Ритуалист гнева

Свет лампы танцевал на гранях игральных кубиков. Хенрич в белом фраке сидел как всегда во главе стола. Его руки лежали, сложенными перед ширмой. На своём месте была и яростная слониха и грустный рыцарь и холодный человек-зеркало с двумя рабами-руками. Пантера молчал уже добрые полчаса (если в этом месте вообще возможно было определить ход времени). Он размышлял о формулировке своего вопроса. Мужчина уже несколько раз начинал, но потом сразу замолкал, понимая, что не передаёт сути. Наконец, пантера непривычно тихо, без излишнего пафоса и эмоций, отчеканил: — Избранный отвернулся от вас. Он оказался не готов к своей роли и боится своего будущего. Упустите его сейчас — долгие труды пойдут насмарку. Что вы делаете? За столом вновь повисла тишина. Впрочем, держалась она недолго — ожидаемо, первой выступила слониха в окровавленной рясе. Стол сотряс мощный удар. Раздался негодующий рёв: — Сопляк смеет ныть?! Да если бы не я, он бы никогда не научился защищать себя! Он должен быть благодарен, ничтожество… вломлю ему посильнее, чтобы знал! Хенрич молчаливо перевёл взгляд на зеркального человека. Пантера увидел страх в собственных глазах, отразившихся в кривых изгибах стеклянной маски. Голос загадочного человека, однако, был спокоен: — Пора реализовывать запасной план. Мне не нужен избранный, чтобы достичь победы. Захочет уйти — милости просим. Может продолжать наслаждаться своей бессмысленной короткой жизнью. Пантера отвёл взгляд в сторону, чтобы не видеть собственную неуверенность. Последний игрок — печальный рыцарь, покачал головой и непривычно твёрдо проговорил: — Ещё не всё потеряно. Он не знает. Очень многого не знает. В этом его благо, но и слабость. Если я расскажу ему больше, если мы станем ближе, то он поймёт меня и то, зачем это всё я делаю. Зачем проливал столько крови… Рыцарь затих. Хенрич постучал когтями по столу и, немного погодя, сказал: — Друг, кидай кости. Посмотрим, удастся ли… Рыцарь стукнул несколько раз по столу рукой, в которой сжимал кубики, прежде чем кинул их. С громким стуком двадцатигранник приземлился на одну из сторон. Хенрич чуть привстал из-за стола, высматривая выпавшее значение. — Четырнадцать. Плюс три за модификатор мастерства. Семнадцать. Не скрывая наивной надежды, рыцарь спросил: — Это успех? — Пока мальчишка не сделает свой бросок, это неясно. Хенрич потянулся к лампе и щелкнул выключателем, погружая комнату в кромешную тьму.

***

Пантера приоткрыл глаза. В его чуткий нос ударила убойная смесь сладковатого запаха молока и горько-свежего аромата травы. Мужчину потряхивало и периодически подбрасывало над сиденьем. Под его ногами лежала спортивная сумка. Машина, которая везла Хенрича и Киншерга, была не то что старой, она была древней. Пикап-развалюха, который держался только на честном слове и кустарных заплатках. Позади, за стенкой салона было слышно, как привязанные верёвками ящики в кузове стучали по доскам, составляющим подкладку. Позади пикапа катилась не менее древняя цистерна для тараканьего молока, белая краска на которой уже успела облупиться. На соседнем сиденье полусидел, полулежал Киншерг. Тушканчик смотрел в окно, наблюдая за сменяющимися друг другом полями и чащами. Виды действительно были исключительные — в данный момент, на горизонте было видно гигантскую горную гряду. Склоны были покрыты зеленью, а заснеженные вершины скрывались в плотном слое облаков. Хенрич прекрасно знал, что это за хребет — Кроненфраг, расположенная в нескольких десятках километров от Лотаура горная гряда. Среди столичных жителей особенно известной была гора Базерах — высочайшая гора Кроненфрага. В простонародье мрачный каменный шпиль прозвали «Трупной горой». Название немного преукрашивало действительность — реальная смертность на Базерахе была относительно малой. Может раз в год кто-то и бросался с вершины на скалы, но чтобы сотни людей поднимались четыре километра по узким серпантинам и отвестным склонам ради того, ради последнего… верилось мало. Несколько известных поэтов и художников действительно покончили с собой на скалах Базераха, но не более. Выглядел каменный гигант действительно жутко, будто исполинский чёрный клык самой земли. Хенрич отвёл взгляд от склонов Кроненфрага и посмотрел на водителя. За рулём сидел пожилой верблюд со сморщенным, будто финик, лицом. Спинка кресла была сдвинута почти на максимум, чтобы вместить его внушительный горб, а в грубой рубахе мужчины было специальное отверстие под природную ёмкость. На тощих ногах верблюда были выцветшие шорты, а на голове лежала кепка в пустынно-камуфляжном цвете. В желтоватых зубах старик сжимал самодельную сигарету, дым от которой вылетал через широкую щель между спущенным автомобильным окном и дверью. Горбач пожевывал самокрутку и насвистывал какую-то песенку себе под нос. Хенрич приподнялся с сиденья и наклонился к водителю. Пантера заговорил, заставив верблюда вздрогнуть: — Как дорога, Хаким? Старик сжал сигарету покрепче и пробубнил через губы с сильным юго-восточным акцентом: — Как видишь, Шайтан. Едем, едем. Ещё столько же ехать. Хенрич кивнул и вернулся на место. Киншерг не обратил никакого внимания на беседу пантеры и верблюда, продолжая буравить взглядом поле, мимо которого проезжал их пикап. Пантера задумчиво осматривал своего ученика — тушканчик будто осунулся, сжался, пытался выглядеть меньше. К тому же, он был непривычно молчалив. Хенрич отлично понимал причину этого. Да, с хамелеоном вышло менее гладко, чем он ожидал. Пацан оказался слишком похожим на своего отца. Раздражает. Хенрич был не из терпеливых и долгая, филигранная работа давалась ему тяжело. Но, похоже, с Киншергом нужно было немного понянчиться. Пантера потянулся (насколько позволяла крыша машины) и толкнул Киншерга в плечо и проговорил: — Не уснул? Киншерг вздрогнул и, обернувшись, вяло покачал головой. Глаза тушканчика были пустыми, безжизненными. Хенрич щелкнул языком, пытаясь подавить своё разочарование. Это Киншерг-старший умел находить общий язык с кем угодно. Хенрич не обладал такими исключительными способностями. Пантера опустился вниз, достал из-под сиденья сумку и подтолкнул её Киншергу. — Открой. Тушканчик спорить не стал, но молнию растëгивал с такой острожностью, будто разминировал бомбу. Юноша извлёк наружу громоздкую чёрную камеру. Это была отнюдь не какая-то дешёвая сользайская подделка — в руках Киншерг держал довольно дорогую телевизионную видеокамеру — встроенный микрофон с ветрозащитой, длинный, навороченный объектив, специальная ручка для переноски. На боку устройства была символика истоньской компании производящей электронику «Сай-лайт» — луч света, пронзающий четыре линзы и зажигающий пламя. Киншерг аккуратно осмотрел камеру, прежде чем спросил: — И зачем тебе камера? Хенрич потряс головой. — Мне она не нужна. Она тебе понадобится. — Зачем? — Теперь ты журналист Хольд Горка. Приехал из города Алосток, это в Туляндии. Для научного журнала «Пар» ты готовишь статью о барракудах. Для этого мы едем к главному эксперту по ним. В глазах Киншерга появилось некое подобие интереса. Тушканчик, ещё раз осмотрев камеру, спросил: — Какой-то учёный? — Увидишь. Не хочу разрушать интригу. Пантера ухмыльнулся. О, да, Киншерга ждал очень большой сюрприз. Юноша вздохнул и сунул устройство в сумку. Он молча отодвинул её от себя и снова отвернулся. Хенрич задумчиво посмотрел на ученика. Он смог его расшевелить, но, пока что, этого было мало. Пока пантера размышлял, Киншерг обратился к водителю: — Господин… Хаким? Вас же так зовут? Верблюд фыркнул. — Не зови меня господином, мальчишка. Просто Хаким. Старик Хаким. Хенрич решил пока понаблюдать за разговором. Киншерг, быстро справившись со смущением, задал следующий вопрос: — У вас своя ферма? Верблюд пожевал самокрутку и ответил, не скрывая гордости: — Ферма, не ферма, но свой дом и скот свой. Я живу недалеко от Мëзии, эт в Гроздэне. Туда заедем и двинем дальше — мне надо цистерну скинуть, да и с женой встретиться, а то опять жаловаться будет, что целыми днями шляюсь хрен знает где. Хаким хмыкнул, видимо вспомниная супругу. Киншерг, немного подумав, спросил: — А что вы в Лотауре делали? У меня с географией всегда так себе было, но Грозден вроде далековато от него… — Молоко продавал, ясен кактус. Что-ж мне ещё в вашем городишке засранном делать. Верблюд ухмыльнулся, не переставая пожевывать сигарету. Киншерг что-то прикинул в голове и неуверенно спросил: — А это вообще выгодно? — Выгодно, выгодно. Толстосумы недавно придумали какие-то новые законы — теперь за торговлю в крупных городах, таким как я полагаются вычеты из налогов. Считай я на бензин и не трачусь, а покупают моё молоко у вас втридорога. На обратном пути лекарства для животины закупаю и уже у нас продаю. Я на это, на машину новую коплю. Эта — рухлядь, хоть и рухлядь любимая, хах. Старик с любовью похлопал ладонью по приборной панели. Киншерг некоторое время молчал, прежде чем задал ещё один вопрос: — А как вы и Хенрич… познакомились? Верблюд выдохнул и пробубнил: — Эт очень давняя история. Тебя тогда и на свете то наверное не было, мальчишка. Могу рассказать, если Шайтан не против. Хенрич лишь фыркнул: — Дерзай. Старик непонимающе обернулся и, пантера, со вздохом, перефразировал: — Валяй. Старик кивнул и вернулся к созерцанию дороги. — Значится… было это где-то лет этак двадцать назад. Я с женой тогда в Куранате жил, в деревне. Жили мы там всю жизнь, ни о чем не жалели. Толстосумы во власти твердили о свободе и счастье, но не многим лучше имперцев то были. Нас просто никто не спрашивал хотим ли мы всего этого или нет. Как при императоре этом треклятом жили, так и без него всё осталось как прежде. А потом война началась. У нас тогда даже радио то не было, всё дошло через слухи, россказни. Начали мужиков на фронт забирать, один я почти и остался — сказали куда мне с горбом этим. Боялись все, девки о мужиках своих рыдали, дети постоянно спрашивали где все мужчины, а я не знал что и сказать. Наши то по итогу все либо на передовой слегли, либо сбежали и в пустыне сгинули. Так год где-то продолжалось, а потом пришли вражеские солдаты. Выгнали из домов, да и сожгли их все. Кого выгнать не удавалось вместе с домой и сжигали. Нас всех к стенке ставили. Меня пытались допрашивать, но хер им — не знал я ничего, а если бы и знал — то хрен бы им че сказал. А потом… Верблюд сжал руль крепче. Воспоминания о войне вероятно будоражили старые раны. Киншерг уже видел такое — у отца. Юноша осторожно сказал: — Если не хотите, то я не буду… — Нет, всё нормально. Надо знать такое, мальчишка. Знать, чтобы никогда такого больше не было. Понимаешь? Не дай Визалий тебе такое пережить… Немного помолчав, продолжил: — Расстреливать начали. Баб, представляешь? И детей стреляли. Я стоял и смотрел — меня держали два урода. Я кричал, рвался как никогда, но меня лишь били и смеялись. Когда до нас очередь дошла, до меня и жены, подошёл главарь этой шайки — не солдаты они, а бандиты в форме и у них не офицер, а главарь с погонами, понимаешь? В общем, подошёл этот урод, как сейчас помню — волчара под два метра, с носом уродливым, будто в детстве дубиной вломили. Он кричал, но не на меня. На Шайтана. Он тоже там был, но не стрелял, а стоял просто. Киншерг представил Хенрича в форме, с автоматом на перевес, наблюдающим за расстрелами с хмурым выражением лица. Должно быть, тогда он был совершенно другим человеком. — Волк орал на него, чтобы стрелял в нас. Я тогда подумал, всё, конец. Хотелось только жену обнять, чтобы умереть вместе. Я глаза закрыл, страшно было. И услышал стрельбу. Думаю, ну всё, нет моей Ханифы, сейчас и я к ней отправлюсь. Но меня просто бросили на землю те, двое, что меня держали и раздались ещё выстрелы. Я глаза открыл и вижу — Шайтан с автоматом стоит, а все трое дохлые, свинцом нашпигованы. Он тогда крикнул на меня, чтобы убегал и начал стрелять по другим выблядкам, что уже к нам бежали. Мы с женой за руки взялись и бежали, бежали, бежали. Позади стрелялись, эти уроды прятались, думали, что напали на них. А это один Шайтан был. Мы спрятались тогда на несколько дней в хлеву, далеко от деревни, там пастбище было. Потом я на разведку сходил — встретил ещё несколько женщин, которые выжили. Солдаты сбежали. Мне бабы говорили, что испугались выстрелов и бросились, сверкая пятками. Я тогда подумал, что погиб наш герой и вместе с женой за его душей перед ликом Визалия молились. Мы ж и дали ему прозвище — Шайтан, чтобы злые духи не тронули, со своим спутали. Мы тогда помолились за погибших и покинули деревню — всю животину перебили, да и дома сгорели. Решили уж не сидеть на пепелище, пошли искать других несчастных. Три года так странствовали и на третий Шайтана выстретили. Он уже офицерские погоны носил и тоже странствовал. Его люди чуть нас не убили, но Шайтан остановил их, сказал, что помнит меня. Мы тогда приютили их в своём караване его и его отряд. Дали еды и воды, от патруля спрятали, обратили за них молитвы и отпустили с благодатью Визалия. Против них были и наши и их солдаты и они всё твердили, что от них зависит судьба мира. Мы ничего не понимали, но я чувствовал сердцем, что помочь надо Шайтану, в плохое дело он ввязан не будет. Командир их, птица с железным взглядом, сказал, что не забудет нашей доброты. И через ещё год, когда война закончилась, в Куранате спокойно не было вообще. Вроде мир заключили, а вроде бандиты просто погоны скинули и стали грабить безо всякого стыда. Тогда, нас нашёл Шайтан. Он помог нашему каравану пересечь границу и дал связи нужных людей, дал деньги. Мы ещё много ездили по вашей стране, пока не осели в Гроздене — там и людей мало и для животины раздолье. Вернулись к тихой жизни в деревне и слава Визалию. Так и познакомились, да и потом встречались, пили вместе, песни горланили — он на веридианскои, я на куранатском. Ниче не понимали, но очень здорово было. Старик замолчал. Киншерг посмотрел на учителя по новому. Пантера теперь уже просто смотрел в окно, будто и сам вспоминал былые дни. Тушканчик испытывал противоречивые чувства — с одной стороны, этот человек пытался скинуть его с крыши несколькими часами ранее. С другой, Хаким рассказывает, как однажды пантера спас его от смерти и снова отплатил добром на добро, хотя старик просто отдавал долг. Может он действительно не столь плох? Может быть он просто уже отдал слишком многое ради своих идеалов, что останавливаться уже поздно? Киншерг поймал себя на мысли, что, может, смерть хамелеона действительно того стоила? Тушканчик потряс головой. Нет, он пока не готов простить учителя. Юноша обернулся к пантере. Киншерг тихо спросил, надеясь, что Хаким не услышит: — Зачем ты это сделал? Хенрич обернулся и с непониманием взглянул на ученика. Шёпотом он уточнил: — Сделал что? — Спас. Спас его. Пантера почесал подбородок, будто сам не знал ответа на эту крайне сложную головоломку. Затем, мужчина наклонился к ученику. Ответил он голосом, с нотками скрытой злости, обращённой не к Киншергу, а к кому-то иному. Всё было сказано настолько тихо, но одновременно отчётливо, что тушканчик чувствовал голос учителя так, будто он звучал в его голове: — Наш «командир» — Герман Лорхидор, был бывшим уголовником, как и все мы, просто вышел пораньше. Знатный урод — сидел за убийства и изнасилования практически двух десятков человек, но выпустили во время войны в Илливадии. Та же Куранатская, только императора в процессе не теряли и всё прошло более гладко. Там этот уёбок нихуёво выделилися перед начальством и за четыре года до Кураната успел дослужиться до офицера. Редкая подачка, тогда только дворяне могли быть офицерами. Для него сделали исключение, слишком уж он нравился какой-то важной шишке сверху. В Куранате он вёл себя также, как и в Илливадии — с толпой уёбков-уголовников грабил, убивал и насиловал. Полный комплект, ёпта. Я тоже к нему попал. Похоже, я господину Херману не понравился — мне нахуй его авторитет не сдался, я ещё на зоне понял, что ебал я рот этих местячковых недобоссов. Он меня боялся, а меня он бесил. Я давно подумывал его грохнуть, но как-то по-умному. Но, в той деревне… он орал на меня, требуя, чтобы я их убил. Требовал, чтобы я был таким же выблядком как он. Я вспомнил своего ублюдка отца. И что-то внутри просто… забурлило. До усрачки взбесился. Взглянул в его наглые глаза и сказал что-то вроде… да просто нахуй послал и расстрелял. Его подсосы, без своей головы, оказались беспомощной шерстью, так их и переубивал, а оставшиеся бежали, да где-то в пустыне и подохли. А потом я сбежал. Вот и вся история, если смотреть с моей стороны. Куда менее героично, не так ли? Хенрич приподнялся и отполз к своему окну. Пантера про себя отметил, что Киншерг действительно серьёзно оживился. Он породил в его мыслях сомнение, пошатнул образ «убийцы-учителя». Мужчина едва заметно улыбнулся. Его основной план, всё ещё не потерян.

