Тайна в крови

Когда такси остановилось у отеля, Ангелины словно здесь не было. Лицо, обычно выразительное, сейчас казалось каменной маской, скрывающей бурю. Бросив короткое, почти небрежное «спасибо» водителю, она выскочила из машины, не дожидаясь ничего в ответ от водителя автомобиля. Отель, расположенный всего в пятнадцати минутах езды от особняка Стахеева, стал её временным убежищем. Не обращая внимания на недоуменные взгляды персонала за стойкой, она пронеслась мимо них как пуля, которую только что выпустили из дула, к лифтам. Пятый этаж. Её комната. Дверь захлопнулась за ней с таким грохотом, что, казалось, вибрировали стены. — Сука, ты Левин! Посмотри-ка на него... Да что он о себе возомнил! — слова, полные яда и обиды, срывались с губ колдовки волнами. Вещи, небрежно брошенные на ближайшее кресло, упали, но Ангелине было плевать. Она рухнула на кровать, которая тут же прогнулась под ней, и уставилась в потолок. В голове билась одна мысль: она могла. Могла бы влепить ему еще одну чёртову пощёчину, оттолкнуть его в конце концов чтобы навсегда отбить охоту к подобной дерзости. Унизить его в ответ на его высокомерие. Но ладонь осталась сухой, а гордость — уязвлённой. Почему? Не смогла или не захотела? Вопрос завис в душном воздухе комнаты, давя и не давая ответа. Это бесило её, возможно, даже больше, чем сам Левин. Она резко оттолкнулась от мягкой подушки и вскочила, как ужаленная. Металась по номеру, силясь найти выход этому кипящему, едкому чувству. Это был не просто гнев. Это была униженная гордость, смешанная с невыносимой растерянностью. «Не смогла или не захотела?» Она стиснула зубы до боли. Конечно, не захотела. Это звучало лучше, это позволяло сохранить остатки достоинства. Но в тишине комнаты, где не было никого, кроме неё, это было жалкое самообманство. Её руки задрожали. Этот чертовски колдун и его самоуверенный, высокомерный взгляд. Он всегда видел её насквозь. Он читал её эмоции, как открытую книгу, и ему это нравилось. Нравилось доводить её до точки кипения, чтобы потом наблюдать, как она едва сдерживает себя. Он ждал. Ждал этой реакции.Ждал, что она сорвётся. — Нет, ты не дождёшься, урод — прошептала она в пустоту, и этот шёпот был жёстче крика. Она подошла к зеркалу. В отражении была не Победительница Реванша Битвы экстрасенсов– не та хищница, что привыкла диктовать правила. Была загнанная, злая женщина, которая впервые не знала, как именно ей следует нанести ответный удар. "Нужно ударить так, чтобы он не понял, откуда прилетело. Ударить по его чёртовой уверенности. Сбить с него эту спесь." Она закрыла глаза, глубоко вдохнула и наконец выпустила воздух вместе с частью своего бешеного гнева. Но радовала лишь одна мысль. Чертовы съемки закончились. Студийный свет, бесконечные дубли, необходимость держать лицо и улыбку — всё это выдавило из неё всю энергию, оставив лишь измождённую оболочку. Но одна мысль наполняла её почти детской радостью: завтра она вернется домой. К своему Марку. Ангелина позволила себе медленный, глубокий выдох. Впервые за долгое время она чувствовала, как уходит напряжение. Теперь-то она сможет уделять сыну должное внимание, без этой сумасшедшей гонки. Мысли, словно пчёлы, начали постепенно успокаиваться, давая место желанной тишине. Собравшись с силами, она скользнула в ванную.