Ритуалист гнева

Старинные часы отбивали ровный ритм. Солнечный свет, приглушённый плотными шторами, погружал комнату в приятную глазу светлую атмосферу. Размытые лучи очерчивали тронутые мастерской резьбой углы дорогой мебели — гигантской двуспальной кровати с балдахином, рабочим столом близь высокого окна, гардероба, книжных полок со множеством старых книг. Комната смахивала на реконструкцию в музее. Практически каждый элемент интерьера был произведением искусства, однако каждый из них был как-либо обесчестен. Одеяло с кровати было скинуто на пол и лежало, подобно старой тряпке. Гардероб раззявил свою бездонную пасть, внутри него можно было увидеть множество парадных костюмов и мундиров. Судя по пыльным чехлам, покрывавшим одежду, ими давно никто не пользовался. Пыль затронула не только дорогие костюмы — все книги на полках также были покрыты толстым слоем пыли. Лишь рабочий стол был хоть чуть-чуть чистым, однако вся столешница, изрисованная сотней узоров, была нагло завалена добрым десятком стопок бумаги. Всё это были указы — каждая стопка представляла собой отдельный шаблон этого самого указа. Рядом с бумагами скромно расположилась чёрная ручка, которыми и подписывались бесчисленные документы. Комната пустовала и невольному зрителю, которому бы наскучило созерцать павшее великолепие довольно быстро, пришлось бы двинуться в коридор, дабы обнаружить хоть что-то интересное. Стены длинного перехода между комнатами были украшены целой оружейной коллекцией — щиты, мечи, булавы, копья, кинжалы. Чуть особняком от остальной коллекции держались представители огнестрельного семейства — несколько кремнëвых пистолетов, мушкет, старомодная винтовка со штыком. Впрочем, всё оружие также было покрыто пылью. От загрязнения была защищена не менее важная часть коллекции — около другой стены стоял толстый стеклянный шкаф, внутри которого расположился манекен ящера. Белоснежное тело было укрыто изумрудной мантией, подбитой горностаевым мехом. Грудь манекена скрывал полный латный нагрудник из чёрной стали, украшенный серебристым гербом рода Кордо. Продолговатую голову венчала платиновая корона — высокий головной убор был закреплён на длинной морде специальными ремешками, а затылок, шею и щëки укрывала кольчужная накидка, ниспадающая с задней части венца. Корона была разделена на две части — нижний широкий обруч и верхняя, состоящая из окружённой загнутыми острыми зубцами тëмно-алой полусферы (это образовывало некое подобие клетки). В нижнюю часть были инкрустированы десятки блестящих изумрудов, зубцы украшала бриллиантовая роспись. В месте, где все зубцы соединялись, вверх устремлялся золотистый мастодонтиский крест. В глаза распятого Мастоса были аккуратно вставлены маленькие рубины. Руки манекена были выставлены вперёд с раскрытыми ладонями. На них лежала ещё одна регалия — скипетр. Впрочем, это была скорее небольшая булава, с толстым навершием, украшенным крестами и остроугольными драгоценными камнями. Каждый из этих символов власти был бесценен и поэтому они хранились отдельно, защищённые от пыли стеклом. Стоило миновать манекен с императорскими регалиями, можно было попасть в совершенно отличную от предыдущих комнату. За тяжёлой дверью с ручкой-кольцом, находилась настоящая современная студия. Просторное помещение, освещенное длинными электрическими лампами, было заставлено множеством мольбертов и шкафов с баночками и тюбиками краски, рулонами холстов. Около одного из мольбертов, того, что был в центре комнаты, стоял хозяин студии — мужчина-варан двух метров ростом. Художник был практически голым. Единственный элемент одежды — чёрные штаны, укрывали ноги вплоть до самых когтистых стоп. Широкая грудь и мощная спина были выставлены напоказ, либо варану просто было лень надеть что-то сверху. По чешуйчатой спине пробегал длинный, широкий шрам белëсого цвета. Отпечаток раны резко контрастировал с чешуёй землянистого цвета, которая покрывала всё тело художника. На шею мужчины была накинута золотая цепь, удерживающая на его груди толстый мастодонтиский крест. Древняя реликвия была куда менее блестящей, нежели корона и скипетр — распятие было тусклым, изъеденным временем (крест был изуродован не только потёртостями, но и следами когтей, зубов). Лицо варана было крайне сосредоточенным. Он задумчиво разглядывал результат своих трудов. На мольберте стоял подрамник с натянутым на него полотном. Картина изображала мрачный пейзаж сгоревшего леса. Чёрные деревья устремлялись в затянутое серыми облаками небо своими тощими, угловатыми ветвями. Земля покрывалась ковром светло-серого пепла. На безнадëжном фоне выделялся лишь маленький ручей, стремящийся по пролегающему вдоль опушки руслу. Вода смывала пепел, унося его прочь. В ручье отражались отнюдь не серые тяжёлые облака, а золотой солнечный свет и голубизна небес. То, чего не было в нарисованном мире. Варан положил тонкую кисть на этажерку рядом с мольбертом. Стальные полки содержали тюбики со всеми красками, использованными на картине, несколько кистей, ёмкость с растворителем, кусок мела и несколько углей (последние уже были спрятаны в целлофановый пакет). Рядом с принадлежностями для рисования расположилась бутылка дорогого вина с серебристой этикеткой «Сангуе ди Дио». Бутылка была откупорена и рядом с ней стоял резной стакан из хрусталя, наполовину полный тёмно-алой жидкости. Варан взял бокал в руку и сделал глоток. Не отпуская хрустальное изделие, художник отошёл от этажерки и снова обратил задумчивый взор к картине. Молчаливая идиллия длилась недолго — позади мужчины раздался скрип двери. Варан даже не обернулся. Неизвестный гость сделал несколько шагов и замер на месте. Раздался тихий, но глубокий голос: — Сегодня у Кассиана день рождения. Не думал вылезти из своей золотой берлоги и навестить его? Варан бросил взгляд через плечо. Позади него, среди покрытых белыми простынями мольбертов, стоял коренастый барсук в чёрном мундире с серебристыми офицерскими погонами. На груди мужчины была платиновая четырёхконечная звезда — «Драконья искра», высшая имперская награда даровать которую имел право лишь император Энима. Барсук стоял с ровной спиной, сложив руки на груди. Он смотрел на варана с явным неодобрением. Мужчина не удостоил героя ответом и отвернулся. Барсук, немного подождав, продолжил: — Сам ещё не устал сидеть тут? Был в твоей комнате, там тот ещё скарабейник. Тебя там явно давно не было, спишь тоже здесь? Барсук обернулся к аккуратно заправленной кушетке в углу студии. На кровати лежал небрежно сброшенный халат. — Понятно. Надеюсь краска ещё не окончательно выела тебе мозги. Варан вернул бокал на этажерку и снова взялся за кисть. Пока ящер привередливо разглядывал холст, барсук продолжал: — Филин всё сжимает и сжимает свои когти на нëм. Мужчина сделал аккуратный мазок кистью, вычерчивая берег ручья. Герой за его спиной вздохнул. — Тебе действительно настолько плевать? Думаешь эта долбаная молчанка поможет тебе пережить расставание? Ты уже четвёртый месяц не вылезаешь из своих покоев, пока на пустом месте беснуется Айзенвальд. Он создаёт в стране новое рабство, прикрываясь трудоустройством и заботой о гражданах. Он уже убрал почти каждого конкурента в Совете Министров и купил весь Сенат. Ты понимаешь, что и ты для него лишь временная преграда — если он захочет, то и тебя уберёт, а сам сядет в кресло регента, станет легитимным. Я вижу это — он хочет твою корону, твой трон, твой крест. А чего ты хочешь? Просто сдохнуть? Варан молча делал аккуратные тонкие мазки, вырисовывая всё новые и новые оттенки берега реки. — А, ну и конечно... «Алые бивни». Слоны снова получили право превращать гражданских в фарш. Вернее, они почему-то его ещё не потеряли. Неужели тебе так сложно отозвать эту беспредельную реформу? Молчание. Барсук чертыхнулся и отвернулся к двери: — Мне жаль видеть тебя таким, Каэлан. Был мужик, а стал… хрен пойми чем. Пойду-ка тоже выпью чего покрепче, а потом зайду к твоему сыну. Всё таки ему нужно объяснение, почему отцу так на него плевать. Император не подавал ни малейшего признака интереса. Барсук выдохнул и, расстегнув мундир, сунул под него руку. Мужчина выудил наружу плоскую флягу и сделал несколько глотков. После, он развернулся и покинул помещение. Варан лишь дождался пока захлопнется тяжёлая дверь покоев и после снова вернулся к бокалу с вином.