***

Тёплый ветерок обдувал лицо Киншерга. Под Мëзией не было и следа столичной пасмурности — на небе были лишь маленькие белые облачка. Солнечные лучи слепили юношу, заставляя его щуриться. Тушканчик стоял около низкого ярко-алого забора и опирался на верхнюю его перекладину. Перед Киншергом открывался великолепный вид на деревню, расположившуюся на бескрайней равнине. По пастбищам бродили стада тараканов — пастухи лениво сторожили скот, периодически постукивая насекомых палками по панцирям. Вдали, на горизонте, было видно рощу. Когда машина Хакима проезжала мимо деревьев, Киншерг заметил, что на их кронах сидит тля. Фермеры стояли рядом и наблюдали, как пузатые жуки пожирали растительность. Деревня поражала городского тушканчика — он ни разу в жизни не был за пределами Лотаура. Киншерг сделал глубокий вдох. Ещё никогда он не дышал настолько свежим воздухом. За спиной Киншерга раздались шаги. Тушканчик боковым зрением заметил приближающегося к нему Хенрича. Пантера встал рядом с ним и тоже опëрся на забор. — Приятное местечко, да? Тушканчик кивнул. Мужчина поднял взгляд на поля и задумчиво проговорил: — Я в таком же рос, почти. Только жарче было и вместо жуков — тростник растили. Киншерг обернулся к учителю. — А где ты рос? — Ну, в Веридиане есть такие городки, построенные только для обслуживания плантаций. Я жил в одном из таких — местные его называли Яульд, хотя у таких поселений как бы нет официальных названий, только серийный номер плантации. Там родился, вырос. До лет этак двенадцати там и жил. — Твоя семья переехала? Хенрич хмыкнул. Его лицо исказила кривая усмешка. — Частично. Батя переехал на кладбище, а я в исправительную колонию при Лорганском монастыре. Киншерг понял, что влезает уже в совсем уж личные дела, но ему действительно стала интересна история учителя. Тушканчик аккуратно спросил: — Что произошло? Ну, если хочешь рассказывать, конечно. Хенрич пожал плечами: — Без проблем. Яульд был не такой уж дырой, когда я был маленьким и когда у меня были друзья — я много гулял, веселился, играл с товарищами. В каждом дворе меня знали. Тогда мне казалось, что эти ребята будут со мной до гроба. Хотел стать спортсменом, футболистом. Всё было прекрасно. Было бы ещё лучше, не будь моего уëбка отца. Он был из обычных работяг, на сахарном заводе работал. Рядовой алкаш — в одни дни он плакался мне и матери о своей трудной жизни, а в другие орал на нас и пиздил. Домой я приходить не любил, спал обычно у друзей, но иногда приходилось возвращаться, проверять мать. Боялся, что он её там убьёт. Как-то раз я пришёл, а он бил её. Не как обычно, а бутылкой разбитой. Она вся в крови была, понимаешь? Киншерг почувствовал, как его сердце сжимается. Он не знал своей матери, но стоило ему представить своего отца в подобной ситуации, умирающего от ран и кровопотери… — Ну и я толкнул его. Подошёл и пнул в бок. Он упал на пол, бутылку уронил. Потом поднялся, стал орать на меня. Что я выблядок, что бездарность, что нихуя в жизни не добьюсь. Что он должен был меня из дома выгнать ещё давно. Что я не смею на него рычать. Он подошёл ко мне и ударил. Поцарапал щёку, я прям отчётливо помню. И меня будто переклинило. С хера он бьёт меня? С хера он бьёт мою мать? Я взбесился и бросился на него. Он был жирным, большим хуесосом и бил очень больно. Я в основном получал по морде и он меня оттеснил на кухню. Там мне резко стало страшно, что я вот так и сдохну и в голову адреналин ударил. Я схватил его за затылок и стукнул ебалом об стол. Не рассчитал, да и не пытался рассчитать — он лбом и ебнулся об угол. Я ещё несколько раз ударил. Потом понял — череп проломило. Там и подох мой батя. Потом легавые приехали, меня скрутили, в участок отвезли. Сидел там несколько дней — потом суд. Вынудили чистосердечное написать, за это чуть-чуть скостили срок. Так в колонии и оказался. Поверь мне, как «эксперту» — детская зона ничем не лучше взрослой, а иногда и хуже. В первый же день меня попытались отпиздить. Я сломал одному ребро, другому выбил глаз, а третьему половину лица раскроил. Растаскивали нас церковники — они там вместо охраны были. Вместо дубинок у них плетки с цепями и получать такой по спине — очень больно. Меня после драки отвели в «комнату покаяния» — типо карцера, но хуже. Там было только Скорбное Писание на цепи к стене прикрученное, лампа керосиновая за решёткой, чтоб не взяли и пол, покрытый мелкими шипами. Ни кровати, ни даже стула. Еду туда носили раз в день и то — это был сухарь со стаканом воды. Я тогда всю ночь лежал и рыдал, как пятилетний котёнок, пока без сил не уснул. Даже не представляешь какого было очутиться в таком месте. Киншергу представился образ мальчишки пантеры, рыдающего в пыточной камере. Пережить такое в двенадцать… пожалуй, было понятно, почему его учитель такой… какой он есть. Тушканчик с замиранием сердца спросил: — А что было потом? — Потом? Ну, со временем привык. Ко всему привыкаешь, поверь. Научился избегать драк, доносить, быть «хорошим мальчиком», так и отсидел свой срок. К семнадцати вышел. Домой вернулся, пытался найти работу. Никуда не брали. Друзья все перевелись — почти все боялись меня, я же теперь был зек, ещё и убийца. На века дружба была, бля. И тогда я с лягушками связался — они там отдельно жили, в своём районе и были у них свои главари. Их люди на плантациях, среди тростника «травку» выращивали. Я им как мускулы пригодился — стал охранником одного из боссов, иногда главарей других банд кончал и так далее. Там особого ума не нужно было, силы считай хватало. Хенрич внезапно замолчал, будто что-то перебирая в голове, прежде чем продолжил: — Ну… а потом повязали нас всех. Всю банду почти что, да и в тюрьму я отправился в свои двадцать. Опытом был уже научен, так что побыстрее привык, да и карцер у них — тот ещё курорт был, даже кровать с матрасом была. Так бы свой срок и сидел, если бы не война в Куранате. Приехал вербовщик, стал набирать зеков. Идём стреляться за страну взамен на свободу. Я подумал немного — да и согласился. Хотел уже подохнуть, но с огоньком, красиво. Как видишь, не получилось. Пантера посмеялся над собственной шуткой, прежде чем закончил свой тяжёлый рассказ: — А дальше ты и сам знаешь — Херман, побег и Ноктус. И вот, я здесь. Хенрич развëл руки в стороны и широко улыбнулся. — Ну, как-то так. Что думается? Тушканчик поражённо взглянул на него. Пантера будто не историю своей жизни рассказал, а так, свой рядовой понедельник. Он и представить не мог, насколько у его учителя горькая судьба. Киншерг потоптался на месте, прежде чем пробубнил неожиданные слова: — Я бы… хотел извиниться. Пантера с лёгким непониманием взглянул на него. — За что? — За слова, на стройке. Я не имел ввиду… просто… мне сейчас тяжело это всё переварить. Я не хотел тебя злить. Хенрич толкнул ученика в бок. — Да ладно тебе, было и было. У мужиков нормально попиздиться друг с другом, а потом жалеть. Как вернёмся в Лотаур — выпьем вместе, да и забудем. Киншерг неловко хмыкнул, пародируя манеру наставника. — Надеюсь… Ещё некоторое время мужчина и юноша просто наблюдали за мирным пастбищем. Киншерг пытался переваривать всё то, что накопилось в его душе. Конечно, он ещё не окончательно простил учителя, но, что важнее, он понял, почему Хенрич такой, какой он есть. Что всё не так просто, как ему кажется. Что в его деле мести, этот человек — лучший союзник. Пока тушканчик думал, издалека раздались голоса. Из дома, позади них, вышел Хаким. За стариком шла такая же пожилая верблюдиха в сером, рабочем платье — его супруга, Ханифа. Женщина обняла мужа и прикоснулась толстыми губами к его морщинистому лбу. Она осталась на крыльце, провожая мужа взглядом. Хаким подошёл к машине и махнул Киншергу с Хенричем, чтобы они подходили. Мужчина и юноша дошли до пикапа, который уже успели разгрузить многочисленные внуки Хакима и вернулись на свои места. Старик залез в машину, громко хлопнув дверью. Пока верблюд заводил свою тарантайку, он обратился к Хенричу: — Валриппен же? Точно не перепутал, Шайтан? Пантера покачал головой. — Он самый, старина. — И что вы там ловить собрались — город тоскливый как сама смерть. Одни рыбаки, да солдафоны там. Хотя, будто одно от другого далеко не ушло — только и думают о рыбе и зеках. Мерзкое место. Бывал там пару раз, оба сдохнуть хотелось. Хенрич усмехнулся: — Поверь, я тоже не фанат побережья. Но, что поделать — нам нужен эксперт по конкретной рыбе. Такой есть только там. Хаким молча покачал головой и наконец, с попытки по меньшей мере десятой смог завести двигатель. С, уже ставшим привычным, постукиванием подвески, машина тронулась с места.