Теплые, бодрящие струи душа должны были смыть не только усталость, но и едкий осадок недавней стычки. Но стоило ей закрыть глаза, как мысли предательски рванули назад. Не просто к готическому залу. Не просто к тому, что случилось в кладовке. Мысли упрямо прорывались сквозь последние события, игнорируя недавнюю боль, и уносились в более ранний, опасный период их отношений. В то время, когда напряжение было другим — не гневным, а жгучим, когда их стычки были прелюдией, а не финалом. Воспоминания о нежности, запрятанной под слоями цинизма. Именно этот период, эти фантомные ощущения, ей нравились меньше всего. Гнев и обида были проще. Они давали силы. А воспоминания о тепле делали её слабой и снова запутанной. Она резко выключила воду, словно пытаясь заглушить и этот нежелательный, соблазнительный шёпот прошлого. Теплая вода в ванной успокаивала, но не могла заглушить шум в голове. Закрыв глаза, Ангелина позволила мыслям плыть, и они, как непослушные ручьи, тут же слились в одно — в него. В те времена, когда их история только начиналась. Она вспомнила себя, тогда еще просто админом его канала. Как впервые решилась ответить на его сообщение. Он был дерзким, конечно как всегда. Его слова были остры, иногда резки, как осколки льда. Но когда они начинали обсуждать работу, она видела другую сторону — спокойного, почти отрешенного, невероятно уравновешенного человека, который знал себе цену. В его голосе не было спеси, лишь уверенность. Это завораживало. Именно это воспоминание сейчас отзывалось в груди тупой, ноющей тоской. Не по самой себе в то время, а по тому, кем он был рядом с ней тогда. По чувству защищенности в его стабильности. Потом память перескочила к тому, что по-настоящему их сблизило: ритуалы. Не шоу, а настоящая, глубокая работа. Ей нравилось вспоминать их общее место — укромную, таинственную поляну в лесу на окраине Санкт-Петербурга, совсем рядом с холодным, вечно беспокойным Финским заливом. Там, под сенью сосен, в промозглом, влажном воздухе, Левин менялся. Он становился проводником, фокусировался, его движения были точны и выверены. Ей нравилось наблюдать за его работой. Как он расставляет свечи, как его губы шепчут что-то на грани слышимости, как меняется свет в его глазах, когда он входит в транс. В эти моменты он не был ни Левиным-провокатором. Он был-силой. И она, стоя рядом, чувствуя этот древний, пульсирующий ток, ощущала себя его неотъемлемой частью. Особенной. Его Ангелом.  «Мы были единым целым,» — промелькнуло в её голове. Словно обожженная этим теплом, она резко открыла глаза, и реальность гостиничной ванны вернулась. Единым целым? Как же, размечталась. Теперь между ними была пропасть, полная злости и несказанных обид. Всё кончено. Единственное, что теперь объединяло её и колдуна в этом безжалостном мире, — это назойливый, неумолимый свет камер и чистая, невинная душа их маленького сына. О существовании которого он не знал. Она быстро встала, вода хлынула через край. Нужно вылезти. Нужно одеться. Нужно перестать думать. Иначе эта тоска снова превратится в слабость. Левин притормозил у отеля и припарковал машину на ближайшей свободной стоянке. Резко, одним движением, он вышел из салона, захлопнув за собой дверь с глухим, уверенным звуком, который, казалось, отражал его характер. Кивнув дежурному персоналу с привычной, отстраненной небрежностью, он даже не задержался у стойки, сразу направившись к лифтам. Как только дверь номера захлопнулась, Левин стряхнул с себя остатки публичной маски. Он, не раздеваясь, сразу направился в ванную комнату. Резко повернув кран, он набрал полные ладони ледяной воды и жадно плеснул ею в лицо, словно пытаясь смыть не грязь, а собственную слабость. Глядя в запотевшее зеркало, он корил себя. Жестко, безжалостно, как привык корить других. — Все же было нормально, Левин. Что на тебя, черт возьми, нашло? — Его голос был низким, почти рычащим, а вопрос повис в воздухе, не требуя ответа. Он прекрасно знал, что делал. Он продержался столько выпусков, мастерски изображая отстраненность, будто совершенно не замечая её. Он игнорировал её ярость, её красоту, её существование. И тут, в этой