Дохлый лев лучше живой собаки

Вегасу восемнадцать… — Чтоб духу твоего не было в моём доме! — разъярённо кричит дядя, гневно потрясая ножом. — Тебе запрещено подходить к моим детям! — Но пап, мы просто играли! — возражает Кинн, вставая между Вегасом и отцом. — Ви учил меня защищаться! Разве это плохо — уметь постоять за себя? Вегас печально усмехается. Он стоит посреди пустой комнаты, именуемой игровой. Держа на руках притихшего Кима. И с тоской обводя взглядом бездушные стены. Здесь нет ни игрушек, ни книжек. Ничего. Только маленькое потрёпанное кресло-качалка, в котором вечерами Кинн укачивает Кима, тихо рассказывая сказки, придуманные специально для малыша. Сегодня Вегас, уставший смотреть на вяло играющего с маленьким братом кузена, решает немного разрядить обстановку и затеять шутливый бой. Внимательно наблюдая за движениями мальчика, мягко учит вырываться из захвата, с каждым разом всё сильнее сжимая тонкие запястья, скрещивая руки Кинна на груди. Этот захват ошибочный, но многие подсознательно хотят таким образом сбить противника с толку, как бы обездвижив. И тут надо как можно скорее разорвать оковы. Не противясь коротким тычкам кулачков, служит «боксерской грушей», помогая отрабатывать силу удара. — Помни: одним ударом ты можешь убить человека. Не забывай, с какой целью ты наносишь его. Хочешь ли ты убить или обезвредить. А может просто отпугнуть! — неустанно напоминает Вегас. Знает: мальчику нужно уметь защитить себя и брата. Но важно… не растерять крохотные крупицы человечности, пока ещё робко теплящиеся в душе. Их становится меньше с каждым днём, прожитым в этой семье. Им просто неоткуда взяться, когда у тебя на глазах старший брат безжалостно простреливает головы несчастным должникам, устраивая показательное представление для остальных потерявших страх. Для гордого отца, довольно потирающего ладони. И для брата, наглядно демонстрируя, что случается с непослушниками.

«Родной, твой папа не поэтому злится! Конечно, он предпочёл бы, чтобы ты вырос амебообразным пай-мальчиком. Но злится, потому что теряет над тобой контроль…»

— Не лезь, Кинн! — дядя дёргается к нему, поднимая руку с ножом. Но мальчик продолжает стоять неподвижно, загораживая собой юношу с сидящим на руках малышом. Кимхан хныкает, чувствуя напряжение, витающее в воздухе. Цепляется крошечными ладошками за шею Вегаса и прижимается теснее, лишая возможности выронить себя из рук. Настолько силён ужас, исходящий от Кинна. Настолько бездонна надежда в сильных руках держащего его любимого старшего, греющая последними догорающими искорками. Весь этот калейдоскоп чувств, отражающийся в мимолётных движениях Кима, ощущается Вегасом мелкими осколками, впивающимися в сердце и медленно проникающими в него, терзая острой болью, нудно и неумолимо следующей по пятам. — Хорошо, дядя Корн. Я больше не ступлю на порог этого дома. Никогда…, — тихо произносит Вегас. Старается не смотреть в глаза Кинну, когда бережно отдаёт ему на руки Кима. Но даже с закрытыми, крепко-крепко зажмуренными глазами видит слёзки, скопившиеся в нежных уголках. Но так и не сорвавшиеся с пушистых ресниц. Тихо шепчет, глядя в глаза Кимхану: — Не скучай, Крошка! Когда-нибудь я вернусь…, — последнее говорит одними губами. Чтобы никто не слышал клятву, которую Вегас обязан будет выполнить. И уходит… Слыша, как МиМи заливается плачем. До дрожи на кончиках пальцев чувствуя, как трясутся коленки Кинна, тогда как в глазах мальчугана сухо, словно в пустыне. Видя притаившуюся в тени длинную фигуру. И бледное лицо, на котором навсегда застыла маска Пьеро… *** Следующий месяц проходит как в тумане. Вегас пытается хоть чем-то себя занять, чтобы мысли, кишащие в голове ядовитыми змеями, не задушили. Выполняет поручения отца, с болезненной радостью ожидая очередного: — Вегас, план такой… Рвёт руками и зубами глотки смельчакам, отказавшимся заключить выгодную для Семьи сделку. Тупым боссам, наивно полагающим, что могут ставить условия. Ордам телохранителей, бесцельно машущим кулаками. Как слепые котята, бодающиеся лапами. Которых Вегас топит в лужах крови, перед этим вырвав когти с корнем и переломав хрупкие шейные позвонки. Молва о жестокости наследника Побочной семьи облетела весь Бангкок. Вегаса боятся. Даже отец смотрит на Вегаса со страшным благоговением. Иногда с отвращением думая, что Корн бы гордился таким племянником. Но потом вспоминая одну противную вещь: Сын пытается выжить. Приспособиться к жизни в семье, где человеческая жизнь не стоит и гроша. Так же, как когда-то приспособился он. Утратив душу. Но не оставив попыток сохранить её отголоски в продолжении себя… Свободными вечерами Вегас… пьёт. Насильно вливает в себя виски, пиво. Всё, что попадается под руку. А потом блюёт, выворачивая наизнанку голодный желудок, в котором за последние три дня не было ни крошки. И долго судорожно дышит, хватая ртом спёртый воздух, провонявший желчью. Всё, что угодно. Лишь бы не сознавать, как сильно он скучает по МиМи. Как хочется ему поиграть с Кинном, ловя его счастливую улыбку и озорной взгляд, вспыхивающий хитрецой. А не видеть перед мысленным взором слёзы, так и не скатившиеся по щекам. Не чувствовать на губах привкус предательства, с каждым днём становящийся всё горче. Но от себя не убежишь…