***

— Завтра, примерно к шести утра, твой человек должен подойти к зданию СИЗО, там у ворот сказать, что от Моро и передать моё письмо. Всё должно пройти гладко, если он не будет тащить ничего кроме камеры — его точно обыщут. Ты давай уж там, моего старика не прикончи. Он хоть и ебнутый, но мой самый родной человек. — Не ссы, убивать его мне нафиг не сдалось, мне нужна именно его информация о рыбах. Значит, дальше моего «журналиста» отвезут туда и он всё расскажет уже не месте? — Должен. Он если о чем и любит говорить, то это о барракудах. Я надеюсь, ты предупредил своего парнишку, о том, какой он? Ну, что он не совсем нормальный и прочее… — Ещё нет. Я проведу инструктаж, всё будет в порядке. Ладно, бывай. Ещё раз спасибо за помощь. — Нервов покрепче твоему журналюге желаю. Они ему понадобятся. Хенрич хмыкнул и сбросил номер лейтенанта Моро. Отлично, здесь всё пройдёт гладко. Пантера стоял на узком балконе, оперевшись на перила. Перед ним раскинулся в меру жуткий, но и завораживающий пейзаж — под вечерним пасмурным небом раскинулся приземистый промышленный городок — ни высоток, ни дворцов. Ближе к горизонту, земля резко уходила вниз и сменялась тёмной гладью воды, уходящей вдаль. В тех местах, где можно было относительно безопасно спуститься к берегу, стоял высокий, трёхметровый бетонный забор. Поверх серой стены растянулись витки колючей проволоки. С моря дул холодный и влажный ветер. Пантера убрал телефон в карман, немного подумал и выудил дорогую пачку сигарет, которую он забрал у Финга. Чиркнув зажигалкой, Хенрич закурил. К вечеру он должен был уехать, чтобы завтра вечером уже быть здесь, в Валриппене уже послезавтра, вместе с Киншергом, отъехать обратно в Лотаур. У них останется в районе недели для тренировок, что Хенрича вполне устраивало. Пока пантера курил, скрипнула дверь балкона и на него вышел Киншерг. Юноша выглядел озадаченно. Из-за узости балкона, ему практически не осталось места у перил, но он всё же втиснулся между широкоплечим Хенричем и стеной. Тушканчик оглядел город и сдержанно прокомментировал: — Никогда не был около моря. Это так странно ощущается. — О, да. Любое побережье — та ещё дыра. Вряд ли кто в здравом уме, имея альтернативу, захочет жить около морских тварей. Лучше уж в трущобах Лотаура, чем здесь. Киншерг пожал плечами. В трущобах Лотаура он конечно жил, но никогда в жизни не видел живой рыбы, чтобы в полной мере осознать их опасность. Хенрич, не выпуская сигареты из зубов, толкнул ученика в плечо и указал на одно из самых близких к морю зданий — крупному прямоугольному строению, окружённому забором с колючей проволокой. Неподалёку от здания находился пирс, окружённый стандартными средствами безопасности — сторожевыми вышками со стационарными пулемётами, на случай нападения морской живности. Киншерг видел такое в фильмах. Сейчас, возле него, не было ни одного корабля. Убедившись, что ученик смотрит в правильную сторону, Хенрич проговорил: — Завтра, пойдёшь туда. На КПП покажешь письмо из сумки, скажешь что от Моро. Они прекрасно знают эту фамилию. Тебя должны провести на паром. Не ссысь только — там везут заключённых, но охраны дохрена и тебя спрячут в одной из верхних кают. Паром довезёт до острова, там тебе нужно найти Сареха Моро — не перепутаешь его ни с кем, уж поверь. Он — наш специалист. Слушай его максимально внимательно и спрашивай всё — слабые места барракуд, их особенности поведения, чего опасаться, что использовать. Главное, не говори для какой это всё цели — из образа не выходи, ты журналист и делаешь съемки для научного канала и прочая бурда. Есть вопросы? — Ты не пойдёшь со мной? Пантера еле удержался от смеха. Слышать такое от взрослого парня, ещё и с такой отчаянной интонацией, было до ужаса потешно. Хенрич насмешливо проговорил: — У меня свои дела есть. К тому же — Сарех Моро уже вряд ли выпустит меня со своего острова, стоит ему хотя бы заподозрить, кто я такой, а я обещал его не трогать. А ещё я ненавижу воду. Достаточно аргументов? Киншерг вздохнул: — Ладно, что-нибудь соображу. А если туда везут заключённых, получается это… — Тюрьма. Верно. А Сарех Моро её начальник. Юноша сглотнул. Стараясь звучать непринужденно, он спросил: — И что начальник какой-то там тюрьмы может знать о барракудах? — О, поверь — большего эксперта по этим тварям ты в принципе не найдешь. Положись на меня, мы бы не стали тратить время на поездку в эту дыру, если бы это не имело смысла. Хенрич достал свой мобильник и, сверившись со временем, убрал его обратно в карман. Пантера выплюнул сигарету прямо на улицу, после чего поправил неизменную кожанку и двинулся к двери балкона. Киншерг проводил его встревоженным взглядом. Идти одному в тюрьму не пойми к кому и при этом ещё и играть роль журналиста… да, Херич поставил его перед весьма сложной задачей. Со вздохом, тушканчик вернулся в номер гостиницы. По сравнению с теми хоромами, где он спал днём ранее, эта маленькая, даже для грызуна, комнатка проигрывала по всем фронтам. Вместо кровати раскладушка, стол был кривой, стул шатким настолько, что на него было страшно садиться, а больше, в номере за пятнадцать империалов, ничего и не было. Вернее, был ещё и ковёр, но он намертво прилип к полу, и уже стал его неотъемлемой частью. Киншерг, впрочем, был не привередлив и к роскоши ещё привыкнуть не успел. Хенрич покинул номер быстро, даже не попрощавшись. Тушканчик зря терять времени не стал — за день, полный эмоциональных событий, он изрядно вымотался. Телефон показывал только начало седьмого, но юношу уже клонило в сон. Киншерг поставил несколько будильников, чтобы точно завтра не проспать и, уложив телефон около худой подушки, улёгся на свою раскладушку. Куртку юноша снимать не стал — из-за отсутствия одеяла, только верхняя одежда могла спасти от холодного ветра, пробивающегося внутрь сквозь трещины в кирпичной кладке и щели дощатого покрытия. У тушканчика было столько мыслей в голове, но усталость была сильнее. Киншерг уснул почти сразу, как только закрыл глаза.

***

— Хольд. Хольд Горка. Я корреспондент научного журнала… «Пар», да. На Киншерга с явным подозрением смотрел грузный морж, сотрудник КПП. Охранник был облачён в чёрную форму с нашивкой ИТС — их символикой была драконья лапа, лежащая на стальной клетке. Госслужащий был отделён от тушканчика стеклом и решёткой. Лишь небольшая горизонтальная щель чуть ниже от смотрового стекла позволила юноше передать документы, подготовленные Хенричем. Морж проверял фотографию и данные в фальшивом паспорте настолько внимательно, что Киншерг успел забеспокоиться. Однако, как охранник не морщил и без того сморщенное лицо, он не смог обнаружить ничего подозрительного. Мужчина недовольно фыркнул и через щель вернул тушканчику документы и письмо, которое он передал на проверку ранее. — Жди, сейчас охрану вызову, они тебя осмотрят и отведут куда надо. Киншерг отошёл к стене пропускного коридора и опëрся на неё спиной. Он попытался не обращать внимания на сотрудника ИТС, который всё ещё буравил его недовольным взглядом. В коридоре было немногим теплее, чем на промозглой улице, и юноша ëжился от противной прохлады. Валриппен, похоже, всегда находился в состоянии поздней осени, иначе Киншерг не мог объяснить, почему в конце весны здесь так холодно. К счастью, охранников пришлось ждать недолго. В скором времени к юноше вышли двое сотрудников СИЗО — лис и нерпа. Первый представлял собой худого невысокого юношу, форма охранника на котором сидела плохо, второй же был пухлячком и его одежда скорее проходила испытание прочности, находясь на грани разрыва. У обоих с шеи свисали автоматы на ремне. Нерпа молча кивнул в сторону Киншерга и морж проговорил: — Да, тот самый. Толстяк кивнул и махнул рукой, приглашая Киншерга пройти за собой. Осматривать его почему-то не стали. Киншерг двинулся за охранниками и вскоре покинул пропускной коридор, оказавшись на территории СИЗО. Уродливое, угловатое строение возвышалось над пустынным двором. Жухлая вытоптанная трава окружала асфальтированные дорожки между разными блоками учреждения. Охранники вели Киншерга около жилого блока, мимо зарешëченных окон. Из некоторых камер на юношу смотрели их обитатели. Киншерг почувствовал себя неуютно, но вида подавать не стал. Вместе с охранниками он миновал территорию и подошёл к воротам, за которыми располагался пирс. В данный момент они были раскрыты и к ним колонной шли заключённые, закованные в наручники и одетые в ярко-красные робы. Возле потока преступников стояли вооружённые охранники, вроде тех, что сопровождали Киншерга. Тушканчик с нескрываемым интересом смотрел на процессию. Среди толпы самых разнообразных заключённых, он видел рослых гигантов — львов, тигров и медведей, которых дополнительно сковывали цепями, так и совсем низких — выдр, куниц и даже одну мышь. Хищникам ко всему прочему надевали намордники, сковывающие их пасти. Все они шли ровным рядом, под надзором охраны. Киншерга провели в нескольких метров от заключённых, выводя его на пирс. Около тюрьмы располагался один «карман» — небольшая область воды, отделённая от моря стальными высокими воротами. На вершине тяжёлых створок были приварены острые шипы. Края пристани также были огорожены забором с колючей проволокой. В самом «кармане» расположился старый паром. Корпус был изрядно погрызен ржавчиной. У корабля было три палубы. На самой нижней были расположены стационарные пулемёты, для обороны корабля. Заключённых заводили по узким трапам и сразу вели в трюм или на первую палубу. Киншерга провели по одному из подъëмов — тушканчик с некоторым трудом преодолел дрожащий мостик, под которым была тёмная гладь наверняка очень холодной воды. Юношу повели на третью палубу. Лестницы у корабля отличались уж слишком высокими ступенями и преодолевать каждую из них удавалось с огромным трудом. На вершине судна, третьей палубе, было даже достаточно чисто. Киншерга завели внутрь