнулся и продолжил любоваться городскими красотами. Когда они проходили мимо ворот крупного парка, Киншерг с некой грустью вспомнил Мастоса и тот крошечный кусок земли. Впрочем, мысли о слоне недолго терзали его голову — не отходя далеко от парка, Хенрич остановился у одного из домов. — Так… это дом 4-А? Киншерг пригляделся к потёртой табличке с адресом и утвердительно кивнул. Пантера подошёл к стальной двери, ввёл двузначный номер и промурлыкал, когда трубку взяли: — Здравствуйте, я по поводу комнаты… Превосходно, мы сейчас поднимемся! Ох, что?.. Не бойтесь, я просто проконтролирую процесс. Житель будет только один… Хорошо, поговорим в квартире. Домофон звякнул, и Хенрич зашёл в подъезд, не забыв придержать для Киншерга дверь. Поднявшись на четвертый этаж, они встали перед шестнадцатой квартирой. Пантера учтиво постучал, и из-за двери раздался молодой женский голос: — Открыто, входите! Прихожая оказалась тесноватой, но по-своему уютной: на полу лежала газетка для обуви (её было всего три пары), в углу высился узкий гардероб, рядом с дверью висела дощечка-вешалка с несколькими куртками. Киншерг и Хенрич разулись, но куртки снимать не стали. Вскоре к ним вышла хозяйка — невысокая девушка-шакал, гладко уложенная шерсть которой могла потягаться в черноте с шерстью Хенрича, даже победить. Одета она была довольно заурядно: серая мешковатая футболка и такие же свободные шорты по колено. Ярко-жёлтые глаза внимательно изучали гостей. Хенрич радушно воскликнул: — Снова здравствуйте! Мы уже здоровались, но кто же знал, что, стоя лицом к лицу, сделать это будет куда приятнее. Девушка мягко улыбнулась. Если Хенрич в улыбке демонстрировал напористость, свою натуру, блестел зубами и показывал, что он главный, то у неë она была иной: большая часть зубов скрывалась, чтобы не выглядеть слишком агрессивно. Однако Киншергу эта улыбка показалась ещё и усталой. Он часто видел такое выражение лица у взрослых соседей. Они улыбались лишь потому, что так заведено. Это просто вымученный обмен тем, что никто не любит делать. — Мне тоже приятно познакомиться с Вами… если не сложно, можете… — Хенрич. Просто Хенрич. — Оу, хорошо. А к Вам как обращаться? Девушка повернулась к Киншергу, и тот незамедлительно ответил: — Киншерг. Можно по имени. — Ох, редкое имя. Но, думаю, запомню. Меня зовут Алевтина Ирам. Можете тоже по имени. И кто из вас будет… — Тушканчик. Я просто его партнёр по бизнесу, помогаю вот обжиться в менее бедном районе. Алевтина фыркнула — манера Хенрича перебивать по праву самого наглого её явно не устраивала. — Что-ж, думаю, уживёмся. Пройдёмте в комнату? — Конечно. Они дошли до конца коридора и, миновав дверь с заедающей ручкой, оказались в будущем жилье Киншерга, которое он мог преодолеть всего за несколько шагов. Напротив входа было окно, во двор, прямо под ним — односпальная кровать, прикрытая старым одеялом. У правой стены комнаты стояли письменный стол и задвинутый под него табурет. Слева же — высокий шкаф, занимающий всю площадь стены. С потолка свисала одинокая лампочка, окружённая дешёвым абажуром. Хенрич оценивающе осмотрелся и довольно хмыкнул: — Превосходно. Это именно то, что мы искали. — Это прекрасно, — кивнула Алевтина. — Тогда давайте сразу скажу правила, чтобы, если что-то не устраивает, вы могли сразу уйти, хорошо? Хенрич безразлично махнул лапой, а Киншерг настороженно навострил уши: — Слушаю внимательно. — Так, шумных друзей не водить, подруг тоже. Если вы действительно партнёры, можете обсуждать свои дела, только потише. Телевизор в зале смотреть можно, но платите за это сверху. Кухней пользуйтесь, но мою питомицу, пожалуйста, не трогайте, она не любит чужаков. — Питомицу? — Да, у меня домашняя безбожная коровка. Зовут Коврик, обитает в основном в моей комнате и на кухне. Вы не трогайте её, а она — Вас. Хорошо, Киншерг? Безбожные коровки были частыми питомцами столичных жителей. Небольшое насекомое ростом в треть метра, не особо привередливое к еде и не нуждающееся в излишней заботе. Киншерг не сильно любил насекомых, но и вредить им не стал бы, поэтому без колебаний проговорил: — Да, хорошо. — Ну, если Вас всё устраивает… можно пойти подписать договор и заодно обсудить оплату. За месяц — сто сорок империалов, первая плата сразу по подписании. Вы сможете себе это позволить? В разговор снова вмешался Хенрич, метающего взгляды на часы уже на протяжении минуты: — Конечно, Алевтина. Давайте разберёмся с документами, и я убегу. У Киншерга всё с собой, Вы не против, если он заселится сегодня же? — Конечно, нет, мне без разницы. Морока с бумагами заняла совсем немного: Хенрич пробежался по ним глазами, проверяя на спорные условия, а затем передал Киншергу, и тот так же быстро подписал всё. Закончив, они с Алевтиной пожали руки, а пантера, пообещав позвонить, удалился. Девушка передала тушканчику ключ от квартиры и ушла к себе. Киншерг занялся раскладыванием скудных пожитков по полкам. Средства гигиены он сразу отнёс в ванную, куртку повесил в прихожей, закрепляя наконец ощущение того, что находится дома. Вернувшись в комнату, Киншерг рухнул на постель и устало раскинул лапы. Впервые он лежал на таком мягком матрасе, пружины которого не стонали под его малым весом. Блаженство непередаваемое. Юноша и не заметил, как его веки сомкнулись. Киншерг вырубился даже слишком быстро для того, кто, по сути, ничего весь день и не делал. Он вымотался скорее от перевозбуждения перед переездом. Алевтина, выйдя из своей комнаты, заметила эту забавную картину и, хихикнув в ладонь, аккуратно закрыла дверь в его комнату.