***

Слуги Ноктуса распахнули перед хозяином тяжёлые двери. Лицо министра тут же обуяла мягкая тёплая пелена, исходящая изнутри комнаты. Филин вошёл внутрь, слуги проследовали за ним. Двери захлопнули двое рослых гвардейцев-носорогов, которые остались в коридоре. Было слышно гул аппаратуры климат-контроля, воздух был влажным и тёплым. Помещение было погружено в приятный совиному глазу полумрак — чёрные шторы плотно закрывали все окна. Интерьер здесь был достаточно современным — светло-серая угловатая мебель из влагостойкой древесины и пластика. Мягкие поверхности были обиты искусственной кожей. Пройдя небольшую прихожую, филин и горностаи подошли к одной из трёх дверей. Слуга постучал по створке. Спустя несколько секунд из-за двери раздался странный, булькающий голос: — Войдите. Щëлкнула дверная ручка и филин со слугами миновали порог. Эта комната была ещё темнее, чем прихожая, зато воздух здесь был менее влажным. Причина этого стояла под рабочим столом — компьютер в чёрном корпусе с белой подсветкой, служившей единственным источником света в тёмной комнате. На столешнице расположились несколько широких мониторов, клавиатура и жучок. С монитора свисали наушники, специально приспособленные для людей без ушных раковин (подобные отличались достаточно сложной системой зажимов и ремешков). В стороне, обвёрнутый собственным проводом лежал геймпад. С компьютерной гарнитурой соседствовали учебники и тетради, аккуратно сложенные в две стопки. Бумага также хранилась только в этой комнате из-за пониженной влажности — на полках около стен было множество книг, от детских энциклопедий и эпических романов, до исторических трактатов с жутко старыми выцветшими обложками. Посередине зала стоял мольберт, на котором была расположена картина. Это определённо был пейзаж, однако его содержание определить уже не представлялось возможным — картина была рассечена двумя широкими кривыми порезами. Виновником вандализма был никто иной как хозяин комнаты. Это было совершенно необыкновенное существо, встретить подобное которому не представлялось возможным ни в одном уголке мира. Небольшая, но уже широкая в плечах (относительно роста) фигура напоминала ящерицу своим хвостом и лапами, однако вместо чешуи у странного существа была блестящая от слизи серая кожа. Нелепые выпученные глаза хлопали один за другим, точно в каком-то своём ритме. Полуящер был одет в чёрный халат, напоминающий помесь гидрокостюма и одеяния восточного монаха. С пояса свисали короткие деревянные ножны, а в маленькой серой лапе лежал длинный кинжал. Клинок был заострён с одной стороны, а рукоять — лишена гарды и представляла собой маленькое произведение искусства. Изысканная резьба, выглядывающая из-под пальцев гибрида, образовывала фигуру журавля в мантии и высоком головном уборе, подобном короне. Навершие венчал стальной цветок камелии — достаточно небольшой, чтобы не мешать хвату и при этом довольно заметный, чтобы выделяться на фоне золотой резьбы на рукояти. Полуящер обернулся на филина, что замер рядом с дверями и с почтением в голосе проклокотал: — Здравствуйте, учитель. Прежде всего, хочу поблагодарить вас за ваш подарок. — Вижу, вы уже не пременули им воспользоваться, господин Кордо? Принц фыркнул и спрятал кинжал в ножны. — Злость надо вымещать на чём-то неживом и малозначительном. Этот «подарок» — достаточно малозначителен, чтобы я его уничтожил. Министр покачал головой и с осуждением в голосе проговорил: — Вы должны уважать дар своего императора, как бы вы к нему не относились. Он ваш отец и, что важнее, ваш правитель. Любой подарок от него бесценен. Не советую вам впредь совершать нечто подобное. Я вызову слуг и они уберут картину. Принц глубоко вздохнул и отошёл от мольберта. — Как скажете, учитель… и всё же, это действительно раздражает. Даже на мой день рождения он не может уделить мне время. Будто его картины важнее чем я! Разве это так, господин Айзенвальд? Разве какая-то раскрашенная бумага важнее чем… Кассиан умолк, не закончив предложение. Ноктус подошёл к ученику и положил крыло ему на плечо. Старику пришлось опуститься на одно колено, дабы его голова была на одном уровне с мальчишечьей. Филин, не тратя времени на лишние паузы, всё также спокойно проговорил: — Ваш отец, Кассиан, человек нелёгкой судьбы. Он творческая личность - такие переживают