и провели до одной из дверей-шлюзов. Один из охранников приоткрыл незапертый шлюз и указал Киншергу внутрь. — Пришли. Тушканчик поблагодарил охрану и аккуратно «просочился» в открывшуюся ему щель. Помещение, в которое его провели, было определено капитанским мостиком. Широкое лобовое стекло, разнообразное оборудования для управления судном и, в конце-концов мужчина-выдра в белой фуражке с золотой каймой. Капитан тут же обернулся к Киншергу и, хмыкнув, проговорил: — А вот и наш журналист. Мужчина подошёл к тушканчику и протянул руку. — Александр Димитриадис. Капитан «Казалиса Четвёртого». Можно просто капитан Димитриадис. Киншерг потянулся в ответ. — Ки… Хольд. Хольд Горка. Просто журналист. У Александра была мощная хватка, особенно для выдры. Когда тушканчик освободил руку из этого железного рукопожатия, мужчина хитро оглядел его своими чёрными маленькими глазками прежде чем деловито сказал: — Первый раз в море, господин Горка? Киншерг немного подумал и всё-таки кивнул. Александр участливо спросил: — Пакетик принести? Не хотелось бы, чтобы ты мне тут мостик заблевал. — М-можно, наверное? Капитан ещё раз хмыкнул и указал рукой на покрытые серой тканью сидения возле входа. — Присаживайтесь. Там тебе будет удобно, а главное прекрасно видно море. Киншерга уговаривать было не нужно. Тушканчик со вздохом облегчения приземлился на одно из сидений и кинул сумку рядом с собой. Александр тем временем покинул мостик, но в скором времени вернулся вместе с двумя матросами — котом и лемуром. Члены экипажа, одетые в белоснежную форму имперского морфлота, приняли управление на себя — кот расположился у руля, лемур занял место около многочисленных датчиков и иных сложных приспособлений, опознать которые Киншергу было невозможно. Александр остался стоять. Через некоторое время, когда капитан получил уведомление о конце загрузки, он отдал несколько обрывистых приказов. Киншерг видел через смотровое стекло, как стальные ворота «кармана» медленно открываются перед паромом. Юноша почувствовал, как корабль качнулся. Это был не сильный толчок, но тушканчик на всякий случай вцепился в сумку с камерой покрепче. Где-то внизу раздавались голоса матросов — в основном кто-то кричал приказы. Первое морское путешествие в жизни Киншерга началось. Пока паром неспешно набирал скорость и покидал «карман», Александр подошёл к Киншергу и уселся рядом, некоторое время укладывая хвост в щель спинки. Мужчина сунул юноше чёрный целофановый пакет и как ни в чем не бывало заговорил: — Ты ж из Туляндии, не так ли? Там сейчас должно быть теплее, да? Юноша почувствовал лёгкое беспокойство. Он, если честно, слабо помнил вообще хоть что-то про Туляндию, кроме её примерного местоположения. Пожалуй, если так подумать, погода там должна была быть примерно такой же, как в Энимской провинции, так что… — Да, сейчас же, ну, почти лето уже. Удивлён, что у вас тут так… — Шо есть то есть. Тут всегда так. Ну, зимой ещё холоднее конечно. Сейчас рекордная жара, хах. Капитан посмеялся и продолжил допрос: — Значится, едешь к Моро, да? Тебе не позавидуешь, он тот ещё мужик. Ты это, главное не ссы — он странный, но для таких как ты — безобидный. Может разве что только напугать. Киншерг сглотнул. — Таких как я — это?.. — Ну, не зеков. Вот их он терпеть не может, это да. Тушканчик, стараясь вести себя более естественно, аккуратно подметил: — Мне кажется, преступников вообще мало кто любит… Капитан хохотнул: — Так то оно так, но поверь — Моро ненавидит их больше, чем кто-либо на этом свете. Ну, думаю ты ещё увидишь. Юноша машинально кивнул и выпалил первое, что пришло в голову: — А вы сам, капитан Димитри… Димитри… — Димитриадис. — Д-да, Димитриадис. Капитан Димитриадис, вы здесь ну… давно работаете? Просто, может вас в репортаж занесу и будет неплохо? Мужчина почесал затылок, что-то прикидывая в голове, прежде чем ответил: — Ну… Лет этак десять. Сначала служил во флоте, во время Куранатской войны, там тогда набирали всех подряд, потому что моряки дохли как мухи в трущобах. Ну, я не сдох, три корабля пережил и в итоге даже до помощника капитана дослужился. Потом лет десять, патрулировал берег на Айзанском перешейке, сейчас сюда перевели, в Валриппен, заключённых возить. А я и не жалуюсь — маршрут не пыльный, волокиты не так много как могло быть, рыба рядом с городом спокойная. К климату местному конечно нужно было привыкнуть, но сейчас уже нормально. Только к морю всё ещё не привык, а так всё нормально. Капитан снова посмеялся собственным словам. Киншерг, недоумевая, спросил: — Как это не привыкли? Вы же уже так долго в нём ходите… — Сынок, запомни одну важную вещь про море. Когда ты считаешь, что ты его понял, оно исторгает из себя такую неведомую хренотень, что ты быстро осознаëшь, что нихрена ты не понимаешь. К нему невозможно привыкнуть, как и к рыбе — а если кто и говорит, что привык, то он либо врёт, либо псих. Я врать не буду, а психом себя не считаю. Словно в подтверждение его слов издалека, снизу, раздался рокот пулемёта. Киншерг встревоженно взглянул в окно — перед кораблём было лишь мрачное, обманчиво спокойное море. Капитан, заметив беспокойство тушканчика, похлопал того по плечу и сказал: — Не кипишуй, это просто отгоняют рыб. Если бы случилось что-то страшное, я бы уже знал об этом. Киншерг хотел верить мужчине, хотя его тревожный мозг прямо-таки изнывал от ужаса неизвестности. Юноша отвёл взгляд от вида на море. Стараясь отвлечься, тушканчик ещё раз прокрутил в своей голове задачу — узнать о барракудах. Внезапный разговор с капитаном мог сыграть ему на руку! Киншерг проговорил: — А вы что-нибудь знаете о барракудах? Моя статья именно про них. Александр лишь отмахнулся: — Я знаю о них только то, что пули их берут неплохо. Ты лучше у Моро и спрашивай — у него какой-то нездоровый интерес к рыбинам, особенно к твоим барракудам. Киншерг вздохнул. Даже не верилось, что для нужной ему информации единственный подходящий человек во всей Империи — неадекватный начальник островной тюрьмы. Это звучало как издевательство. — Спасибо за совет. Капитан, которому видимо наскучил «журналист», поднялся с сидения и двинулся к своим коллегам. Тушканчик краем уха слышал, что моряки обсуждают погоду. Киншерг прикрыл глаза и откинулся на спинку. Мерные покачивания судна и тихая вибрация стального пола убаюкивали. Юноша сам не заметил, как его глаза слипались. Сказывался недосып из-за неудобной кровати и холода. Спустя несколько минут, юноша уснул чутким, тревожным сном, просыпаясь каждый раз, как внизу раздавалась пулемётная очередь и вновь засыпая. В таком состоянии, находясь между сном и явью, Киншерг провёл весь остаток пути. Юноша окончательно очнулся ото сна лишь, когда Александр растормошил его. — Приехали, сынок. Ты даже не блеванул, хвалю. Киншерг ошарашенно хлопал глазами и, не особо думая, что делает, протянул капитану пакет для рвоты. Тот лишь посмеялся и добродушно сказал: — Оставь себе. У тебя же ещё обратный путь. Иди, тебе нужно спуститься на остров. Мы некоторые время будем стоять у берега, пока проверяем корабль, но не больше часа — не задерживайся, ждать не будем, а паромы сюда раз в неделю ходят. Киншерг поднялся с сидения и бросил взгляд в окно. Часть неба была заслонена высокой чёрной скалой, однако большее увидеть отсюда не удавалось. Тушканчик подхватил сумку и двинулся к выходу с мостика. Когда юноша вышел на открытую часть палубы, его тут же перехватил какой-то охранник и отвёл по лестницам к специальному спуску — в этот раз лишь он один сошëл на причал. Паром пришвартовался к длинному, бетонному пирсу расположенному вдоль берега гигантского каменистого острова. Камень здесь был тёмным, шершавым. Вдали, чуть выше, расположилось причудливое строение — гротескная смесь древней крепости и современных технологий. Первоначальное строение было в руинах, однако прорехи в стенах и разрушенные части были переделаны — уродливые бетонные стены и кирпичные кладки служили заплатками. На башнях, где раньше стояли лучники или арбалетчики, теперь распологались снайперские позиции и там же были установлены мощные прожекторы. Большего с пирса видно не было. Киншерг обернулся к группе, собравшейся на причале около трапов для заключённых. Охрана с корабля спускаться не стала — они стояли на открытых частях палубы и радостно галдели, будто предвкушая какое-то зрелище. Киншерг разглядел среди них и Александра, также внимательно смотрящего на причал. Там же, новоприбывших уголовников уже окружили местные охранники — они отличались от береговых коллег в первую очередь жуткими примитивными украшениями — это были ожерелья с длинными зубами, нанизанными на чёрную нить. У кого-то был один зуб, кто-то мог похвастаться сразу тремя-четырьмя. Киншерг поймал взгляд одного из тюремных охранников — медведя верзилы с рекордными пятью клыками на нити, и юноше резко стало неуютно. В глазах хищника была какая-то дикость. Тушканчик решил пока что оставаться здесь, на безлюдном краю пирса, однако его планы были омрачены тем самым медведем. Охранник подошёл к тушканчику и пробасил: — Чего жмëшься, гр-р-рызун? Подходи ближе. За спинами нашими стой. Тушканчик решил не спорить и проследовал за медведем. Тот даже толкнул коллегу чуть в сторону, чтобы Киншерг мог видеть толпу заключённых, жмущихся на узкой поверхности причала. Юноша чувствовал, что сейчас что-то произойдёт. Индикатором начала стал восхищённый рокот, прошедший по тюремным охранникам при виде чего-то вдалеке. По извилистой лестнице, двое крупных бойцов тащили что-то, напоминающее тележку с бельём. Лишь когда странная процессия приблизилась, Киншерг понял, что это не тележка, а древняя инвалидная коляска и в ней лежало вовсе не бельё, а сидел настоящий старик в чёрной форме ИТС, с фуражкой и погонами надзирателя. Это был пёс с длинной, спутанной грязно-белой шерстью и «чёлкой», скрывающей его глаза. Рот старика был приоткрыт и