«Ты бросил их!»

«Ты предал доверие своих малышей!»

«Ты клялся, что будешь рядом. Защитишь их. Дашь возможность насладиться беззаботным детством. Но что в итоге? Стушевался! Трус!»

«Ты — ничтожество!»

— Хватит, хватит, хватит! Вегас вопит, разъедая болью горло. Бьёт себя по голове со всей дури, силясь заглушить злорадный хохот. Пинает ногой стул, с оглушительным треском переворачивая. И замирает, уставившись невидящим взглядом в зеркало. Через секунду слышен печальный звон. Побелевшие костяшки украшают мелкие порезы, а пол блестит сотнями осколков, рассыпанных в созвездии… Юноша не замечает жжения, когда опускается на колени. Не обращает внимания на саднящую боль, крепко сжимая в руке крупный осколок. Несколько секунд завороженно глядит на своё отражение в нём, со смешком подмечая, что видок незавидный.

«Прости меня, Крошка…»

«Прости меня, Родной…»

«Прости меня, Отец…»

«Я — слабак. Не смогу никогда смириться с правилами мира, в котором живу. Слишком… человек…»

Стекло касается горла… почти нежно… Одно движение… Но… что это? Знакомая мелодия…? Кинн?!

Это длится бесконечно... Кто-нибудь знает, для чего мы живём?

Думаю, скоро я узнаю правду, я уже близок к истине —

Скоро я заверну за угол.

За окном светает,

Но, находясь в темноте, я жажду свободы.