трагедии слишком тяжело, а в его жизни, уж поверьте мне, было предостаточно трагедий и сложных выборов. Ему нужно больше времени, чтобы пережить потерю вашей матери. Этот подарок показывает, что он не забывает о вас, просто ему… тяжело. Кассиан со злобой в своих вырученных глазах, процедил: — Как он может столько скорбеть по той лягушке? Она его ненавидела и меня ненавидела. Она была глупой и ноющей дурой, которая отравляла нам жизнь. Лично я считаю, что её смерть лучшее, что случалось в моей жизни! И даже после смерти она умудряется портить нам жизнь… это нечестно! Филин отпустил плечо принца и поднялся на ноги. — Я понимаю ваш гнев, господин Кордо и считаю его вполне обоснованным, однако вы забываете об одном — любовь неисповедима. В этом её главный минус — она способна ломать жизни сводя самых неподходящих друг другу людей вместе. То, что покойная Лея не любила вашего отца, не значит, что он не любил её. Я уверен, со временем он сможет отпустить эту потерю. Главное, не портите настроение Его Величества подобными провокациями и он куда быстрее захочет вернуть с вами контакт. Кассиан опять вздохнул. — Я понял, учитель. Я постараюсь его не расстраивать… больше. — Вот и чудно. Я позабочусь, чтобы была создана репродукция уничтоженного пейзажа. Если Его Величество захочет увидеть свой подарок в ваших покоях, он его найдёт. Принц молча кивнул. Взгляд филина скользнул на ножны, в которых был спрятан кинжал. — Давайте присядем и я расскажу вам о своём подарке. Кассиан кивнул и указал лапой на массивное кресло в углу комнаты. Пока Ноктус усаживался поудобнее, а слуги-горностаи располагались по обе стороны от начальника, принц отодвинул от стола стул на колёсиках, вроде офисного, но куда удобнее и больше. Принц сел напротив филина. Удостоверившись во внимании ученика, Ноктус заговорил: — Вы знаете, что это за оружие, господин Кордо? Принц извлёк клинок из ножен и со взглядом знатока осмотрел. С абсолютно невозмутимым лицом он ответил: — Не знаю. Филин молчал. Немного подумав и рассмотрев узоры на ножнах, Кассиан сделал аккуратное предположение: — Что-то из Фишукирской республики? Рисунки точно в их стиле. Ноктус довольно кивнул. — Верно. Это реликвия ещё тех времён, когда Фишукира была империей, а правил ею император Шинсай. Такие клинки называют танто и конкретно этот выкован лично для Шинсая. Кассиан бросил на танто задумчивый взгляд. Теперь его рука не так сильно сжимала рукоять, появилась аккуратность, почувствовалось благоговение перед реликвией чужого народа. — Он настоящий? Разве ему не место в музее? Филин махнул крылом. — Возможно так было бы в стране, где императорская власть была свергнута тихо и неявно, сохранив красивый символ единого правителя. Однако Великая Фишукирская революция против императора и сёгуната была совершенно не такой. — Да, мы ещё не проходили революцию в Фишукире, но я читал, что император бежал из дворца и его тело так и не было найдено. Я думал реликвии императорской семьи были конфискованы в пользу нового правительства. — Это действительно так, однако свои мечи: танто и катану, император забрал с собой. Позже, Шинсай был убит своим же слугой во сне, а его тело было сброшено с утёса в океан. По крайней мере, такая версия является официальной. Убийца забрал мечи себе и продал их по дешёвке. Его дальнейшая судьба неизвестна, однако клинки императора Шинсая долгое время ходили от коллекционера к коллекционеру, далеко не всегда законным путём. За сто лет из-за этих мечей пролилось много крови, что довольно иронично — они были чисто церемониальным оружием и, пожалуй, вы вообще первый, кто использовал его как инструмент, пусть и варварского деяния. Кассиан потупил взгляд и быстро сменил тему: — Но как вы получили этот танто? — Купил. Мои люди смогли выкупить его на одном из аукционов в Истони. Он обошёлся мне примерно в три миллиона ланитов или, в переводе на наши, четыре миллиона империалов. Катану я отыскать не смог — есть подозрение, что её уже купила королева Истони, Аргента и за куда более огромные деньги. Принц сглотнул. Теперь ему хотелось пользоваться древним клинком ещё аккуратнее, а лучше не пользоваться вообще. — Но зачем, учитель? Не поймите неправильно, я ценю ваш подарок, но он такой дорогой и всё это ради кинжала? — Важен не подарок, Кассиан. Важен урок — не находите