оттуда доносились жуткие, клокочущие звуки, будто надзиратель вот-вот умрёт от удушья. С худощавой шеи пса свисало ожерелье с добрым десятком зубов. В руках странный пёс сжимал металлическую трость, больше напоминающую дубинку, а на поясе было видно кобуру с офицерским пистолетом. При виде начальника вся охрана тюрьмы радостно закричала: — КАПИТАН, КАПИТАН, КАПИТАН! Киншергу показалось, что приоткрытый рот надзирателя исказился в широкой, хищной улыбке. Тушканчик испытывал лёгкое отвращение, когда старик красовался своими жёлтыми зубами. Наконец, носильщики опустили коляску на пирс. Та жалобно скрипнула под весом надзирателя. Пёс, однако, засиживаться на ней не стал — стукнув тростью об бетон, старик поднялся со своего ржавого «трона» и, раскинув руки в стороны, проговорил: — Здравствуйте, «друзья»! Я — ваш покорный слуга! Империя платит мне за то, что я буду следить за вашим комфортом, чтобы ваш срок прошëл как можно более приятно! У вас будут кровати и жратва! И скучать вам не придëтся — у нас есть прекрасная работа — солеварни вас ждут! У старика был мерзкий, крикливый голос. Киншерг чувствовал себя так, будто ему наждачной бумагой по ушам водят. Надзиратель, немного отдышавшись, продолжил свою аудиопытку: — Меня зовут Сарех Моро, но вы можете просто — капитан Моро или господин Моро! Вы должно быть наслышаны о невероятной строгости «Серебристой Барракуды», но спешу вас заверить — это лишь из-за злых языков! Мы — самая демо… демо… демокраническая тюрьма во всей империи! У нас даже есть уникальная возможность — кто не хочет работать, может не работать! Если кто-то не может или хочет работать, выйдите вперёд! Смелее! Киншерг подсознательно чувствовал, что на напускное добродушие старика вестись не стоило. Большая часть заключённых видимо была того же мнения — практически никто не шелохнулся. Лишь один из новоприбывших зеков — высокий лев с бледной гривой и диким взглядом, прорвался через безмолвную толпу и вышел вперёд. Преступник замер в нескольких шагах от Сареха. Пёс, опираясь на трость, подошёл ближе и задрал голову. Старик весело, всё также непринуждённо сказал: — Эвоно как! Ты у нас лев, благородных кровей небось?! С царьком Истони в родстве наверняка, а?! Лев фыркнул. Киншерг заметил, что охранники схватились за рукояти автоматов, однако Сарех даже не шелохнулся. Как ни в чем не бывало, он продолжил: — Хотя… я тебя знаю. Ты же Рорк, Белый Зверь! Один из главарей Возрождения… Важный человек, важный! И почему же работать не хотим, а, Зверь? Мужчина, через намордник, прорычал: — Не по масти мне р-р-работать, стар-р-рик. Я не шер-р-рсть гр-р-рëбанных чинуш. Сарех лишь шире улыбнулся. Язык едва держался во рту и бешено вертелся из стороны в сторону. — Значит масть не позволяет? А хрен своим полосатым хозяевам она сосать не мешала?! Вы, львы — грёбаные шлюхи, трусливые воздуханы! Как там твоя тигрица, небось её уже медведь дрëт, как и всю твою банду в лисовеце две тысячи пятого, а?! Лев зарычал и бросился на Сареха. Киншерг резко выдохнул и зажал уши, ожидая стрельбы. Однако, раздался лишь глухой удар и звук падающей туши. Тушканчик поднял взгляд и увидел, что лев лежит на пирсе и изнывает от боли, а пёс, со своей тростью на перевес, навис над ним. Старик весело спросил: — Ну-у-у? Будешь работать, шерсть? Ты что дохера блатной?! Отвечай, рыбий корм! Не дожидаясь ответа, Сарех с размаху обрушил трость на преступника. Тот же, однако, лишь рычал и пытался подняться на ноги. Пёс бил методично, безо всякой жалости и к преступнику и к себе. Из-за каждого размаха, старик опасно накренялся и Киншерг видел, что часть охранников следили за тем, чтобы их начальник просто не навернулся в воду. Когда избиение закончилось, Сарех опять опëрся на трость и опустился к главарю. Надзиратель схватил его за гриву и приподнял голову, чтобы преступник смотрел на него. Голос пса будто источал яростную желчь: — Ну-у-у? Ну-у-у?! Лев напрягся из последних сил и попытался плюнуть в лицо надзирателю. Часть слюны растеклась по решётке намордника, но часть всё же попала на шерсть Сареха. Старик хмыкнул и, отпустив гриву Рорка, поднялся на ноги. Звонко щелкнул замочек кобуры, пока пёс доставал из него служебный пистолет. Наставив оружие на макушку лежащего льва, надзиратель удивительно чëтко отчеканил: — Ты никто! Громыхнул выстрел. Изо рта мёртвого преступника тут же побежали ручейки алой крови. Сарех в последний раз хорошенько пнул льва так, что у мертвеца что-то хрустнуло (вероятно челюсть) после чего с неизменной улыбкой на лице крикнул: — Может кто-то ещё не хочет работать, м?! На пирсе повисла мрачная тишина. Пример Рорка был максимально показательным. Сарех удовлетворённо кивнул. — Превосходно. Тогда — Грегор, вперёд вышел! Хотя никто в толпе не шелохнулся, охранники тут же растолкал заключённых и вытащили к Сареху брыкающегося ворона со стянутыми верёвками крыльями. Грегора кинули перед трупом льва. Пёс подошёл ближе и крикнул: — Ты глухой?! Когда я говорю — надо выполнять, понял, курица?! Ворон нервно закивал головой, стараясь не злить старика. Тот же стал обходить птицу, точно хищник играющийся с добычей. Остановившись за спиной заключённого пёс вкрадчиво (насколько это было возможно при его крикливой интонации) спросил: — Будем работать, курица?! Георг пробурчал что-то так тихо, что Киншерг не расслышал. Сареха, однако, ответ не устроил и он треснул концом трости по ноге ворона, заставив того упасть на колено от боли. — Не слышу, курица, говори громче! — Да, буду! — А как ты будешь работать, курица, если у тебя рук нет, а?! Киншерг понял — Сарех загнал ворона в ловушку. Птице буквально невозможно работать на солеварне. Грегор несколько раз открывал клюв, собираясь что-то сказать, но каждый раз лишь молчал. Старик фыркнул и толкнул заключённого в плечо. — Ладно, пиздуй в шеренгу. Что-нибудь придумаем. Тушканчик буквально видел, как Грегор облегчённо вздохнул. Он развернулся и, обойдя Сареха, с опущенной головой двинулся к толпе. Киншерг с ужасом наблюдал за тем, как пёс поднимает руку с пистолетом. Громыхнул новый выстрел и ворон упал замертво, поражённый в затылок. Надзиратель расхохотался и охранники лишь ему вторили. Сотрудники безопасности с корабля галдели, точно наблюдали какое-то невероятное шоу, а не казни уголовников. Киншергу поплохело и резко захотелось наполнить пакетик, выданный ему Александром. Съеденная утром пицца прямо-таки просилась наружу. Жуткое зрелище продолжалось ещё несколько минут. Кого-то из обречённых выволакивали силком и они боролись в путах до последнего, за что Сарех их избивал и лишь после стрелял, кто-то же выходил сам и принимал смерть без страха, их надзиратель казнил сразу. Казнил Моро в основном главарей банд, но в списке его жертв была и парочка обычных «решал». На «эшафоте» уже успела образоваться куча трупов. Киншергу в какой-то момент показалось, что безумный надзиратель перестреляет вообще всех, однако после пятого трупа, пёс поднял руку с пистолетом в воздух и крикнул: — Все поняли?! Я здесь закон и вы, недоноски и паразиты, будете мне подчиняться! Кто подчиняется — того не будут бить! Если среди вас ещё остались смельчаки, советую выйти. В другие дни я не буду столь милосердно тратить на вас казённые патроны! Никто, очевидно, не вышел. Сарех спрятал пистолет в кобуру. — Добро пожаловать в Серебристую Барракуду, отбросы! Пёс тут же отдал приказ охране избавиться от трупов. Пока подчинённые Сареха тужились, оттаскивая тела к краю причала, сотрудники безопасности на корабле расходились по судну. Представление окончилось, все возвращались к работе. Тушканчик краем глаза видел, как труп льва с гулким звуком упал в море. Тела других казнённых заключённых постигла та же участь. Киншерг был уверен, что до дна трупы в целости и сохранности не доплывут. Разобравшись с мёртвыми главарями, Сарех приказал вести заключённых в тюрьму, а сам, постукивая тростью по пирсу, направился к Киншергу. Тушканчик чувствовал, как дыбится его шерстка на спине. Надзиратель замер всего лишь в полуметре от юноши. Киншерг почувствовал ужасный запах источаемый приоткрытым ртом пса. Он сглотнул: надо терпеть. Сарех протянул Киншергу руку и проговорил всё с такой же крикливой интонацией: — Сарех Моро. Можешь звать меня капитан Моро. Хватка у пса была не то что железная — тушканчик, сжавшийся от боли, будто бы чувствовал стальные жгуты под облезлой плотью надзирателя. Сарех трижды встряхнул руку юноши, прежде чем отпустил его. Не обращая внимания на то, как Киншерг разминает конечность, пытаясь подавить боль, старик проговорил: — Ты снимал, мальчишка? Юноша не сразу понял, что имеет ввиду пёс, однако потом бросил взгляд на свою сумку и пробормотал: — Н-нет… — Хреново. Надо было, чтобы ты всё заснял. Чтобы на суше все ублюдки знали, что их ждёт! Тушканчик сглотнул. Ему не пришло в голову ничего умнее, чем сказать следующее: — Н-ну, у нас научный журнал, я не думаю, что… его читают уголовники? Сарех расхохотался и постучал Киншерга по плечу (от чего то сразу заныло). — А ведь и правда, сечёшь, пацан. Ладно, давай за мной. Покажу коллекцию. Надзиратель двинулся к своей коляске. Со вздохом, старик опустился на старое кресло и махнул рукой двоим охранникам. Те сразу подошли и подобрали коляску. Сарех прикрикнул на Киншерга, который чуть замялся позади него: — Чего встал столбом, грызун?! За мной поднимайся, мы впереди всех пойдём! Носильщики потащили коляску по лестнице, а Киншерг пристроился сзади, с трудом преодолевая кривые и скользкие ступени. За ними гуськом шли охрана и заключённые вперемешку, чтобы ни один из преступников не мог сбежать. На одной из площадок, где лестница меняла направление, Киншерг обернулся на пирс и с ужасом заметил, как в местах, куда скидывали тела, вода окрасилась тëмно-алым цветом. Путь до тюрьмы занял не менее десяти минут — лестница казалось обманчиво короткой, однако из-за её