душной кладовке, словно какая-то внутренняя дамба рухнула. — Сука — Протяженное, бессмысленное самобичевание. Он продолжал спрашивать себя, прекрасно понимая, что в этой холодной тишине никто ему и не ответит. Он был зол не на Ангелину, а на то, что позволил ей вновь выбить его из равновесия. Скинув влажное полотенце, Ангелина быстро высушила волосы, приводя в порядок свой боевой вид. Привычный, аккуратный макияж лег на лицо как защитная маска, скрывая следы недавней бури. Она должна была отвлечься. Сейчас. И самым надежным якорем в реальности, единственной правдой, был Марк. Она взяла телефон и, глубоко вдохнув, набрала номер сестры по видеосвязи. Пару гудков — и на экране появилась родная, но чуть усталая физиономия. — Привет. Как вы тут? — по-сестрински коротко поприветствовав, Ангелина тут же, без лишних слов, переключилась на главное, — Что, опять режим сбили? Он же совсем поздно ляжет, я же просила... завтра нам снова... — Да нормально всё, Ангелин, — перебила сестра, не желая спорить о режиме, который, как всегда, летел к чертям, стоило ей уехать. — Ты сначала сама-то отдохни. Марк! Мама звонит! — Мама?! — раздался тоненький, обрадованный крик, и через мгновение в кадр буквально влетел её сын. Он был уже в своей любимой пижаме с динозаврами, и его глаза сияли счастьем. Он радостно замахал в камеру, словно пытался прорваться сквозь стекло, чтобы обнять её. — Привет, солнышко! — Материнский инстинкт сработал мгновенно. Невольная, искренняя улыбка разгладила все жесткие линии на её лице. В этот момент она забыла про Левина, про отель, про гнев и ностальгию. Она замахала ему в ответ, чувствуя, как теплеет сердце. — Как дела? Что ты делаешь? — Смотри! — не дав маме договорить, Марк резко отбежал и с трудом притащил к экрану огромное, неуклюжее сооружение из лего. — Мы с тетей построили гараж для моих машин! Целых три этажа! И тут вертолетная площадка! Ангелина слушала его восторженный лепет, и каждый звук был бальзамом на её измотанную душу. — Мам, смотри — Все еще не не переставая с восторгом показывать игрушку улыбался ее сын. —А когда ты приедешь, чтобы увидеть? — вдруг серьезно спросил он, придвигая к экрану свой маленький носик. — Твоя работа уже закончилась? Вопрос был прям и по-детски чист, но он тяжело осел на сердце Ангелины. Он начинал ее расспрашивать, и этот невинный допрос был сложнее любой стычки. Она должна была ответить так, чтобы не разрушить его предвкушения. —Да, я скоро приеду, малыш. Завтра уже, — ответила она с теплотой, стараясь, чтобы её голос звучал максимально уверенно. Но детское счастье быстро сменилось тревогой. Мальчик начал хмуриться, и на лице появилось тот самый непонимающий взгляд, который, как острым ножом, резанул ей сердце: он был так похож на Левина. — Ты же потом не уедешь назад? — спросил он с внезапной серьезностью. С тех пор как начались съемки «Битвы сильнейших», Ангелине часто приходилось уезжать в столицу. Марк, хоть и был ребенком, всё прекрасно понимал, будто был взрослым человеком. Он сносил разлуку стойко, зная, что маме нужно «работать». Но при первой же возможности она всегда сразу же возвращалась в Питер. — Нет, малыш, — поспешно заверила Ангелина, ощущая себя виноватой, — теперь я надолго останусь с тобой. — Ураа! — мальчик ликовал, отбросив все сомнения, и его лицо озарилось детской невинной улыбкой. — Мам, я нарисую тебе рисунок, когда придешь, увидишь! — Он тут же подмигнул ей, и этот жест снова заставил её сердце сжаться. Это подмигивание было точной копией его папы. Левин каждый раз, когда отпускал двусмысленную шутку или делал намек, всегда подмигивал, и Ангелина невольно улыбалась на этот его фирменный жест. Даже в этом невинном жесте сына она видела его