Вегас забыл отключить телефон. И теперь ползёт, раня колени. Тянется к куску железа, что издаёт пронзительный свист. Водит пальцами по экрану, размазывая по нему кровь. И слышит холодный голос, говорящий с печальной насмешкой: — Кузен, просыпайся! У мелкого днюшка. Не хочу, чтобы он в этот день повесился! Приходи! Я всё устрою. Только на порог не ступай… *** Холодно… Пусто… Темно… Кинн кутается в пуховое одеяло, заботливо принесённое мамой, но всё равно стучит зубами, мелко дрожа. Чёрные стены, ледяной пол. Ни ковра, ни подстилки. Только кресло-качалка по-прежнему тихо скрипит, напоминая, что… не всё потеряно. Хладный лунный луч проникает в окно, озаряя комнату тусклым серебром… Кинна наказывают. Сначала сильно избивают ремнем и деревянной палкой до кровавых ссадин и синяков по всему телу. А затем запирают в игровой, приказав не кормить. И днём к нему действительно никто не приходит. Кинн дремлет в кресле, изредка бормоча себе под нос новые сказки для Кима. Ночью же, когда гаснет последний свет в окнах, к нему приходит… Танкхун. Молчаливой тенью он проскальзывает в комнату, двигаясь бесшумно. Садится рядом с Кинном и осматривает его, обрабатывая всё ещё незажившие раны. Ставит на пол кулёк с едой и коротко просит: — Поешь, Кинн. Прошу… Мальчик на это лишь вздёргивает подбородок, отвечая: — Зачем? Чтобы стать таким же монстром, как ты? Выбора у меня нет. Лучше уж Смерть… Но, как только Танкхун, не проронив больше ни слова, уходит, Кинн, глубоко вздохнув, берётся за еду. Потому что обязан выжить. Назло отцу. Ради МиМи… Ради будущего, которое открыл для него Вегас, однажды обернув вокруг пальца Смерть… Сегодня у него День Рождения! Но Кинну этот день не принёс ничего, кроме боли и глухого отчаяния. Он один. Брошенный… Никому не нужный… Звенит стекло… Кинн вскидывает голову, щурясь. Скрипит старая рама. Противно щёлкает затвор. Окно аккуратно распахивается… Знакомый силуэт закрывает собой серебряный серб. Мальчик недоверчиво моргает, думая, ему это всё мерещится. Но вот силуэт снова шевелится, жестом подзывая к себе. Кинн медленно подползает к окну и боязливо поднимается на ноги, всё ещё не веря… На него смотрит лохматый, исхудавший до неузнаваемости, Вегас. Круги под глазами, синяк на всю щёку, кривая усмешка на израненных губах. Чёрная толстовка и спортивные штаны висят на нём разорванным мешком. — Ви…, — ошеломлённо выдыхает Кинн и зажимает ротик ладошкой, когда Вегас прижимает палец к губам. — Тише, Родной… Иди ко мне… И в следующий миг Кинн бежит за Ви, еле держась за руку. Благо, идти оказалось недолго. На ухоженной лужайке расстелен тёплый плед. Стоит большая корзина. И что-то маленькое, шевелящееся… — Ким?! — снова шокировано выдыхает мальчик, плюхаясь на землю. Свежий ночной воздух кружит голову после духоты замкнутого помещения… — Ну, какой же праздник без МиМи! — смеётся Вегас, незаметно для Кинна раскладывая угощения. Он с мягкой улыбкой наблюдает, как Ким радостно ползёт навстречу брату, звонко лепеча: — Кинни! — и падает в крепкие объятия, смешно хлюпая носиком. Кинн ласково прижимает его к себе, плотнее кутая в одеялко. — С Днём Рождения, Родной! — перед глазами Кинна — малюсенький тортик, поблёскивающий свечкой. — В следующий раз притащу большой. Не было времени бегать по кондитерским. Но зато я другой еды принёс! — оправдывается Вегас, стыдливо потупив взгляд. Кинн восторженно улыбается, забирая из рук Ви тарелочку и на короткое мгновение переплетая их пальцы. — Мне и этого хватит, Ви! Смотри, какой он лапулечка! Главное — ты снова рядом. И Ким тоже, — мальчик с нежностью смотрит на малыша, с интересом вертящего в ручках яблочко, и… шмыгает носом, спеша вытереть не успевшие пролиться слёзы. — И снова в слёзы, Родной! — по-доброму журит Вегас, ласково потрепав кузена по щеке. — Это я от счастья! Мне сегодня всё можно! — бурчит Кинн. Долго глядит на пляшущий в ночи огонёк. Поднимает глаза к небу, прослеживая падающую звезду, улетающую за горизонт. И задувает свечу, закрыв глаза… — Спасибо, что ты рядом, Ви... Они говорят. Долго. Обо всём на свете. Едят вкусную уличную еду и делят между собой торт, тихонько хихикая и облизывая выпачканные кремом пальцы. Ночная тишина укрывает их от непрошенных глаз. Невидимый страж делает очередной обход. Он украдкой глядит на улыбающихся родных. И прячет в уголках суровых уст нежную улыбку, полную... отчаянного счастья. У Танкхуна нет права разделить с родными счастливый момент. Он — тот, кто охраняет их мнимый покой. Тот, кто любит больше жизни. Но никогда не сможет сказать об этом вслух...

Говорили долго, говорили вслух Что грустить без толку, на дорогах пух Головы склонили, как в саду цветы Лишь бы в наше время не было войны

Бледный день садится смерти на крыло Налетели птицы, ворошат гнездо Даже если просят, лоб не подставляй Где вас черти носят? Непочатый край...