неудобства, каждый пролёт был настоящим испытанием. Уже наверху, стоя перед распахнутыми воротами тюрьмы, Киншерг заметил, что возле них располагалось две деревянные платформы-лифта. На них были погружены целые табеля мешков с солью. Сарех крикнул на охранников, стоящих возле лифтов: — Опускать! Подчинённые пса отдали тому честь и ринулись к стальным коробкам с рычагами управления. Скрипнули остовы и платформы медленно начали опускаться на пирс. Киншерг предположил, что корабль, на котором его привезли, перевезет соль на берег, а взамен передаст персоналу тюрьмы провиант и ещё что-либо необходимое для функционирования учреждения. Александр не врал — система тут была отлаженная. Уставшие охранники наконец-то поставили коляску Сареха на ровную поверхность. Пёс завертел колёсами своего «трона» и, первее всех въехал на территорию непосредственно тюрьмы. Вблизи эта модернизированная крепость была ещё уродливее, чем издалека. Киншерг миновал ворота. Коридор, где светили старые электрические лампы, уходил в обе стороны. Ещё одна арка, которая должна была вести во внутренний двор, была замурована. Сарех повернулся на право и подъехал к решёткам, отделявшим вход от западного крыла тюрьмы. Охранник на посту также отсалютовал надзирателю и открыл ему решётку. Киншерг прошмыгнул следом. Заключённых же повели в восточное крыло. Пёс и тушканчик остались наедине в длинном коридоре крепостной стены. Сарех покатился вперёд на своей коляске так быстро, что Киншергу пришлось переходить на быстрый шаг. Из коридора, через зарешеченные бойницы, было видно внутренний двор — мрачное место без малейшего клочка травы, лишь ровная каменистая поверхность. В центре стояла трёхметровая статуя неведомой рыбы, сделанная из посеребренного камня. Благородный металл давно облез, из-за чего скульптура была покрыта уродливыми чёрными пятнами. Киншерг замер на месте и, набравшись смелости, спросил у Моро: — Капитан… Моро, это барракуда? Старик остановился и, с некоторым трудом повернул коляску в сторону бойниц. Увидив статую, он хмыкнул и проговорил: — Она самая, мальчишка. Серебристая Барракуда. Так её называют у нас, но я знаю как зовут эту красавицу на самом деле. Рэш-Эк, если грубо переводить на наш, сухопутный язык. Она богиня барракуд, по их поверию — первая из рода. Самая прекрасная и страшная одновременно. Киншерг поражённо покачал головой. — Рыбы… они разумны? Я всегда думал, что они того самого… как жуки. Сарех посмотрел на юношу с пренебрежением и, фыркнув, соизволил объясниться: — Конечно разумны. Практически все рыбы имеют свой язык, племя, каких-то там царьков и культуру. Мы просто не способны понимать их, а они не хотят понимать нас. Поэтому их и пускают на мясо, а они, в свою очередь, нападают на людей. Всё от банального непонимания, грызун. Киншерг почувствовал неприятный осадок. Получается рыбаки убивают хоть и агрессивных, но разумных существ и их же потом пускают на мясо? Он слышал когда-то давно, ещё в школе, что учитель биологии называла рыб частично разумными, однако тогда он посчитал их просто чуть более умными чем жуки. Тушканчик никогда не ел рыбу по очевидным причинам, но ощущение неправильности, крепко укоренившейся в обществе, восторга у него не вызывало. Сарех развернулся и двинул дальше, Киншергу пришлось его нагонять. — А вы, получается, знаете язык барракуд? — Я знаю несколько основных слов. Примерно три десятка, если быть точнее. Этого достаточно для общения с ними. — Вы общались с барракудами? Сарех резко огрызнулся: — Конечно я общался, как же я ещё мог выучить их язык, болван?! Киншерг замолчал, стараясь больше не злить старика. По двору со статуей уже брели новоприбывшие заключённые — их, судя по всему, вели в основной, самый крупный блок. В скором времени Сарех и Киншерг следом свернули в узкое ответвление коридора и потеряли из виду улицу. Свернув ещё несколько раз в сырых лабиринтах крепости, Сарех подъехал к винтовой лестнице, ведущей вверх. Киншергу на мгновение стало страшно, что ему придётся тащить коляску наверх, однако старик проехал саму лестницу и открыл дверь, за которой находилась платформа на цепях. Надзиратель заехал в лифт и дёрнул рычажок. Платформа со скрипом поехала вверх, а Сарех крикнул, чтобы Киншерг поднимался по лестнице на третий этаж. Пока старик медленно ехал на лифте, юноша аккуратно преодолевал пролёты. У лестницы не было перил и приходилось держаться за влажную стену. Когда тушканчик наконец вышел на третий этаж, Сарех уже ждал его там. Пёс проехал мимо юноши и двинулся к очередному коридору. Третий этаж крепости был куда менее сырым и даже походил на что-то цивилизованное — лампы здесь не мигали, вместо тяжёлых дощатых дверей были современные композитные, стены покрывали серые обои с полосками, а гнилые доски на полу сменил потрёпанный линолеум. Вскоре, старик и юноша оказались у кабинетной двери с табличкой, гласящей:

«НАДЗИРАТЕЛЬ

С. И. Моро»

Пёс открыл дверь и вкатился внутрь кабинета. Киншерг зашёл следом и с удивлением огляделся по сторонам. Комната была просторной и, вместе с тем, настолько заваленной мебелью, что казалась значительно меньше реальных размеров. Здесь было всё — гигантский письменный стол, крупное кресло, будто бы украденное из какого-то дворянского имения, длинная односпальная кровать возле зарешеченного окна, три шкафа для бумаг, массивный сундук возле спинки кровати, старый холодильник у дальней стены, с потолка свисала красивая люстра, а в самом углу расположился даже железный унитаз, совмещённый с раковиной в едином санблоке. Помимо обычной мебели, нельзя было не обратить внимания на обилие рыбих частей тела. Возле холодильника был расположен стелаж со множеством заспиртованных органов и конечностей рыб, на столе лежал массивный череп с длинной челюстью, а то тут то там расположились рыбьи зубы — лежали на столе, свисали на нитках с потолка, даже под ногой у Киншерга хрустнул один из них. Тушканчик не мог не признать — хотя Сарех был ненормальным, пожалуй, он действительно был самым лучшим специалистом в области барракуд. Сарех поднялся на ноги и, опираясь на трость, оттащил коляску вглубь кабинета, пряча её чуть в стороне. Хромая, старик дошёл до своего кресла и приземлился туда со вздохом облегчения. Немного отдышавшись, пёс отложил трость и, оперевшись на столешницу, прикрикнул: — Ну?! Что хотел, спрашивай! У меня время не резиновое! Киншерг нервно кивнул и закопошился в сумке. Юноша достал камеру и быстренько её включил. Вчера, в отеле, он какое-то время изучал технику, чтобы не выглядеть совсем уж идиотом и поэтому быстро нашёл режим видеосъёмки. Нажав на кнопку, Киншерг положил камеру на одну из достаточно высоких и пустых полок случайного шкафа. Тушканчик также достал блокнот и ручку, чтобы делать памятки. Разобравшись с подготовкой, Киншерг откашлялся и начал с заготовленных Хенричем вопросов: — К-как давно вы изучаете барракуд? — Уже двадцать с хреном лет. Я ж это, материться могу? Киншерг осторожно кивнул и, для убедительности, добавил: — Если что вырежем потом на монтаже. Кхм, ладно — как конкретно вы контактировали с рыбами? В плане, убивали их и изучали уже на суше или?.. Киншерг увидел как по лицу старика расплывается странная улыбка. — Ох, мальчишка, как я только с ними не контачился. — Можете рассказать подробнее?.. Старик откинулся в кресле и запрокинул голову. — Ну, началось всё давно, когда меня сюда как начальника поставили. Я тогда из жандармерии ушёл и по старому знакомству пристроили сюда. Я, до того, как жандармом был, вообще во флоте служил. У меня было образование инженера и я умел чинить те развалины, которые тогда называли «кораблями». Вот и решили меня сюда поставить, на остров. Место гнилое было, прошлый надзиратель вообще пулю в лоб пустил. Но мне тут нравилось — по вечерам спускался к воде и смотрел за барракудами. Они иногда выползали на берег и пытались меня сожрать, но всё равно, что-то знаешь — тянуло к этим тварям, неимоверно. Я тогда собой особо рисковать не хотел — мне нужно было ещё приглядывать за сынишкой, а кроме меня у него никого не было. Как он в столичную академию уехал, так тоскливо на душе было, захотелось новых ощущений. Ну и я вытащил на сушу одну из рыб, что послабее, да и начал с ней пиздиться. Это был самец и у них они слабее баб, представляешь? Ну, я это потом узнал уже. Он меня в клочья почти что изорвал, а я ему шею свернул. Меня потом месяц лечили, а как вылечили, я обратно полетел. Когда я вернулся к берегу, рыбëхи уже ссыковали меня — тогда я понял, что они рассказали друг другу обо мне и я решил их заинтересовать как-нибудь ещё. Стал кидать им жучье мясо, типо как корм. Со временем они стали приносить подарки в ответ — зубы, какие-то обточенные камни и иногда кости каких-то других рыб. Я понял, что с ними возможно общение, но я пока не понимал как. Тогда, я решил, что достаточно сблизился с этими тварями и решил разок искупнуться на том берегу. Искусали и изрезали меня и того хлеще, кровь хлестала во все стороны. Я месяц в валриппенской больнице проторчал, а когда вернулся, швырнул к рыбехам глушилку. Хлопнуло так, что трое померли сразу, а одну, уже самку, я вытащил на берег и избил, но убивать не стал, кинул назад в воду. После этого, они долго не появлялись на том берегу, но потом приперся целый отряд. Все с острыми камнями в руках, у одной даже дубина из кости кита или хрен знает кого. Они пришли убить меня, я это точно знал. Быстрые были твари, но у меня было кое-что побыстрее. Сарех похлопал по кобуре на поясе. — Перестрелял всех и швырнул обратно, в море. Только оружие себе забрал. Камни уже где-то посеял, а дубина вон там вон висит… Старик указал рукой на трофейную доску, где на специальных креплениях было зафиксировано гигантское обломанное ребро морского жителя. Что самое жуткое, это, вероятно, была лишь часть ребра. Пёс продолжил рассказ: — Когда я в следующий раз пришёл, на берег