тень. — Хорошо, сына. А я тебе за это привезу новый набор Лего, хорошо? — быстро предложила она, чтобы отвлечься от сравнений. Мальчик одобрительно кивнул с самой серьезной в мире физиономией и, не теряя ни минуты, убежал дальше играть со своим новым гаражом. Простившись с сыном, Ангелина помахала сестре в ответ и, скомкав остатки своей усталости и гнева в маленький комочек, послала ей воздушный поцелуй — знак молчаливой благодарности. Сестра улыбнувшись послала поцелуй в ответ, понимая, что в этом жесте заключено больше, чем в словах. С тяжелым вздохом облегчения Ангелина отключилась. Она чувствовала безмерную благодарность к сестре. Ведь именно благодаря её помощи, её надежному тылу, Марк оставался в безопасности, а Ангелина могла заниматься этой изматывающей и сложной жизнью. Без сестры она бы просто не справилась, и эта мысль, как теплый плед, укутывала ее сейчас, давая силы перед завтрашним возвращением домой. Стряхнув остатки воды, Левин наконец собрался с мыслями. Он отошел от зеркала и опустился на край кровати, приняв привычную позу: локти на коленях, голова слегка опущена, взгляд уперт в пол. Корить себя, по сути, было бессмысленно — он не мог отмотать момент назад. Но внутренний голос был непреклонен и едок, не давая ему ни секунды покоя. — Ты всё правильно сделал. Надо было заявить о себе, — начал шептать голос, потихоньку, еле слышно, проникая в самые темные уголки сознания. — Пусть знает, что ты не отступишь. Голос стал чуть громче, насмешливее: — Макс, как ты там её называл? Ах, точно... «Ангел», верно? При этих словах Левин резко зарыл лицо ладонями и мотнул головой, словно пытаясь стряхнуть это прозвище, эту слабость. Это было слишком интимно, слишком далеко от публичного образа. А ведь голос затронул самые сокровенные, самые глубоко запрятанные чувства, которые только могли быть у него. Чувства, которые он тщательно маскировал цинизмом и равнодушием. Он чувствовал, как напряжение сдавливает грудь. — Она же по праву твоя, Макс, — продолжал шептать голос, становясь почти бархатным. — Ты заслужил её. Она принадлежит тебе, и только тебе. В этой навязчивой, собственнической мысли было что-то дикое и, одновременно, невероятно успокаивающее для его израненного эго. Левин встал. Если гнев и собственничество не отступают, нужно их затопить. Он решительно направился в душ. Пятнадцать минут под горячими, жесткими струями не смогли смыть внутренний огонь, но принесли временное оцепенение. Выйдя, он переоделся в темную, свободную одежду и, нуждаясь в привычном ритуале, вышел на небольшой балкон. Холодный ночной воздух окутал его. Он достал сигарету и чиркнул зажигалкой. Курение всегда давало ему некую опору, своеобразный щит, чтобы спокойно обдумать любую стратегию. Он сделал несколько глубоких затяжек, выпуская дым в темноту, вместе с которым, как он надеялся, улетучатся и мысли о ней. Немного подышав свежим воздухом, который хоть и был городским, но казался чище, он вернулся в номер. Все сильнее он пытался не думать про Ангелину, заблокировать её образ. Чтобы окончательно предотвратить эти мысли, он взял пульт, включил телевизор и наугад нажал на первый попавшийся канал. На экране шел фильм «В погоне за счастьем» с Уиллом Смитом. История о бедном отце, борющемся за своего сына. Левин равнодушно смотрел, как маленький мальчик, герой фильма, прижимается к своему отцу. Он посмотрел на экран, где киношный отец ласково поправлял одеяло сыну. Левин тут же выключил телевизор — не хватало еще этой сентиментальности. Но образ зацепился. Перед глазами возникло смутное, но настойчивое воспоминание: тот маленький мальчик, которого он видел краем глаза, когда они с Ангелиной выходили из детского сада. Мысль о том, что это мог быть его