параллелей в нашей истории и истории Фишукиры? Кассиан почесал затылок. — Ну, наверное то, что моего деда тоже пытались свергнуть промышленники в тот промежуток истории? — Именно. Вот только Шинсай, а вернее его сёгун Ëрикума, не смог удержать власть в руках сёгуната. Это означает лишь одно — это была слабая власть. Их воины были вооружены мечами и копьями, пока революционеры стреляли по ним из винтовок. Непринятие нового, неспособность к изменениям — вот, что их погубило. Ваш дед, Корн Третий, был великим реформатором, величайшим из всего рода Кордо. Он взошёл на трон в те времена, когда крепости штурмовали армии вооружённые мушкетами, а умер, оставив империи ядерный арсенал. Его принято считать жестоким, беспринципным, безумным, но именно его действия смогли защитить империю от распада и жалкого существования на подачки Истони, как сейчас происходит с Фишукирой и ей подобными странами. Пока они пресмыкаются перед королём, он боится нас больше всего на свете. Боится вас, Кассиан. Лишь благодаря Корну императоры Энима сохранили всю полноту власти и истоньцы знают, что того, от кого зависит судьба империи, им не купить. Не сомневайтесь, для них нет большего кошмара. Кассиан слушал филина с широко раскрытыми глазами (хотя, возможно дело было в том, что они всегда были такими) и внимал каждому слову. Ноктус, поняв, что заговорился, откашлялся и проговорил: — В общем и целом, этот клинок — один из важнейших уроков для вас, мой принц. Мечи могут казаться куда честнее и эстетичнее пулемёта или пистолета, но не стоит себя обманывать — обученный мечник проиграет недельному срочнику имперской армии, если дать последнему автомат, снятый с предохранителя. Впрочем, это не делает кинжалы бесполезными — этот уже смог реализовать вашу волю, пусть, как мы выяснили, достаточно вредоносную. Решив не смущать принца очередным упоминанием его вандализма, филин проговорил: — Я, наверное, загрузил вас, господин Кордо. Я шёл сюда поздравить вас и поделиться объяснением своего подарка. Быть может, вы хотите чтобы я удалился или что-нибудь ещё рассказал? Я свободен ещё в районе часа и… В дверь комнаты постучали. Филин машинально кивнул головой, даже не задумываясь, что это не его комната. Кассиан лишь крикнул вслед горностаям: — Откройте! Слуги приоткрыли дверь и внутрь вошёл барсук в чёрном мундире. В лапах он сжимал свёрток. Мужчина замер на пороге. Его глаза некоторое время привыкали к полумраку и сначала он увидел изуродованную картину, а после и Ноктуса в кресле. Кассиан приветливо махнул рукой. — Здравствуйте, господин Лоури. Барсук мрачно покосился на филина и проговорил. — Ну привет, Кассиан. Вижу, у вас тут… весело. Кассиан обратил внимание на картину, которую так никуда и не убрали и хмыкнул. — Не беспокойтесь, господин Лоури. Я сейчас всё уберу, если оно вас волнует… Айзенвальд вежливо кашлянул. — Не стоит. Пусть этим займутся слуги. Я всё организую. Насколько мне известно, господин Лоури сейчас тут проездом и было бы чрезвычайно жестоко тратить его время, что он мог бы провести с вами, Кассиан. Я вернусь позже, когда вы закончите разговор. Филин поднялся из кресла и прошёл мимо барсука к двери. Последний мрачно на него зыркнул, однако промолчал. Кассиан пожал плечами и радостно о чём-то заговорил с другом семьи. Уходя, Ноктус слышал за спиной неловкие извинения офицера Лоури за поведение отца Кассиана, и за то, что он не придёт. Филин лишь про себя усмехнулся. Каэлан, непревзойдённый, талантливейший художник, но худший отец и бездарный император. Ноктусу приходилось замещать его в обоих позициях. Впрочем, в пассивности старшего Кордо были и плюсы — варан не мешался под ногами, что он, со своими полномочиями унаследованными от Корне, мог делать вполне активно. Сейчас же, всё идёт просто идеально. В сопровождении слуг филин покинул покои принца и, с помощью одного из горностаев, набрал номер Фимии. Несколько гудков и секретарша уже ответила: — Алло, господин Айзенвальд. — Фимия, позвони сейчас камергеру, чью фамилию я как всегда забыл, и передай мой приказ: пусть слуги аккуратно вынесут из покоев принца изуродованную картину и отнесут в сенатское крыло. Всё ясно? — Ясно, господин Айзенвальд. Что-нибудь ещё? — Приготовь мне чашку чаю к моему прибытию в кабинет. Мне кажется, по случаю праздника, я могу себя немного побаловать.