вышла одна самка. Я сразу понял, что она из главных — у неё были украшения, серьги из костей, на пасти кожух с шипами и прочая хрень. Она что-то мне сказала на их языке — у них лёгких нет, они говорят странно, щелчками и сокращениями своего дыхательного пузыря. Я тогда не понял, но в тот день она предложила мне спариться. И сразу напала на меня. Мне почему-то принципиально стало побить её руками, без ствола — в тот раз она царапнула мне только бок и бедро. Когда я уже почти перегрыз её жабры, рыбеха вырвалась и сбежала в воду. А после вернулась ко мне и стала тереться об штаны своей склизкой дыркой. Я тогда вжал её в землю и научил как мы, сухопутные, ебемся, хах… после той ночи, мне и притащили ту статую, что ты видел во дворе. Местное племя увидело во мне почти что бога — бессмертного и с пышущей смертельным светом палкой. Статую они мне подарили, ведь посчитали меня сыном Рэш-Эк. Моё прозвище среди них Нэк-к-Рэш-Эк, дословно — Выродок Матери Рода. Тогда они стали задабривать меня, а я стал их изучать. Я конечно учился работать с техникой и считать числа, но глубинных познаний в биологии мне и не потребовалось. Я просто записывал всё что наблюдал вот здесь. Пёс открыл один из ящиков стола и бережно извлёк наружу старую книжку, обмотанную облезлой кожей. Тревожный взгляд Киншерга подметил, что на кожзам она не тянула, а значит относилась к варварскому дворянскому стилю Превосходства. Много лет назад, больше нескольких десятков, дворяне спокойно носили одежду из натуральной кожи, пользовались мебелью обитой кожей и читали или вели записи в книгах с кожаными обложками. Откуда её доставали — было очевидно. Владеть подобным сейчас считалось стыдным и зазорным, однако похоже Моро это слабо беспокоило. Он приоткрыл книжку и с гордостью продемонстрировал Киншергу аккуратные записи (у пса был необыкновенно красивый и легкочитаемый почерк). Старик подтолкнул дневник к тушканчику и проговорил: — Можешь посмотреть, тут всё, что я тебе описывал. Киншерг с некоторым страхом прикоснулся к запретному кожаному изделию и аккуратно начал листать страницы. Записи он особо не читал, но вот красивые зарисовки привлекали его внимание куда больше. Вот тут был и вскрытый труп самца, убитого Сарехом в первой драке, и «подарки» барракуд, зарисованные максимально дотошно и сама подводная царица — старик значительно приуменьшил её уродство в своём рассказе, однако в полной мере отразил его на бумаге. Безобразная длинная морда была покрыта пробивающими чешую украшениями из костей, обвязана бинтами из каких-то водорослей и украшена неким подобием короны с клыками хищных рыб в качестве зубцов. При мысли о встрече с таким монстром Киншерга натурально бросало в дрожь. Теперь Сарех Моро пугал его ещё больше — он мало того, что встречал этих чудовищ и не сошёл с ума, так ещё и постоянно рвался к ним и умудрился переспать с их царицей на каменном берегу. Тушканчик заметил, что пёс с улыбкой смотрит на его шокированное лицо и попытался скрыть страх. Он закрыл дневник и отдал обратно хозяину. — И что было потом? — Потом? Потом? Потом чего только не было, грызун! У барракуд всё не как у нас — это у сухопутных императоры десятки лет сидят, а у них всё меняется быстро, жестоко. Ту рыбеху, в которую я спустил, скоро грохнули и сожрали свои же. Мне пришлось завоёвывать уважение их новой царицы, таким же образом. Потом и её убрали — тогда прибрежным племенем стали управлять две самки. Я расчитывал на большее от двух то баб, сам понимаешь, но им на моё расположение срать хотелось — каждой хватало и своих гаремов. Они собрали всё племя и попытались убить меня. Однако, я решил один на стрелку не приходить — собрались с мужиками, да перестреляли всех дикарей. Как сейчас помню — стоим на причале и выпускаем целые обоймы в чешуйчатых мразей… тогда вся вода была красной. Через полгода ко мне приползла уже новая альфа-самка и всё повторилось. В общем и целом, много было мелких историй, но, если устраивать им кормёжки трупами — они не такие уж и агрессивные, даже притаскивают иногда взамен свои морские деликатесы. Хотя по секрету скажу — больше трупов им нравится живая, барахтающаяся добыча. Иногда я им и такую даю, хе-хе… Сейчас то я уже не в том возрасте, чтобы цариц трахать и драться с ними голыми руками, поэтому просто кормлю их, да иногда прихожу на берег и стреляю парочку особо буйных самцов. Этого достаточно, нынешняя альфа-самка держится уже добрые два года. Рекорд, хах! Киншерг даже не знал, как на это реагировать. Перед ним сидел явно нездоровый человек, который с улыбкой рассказывал о сексе с рыбой, отстреле рыбы и драках на кулаках с рыбой. Всё это уживалось в одной истории и это было невероятно и мерзко одновременно. Тушканчика вновь затошнило. С трудом поборов рвотные позывы, юноша продолжил распрос: — Я-ясно… ну, тогда — какие особенности поведения барракуд вы заметили? В частности боевого поведения — мы пишем статью про их тактики боя и я… — Да нет там никаких особенностей. Видят тебя — бросаются напролом. Бегут быстро, но уклониться очень просто — тупо в сторону отойти. Когда рядом — пытается грызть пастью и потрошить лапами. Когда чувствуют, что не вывозят, пытаются свалить к воде. Часто на четырёх лапах передвигаются, для скорости. На суше они вообще долго драться не могут — носа то нет, только жабры. Их хватает на минуты три, не больше. Чтобы подышать отползают к воде, потом опять бросаются… Киншерг быстро записывал слова Сареха в блокнот. Наконец-то, полезная информация. Когда пёс замолчал, тушканчик вежливо спросил: — Это всё? — Да больше особо и не о чем сказать то. — Хорошо. А что насчёт их слабостей? Ну вы же их побеждали много раз, не так ли? Как дрались, куда били? Пёс с подозрением взглянул на юношу. Его слух будто за что-то зацепился. Киншерг уже собирался давать заднюю и выбрать более нейтральный вопрос, однако старик всё-таки соизволил ответить: — Жабры. В первую очередь бил по ним. Они очень чувствительные. Глаза — попадаешь в глаза, рыбеха считай ничего сделать не может, абсолютно — слух у них дерьмовый, а обоняния вообще нет. Царицам я старался глаза не выбивать, а вот самцам за милу душу. Также выносливость у них никакущая — привыкли не драться на берегу, а выпрыгивать и затаскивать в воду, а там уже перегрызать глотку. Я их выматывал тупо. Ещё на двух ногах они стоят хреново, но при этом каждая из них пыталась подражать мне и становилась на задние лапы. Сильный толчок — и рыбëха на спине барахтается, а я уже сверху, вышибаю всю дурь. Они, на самом деле, слабые. Суша для них дохлая зона, они надеются лишь на то, что смогут запугать добычу, но при этом их мелкие мозги не позволяют им же не начинать драку. Они как некоторые зеки — полагаются на страх, а на деле — стоит толкнуть, так сразу сыпется. Как-то так. Это из того, что помню, о мелочах в дневнике написано. Киншерг сделал себе ещё несколько пометок. Теперь его очень заинтересовал дневник. Тушканчик попытался как можно лучше сформулировать вопрос, но получилось всё равно так себе: — А вы не можете одолжить ваш дневник на изучение нашему… издательству? Мы обещаем вернуть его в целости и сохранности! Просто не хотелось бы вас донимать, вы человек занятой и… — Нет, книгу эту не дам. Киншерг испытал сильное разочарование. Старик фыркнул и залез в то же отделение стола, где лежал и дневник. Перед Киншергом на стол шлепнулась толстая желтоватая папка. Тушканчик поднял непонимающий взгляд на надзирателя. Тот хохотнул и проговорил: — Это могу дать. Сын помог отсканировать на компьютер и распечатал мне несколько полных копий. Там нет парочки последних глав, но, думаю, не страшно. Я пытался отсылать это в разные научные издательства на суше, чтоб опубликовали или хотя бы посмотрели, но везде отказ: говорят, язык слишком вульгарный, тьфу. Грёбаные сучьи детишки с недотрахом, везде только и видят, что еблю. А как о ней не писать, если важно это, а? Сечёшь? Неблагодарные мрази… Киншерг прямо-таки чувствовал обиду, сквозящую через крикливый голос старика. Он молча взял папку и спрятал в сумку. Сарех кивнул в его сторону и пробурчал: — Вы хоть что-то обмозгуйте с этой книженцией. Хоть чё-то полезное донесите, что я в ней писал. Тушканчику на мгновение стало жаль старого безумца. В каком-то роде это было издевательским обманом, пользоваться его научным трудом ради подготовки к каким-то там боям. Впрочем, жалость быстро прошла. Переживёт. Юноша впервые с такой железной уверенностью проговорил полную неправду: — Да, постараемся всё опубликовать. Только мат зацензурим, а так… думаю найдёт своего читателя. Разговор с Сарехом продлился ещё минут десять. Киншерг задал ещё несколько бесполезных вопросов на откуп, чтобы просто растянуть «интервью». Получив ответ на последний из них (насколько быстро плавают барракуды), Киншерг проверил время на телефоне и быстро проговорил: — Благодарю вас за интервью, капитан Моро. Мне надо уже бежать, там корабль скоро должен отплывать. Ещё раз спасибо за ваш рассказ. Уверен, нашим читателям будет очень интересно узнать о вашем… экстремальном опыте. Киншерг подорвался с места, как вдруг был остановлен окликом надзирателя: — Эй, журналист! Тушканчик замер и обернулся. На секунду ему показалось, что сейчас Сарех раскроет его, схватит, арестует. Однако, пёс лишь указал пальцем на полку шкафа: — Ничего не забыл? Киншерг спохватился — камера всё также лежала на полке и записывала разговор. Тушканчик подошёл к ней, выключил и сунул в сумку. — Благодарю, совсем уже замотался, сами понимаете… — Передавай Эрлу привет. Киншерг кивнул и наконец покинул кабинет. Когда дверь за тушканчиком закрылась, пёс ещё некоторое время задумчиво смотрел на створку, будто бы ожидая чего-то необычного. После этого старик моргнул и опустил нос к документам, лежащим на краю стола. Он быстро выбросил странного журналиста из головы и приступил к стандартной оформленческой рутине.