сын, даже не приходила в его холодную, прагматичную голову. Он начал перебирать варианты: «Может, сын сестры или подруги? Она же говорила, что часто у нее гостит племянник. Логично.» Но тут же возник вопрос, который не давал покоя: «Но зачем она его забирает так, еще и замотавшись, чтобы быть незамеченной? Неужели она прячет ребенка? От кого?» Чем больше Левин думал, тем больше запутывался и не понимал. Ангелина, скрывающая чужого ребенка? Это не вязалось с её образом — она была слишком горда и прямолинейна для подобных игр. Однако её лихорадочные уезды, её нервозность, когда речь заходила о личном… что-то здесь было не так. Поговорив с Марком, Ангелина словно набралась сил. Голос сына, его смех и невинная радость действовали как мощный энергетический коктейль, изгоняя усталость и злость. Она начала потихоньку готовиться ко сну. Завтра её ждал самолет в двенадцать часов дня, и, хоть сам полет занимал максимум два часа, Ангелина знатно выматывалась за это время. Чемодан она уже собрала перед выездом на съемки. В вопросах поездок она всегда любила заранее всё подготавливать — это был её способ контролировать хаос. Быстро переодевшись в пижаму и выпив стакан воды на ночь, Ангелина вдруг заметила: вот уже минут пятнадцать она не думает о Левине. Так было всегда после разговоров с сыном — Марк являлся мощным оберегом от дурных мыслей. Она легла в кровать, но сон не спешил. Ангелина невольно открыла галерею на телефоне. Хоть прошло всего пару дней, как она не видела сына, она очень по нему соскучилась. Рассматривая фотографии сына, Ангелина то и дело невольно улыбалась. Вот Марк с белой собачкой Дадошей, выглядящий абсолютно счастливым. Вот он на велике у бабушки с братом Яшей, весь в пыли и радости. Разглядывая эти кадры, Ангелина заливалась теплотой, которая вытесняла всю боль этого дня. Эта теплота привела к болезненному, но привычному размышлению. Рассказывать, кто отец мальчика, она никому никогда не решалась, кроме мамы и сестры. Сестра не раз уговаривала её раскрыть правду — ведь он должен быть в курсе.Родить от человека, который «работает с бесом», как думала сестра, было очень рискованно, и утаивание этого факта было главной, хотя и негласной, победой сестры в их спорах. Но каждый раз, когда тема заходила об этом, Ангелина то и дело бесилась. Им и так хорошо жилось, вдруг Левину вообще не нужен ребенок? Марк родился в самый неподходящий период жизни родителей, полный скандалов и метаний, но был самым главным подарком судьбы. Думая об этом чистом, незамутненном счастье, Ангелина медленно погружалась в сон, впервые за этот вечер чувствуя себя по-настоящему спокойной. Подойдя к мини-холодильнику, Левин вытащил холодную бутылку воды и залпом осушил половину, пытаясь погасить внутренний жар. Даже ледяная вода не могла до конца заглушить навязчивые мысли о той неожиданной встрече. Он сделал усилие над собой. Пытаться разгадать ребусы Ангелины было верным путем к бессоннице и ярости. Решив, что, наверное, она прячет ребенка, чтобы не попасться на глаза слишком назойливым фанатам, которые могут сфотографировать её с чужим племянником и раздуть слухи, он успокоился. Эта версия казалась самой логичной и наименее болезненной. К тому же, у Ангелины был единственный сын, которого он прекрасно знал и с которым в свое время очень хорошо ладил. Этот факт закрывал вопрос. Усталость, наконец, дала о себе знать, тяжелым грузом оседая на плечи. Физическое и эмоциональное истощение после съемочного дня и недавней вспышки было невыносимым. Левин всё-таки решил лечь спать, чтобы его мысли не грызли и не возвращали к образу Ангелины. Он погасил свет, и отель, казалось, наконец-то, погрузился в тишину, обещая несколько часов спасительного забвения.