Дохлый лев лучше живой собаки

Тогда… Вегасу семь… На пороге дома Побочной семьи стоит женщина. На ней нет лица. Только в больших карих глазах читается кроткая мольба о помощи. Тонкие руки мягко обнимают округлый живот, невесомо поглаживая. Она поднимает голову и смотрит на мальчика, открывшего дверь, удивлённым взглядом. Будто не узнавая его. — Вегас? А ты… чего… открываешь… дверь… посторонним? Где телохранители? — сперва её болезненный шёпот звучит почти беззвучно, но постепенно голос набирает силу, превращаясь в звонкий вскрик. — Лили, ты же знаешь. Побочной семье запрещено иметь телохранителей! — слышится за спиной Вегаса резкий голос отца. — Итак, чем могу быть полезен? — Кан кладёт ладони на хрупкие плечи мальчика, успокаивая сына и неосознанно ища в нём опору. Ему… всё ещё сложно стоять. — Кан, — голос нежданной гостьи дрожит от страха. — Я не знаю, куда мне идти… Корн… угрожает вырезать малыша! Прямо во мне! Он не шутит. Потому что у него сейчас неудачи! И он вымещает гнев на мне и ещё неродившемся сыне. Прошу, позволь мне пожить у тебя до родов? Потом, думаю, всё станет лучше… «Не станет…» — усмехается про себя Вегас. — Здесь ты не найдёшь безопасность, Лили! — сухо возражает отец, крепче сжимая плечи мальчика. — Здесь безопаснее, чем находиться у монстра под носом! — парирует тётя Лили, с горьким смешком добавляя. — Не волнуйся. Корн погряз в делах и не вспомнит обо мне ещё долго. Просто, когда рядом, я маячу перед глазами. Несколько секунд Кан размышляет. Вегас знает: отцу не прельщает вновь быть в центре сомнительной истории. Он сыт по горло выкрутасами Корна. Но и оставить беззащитную, глубоко беременную женщину на произвол Судьбы ему не позволит мужская честь. Поэтому: — Заходи, Лили! Располагайся! Чувствуй себя как дома! — на этом слове отец не может скрыть обречённого вздоха. На самом деле, тётя Лили была хорошим человеком. Добрая, ласковая, поразительно смелая. Она казалась светлым ангелом, запертым в саду зла. Сброшенным с лазурных Небес на съедение монстрам. Лили любила играть с детьми. Когда женщина приходила к ним в гости, что случалось очень редко, маленький Вегас никогда не оставался один. Тётушка окружала его вниманием и заботой. Не давала заскучать вечными сказками, весёлыми играми и постоянными нежными объятиями, которые хотелось… чувствовать всегда… В такие моменты малыш познавал счастье... В такие моменты у него… появлялась мама… Мама, которую он никогда не знал. Не видел в своей крошечной жизни. Вот и сейчас они целыми днями поют, играют в настольные игры или просто сидят в обнимку, наслаждаясь уютной тишиной. Вегасу хочется, чтобы это чудесное мгновение не заканчивалось никогда. Малышу тепло и спокойно. Кажется, в этом мире нет зла… И однажды… — Тётушка, у меня ведь братик будет? — спрашивает маленький Вегас. Лили изумлённо моргает. Она не ожидала подобного вопроса. — Да, Вегас. Младший братик! — отвечает женщина с нежной улыбкой. И, секунду подумав, добавляет: — Какое имя больше подойдёт моему мальчику? — в глазах Вегас загорается восторженный интерес. — Варианты есть, но все они какие-то банальные. А хочется дать ему такое имя, чтобы оно определило его Судьбу. Стало частью сути… — Лили, что-то ты в философию подалась! — Кан с коротким смешком садится рядом. — Кажется, ты сломала моего сынишку! — смеётся он, глядя в расширенные глаза Вегаса. — Ты в порядке, маленький мой? Вегас молчит. Его взгляд становится пустым. Чудится, будто он выпал из реальности. Маленькие руки тянутся к… округлому животу тётушки. Вегас знает, что он нарушает личное пространство чужого человека. Но, не встретив возражений, смелее гладит спрятанное под одеждой… Чудо… И вдруг… получает удар в ладошку. Но… не пугается. Напротив, радостно лыбится, беззвучно шепча: — Пятюню дал… — Приветствует по-мужски! — бормочет Лили, не пытаясь прервать этот волнительный момент. Силясь продлить… — Анакинн! Что означает «милосердный». Думаю, тебе это имя подходит, малыш… Отец и Лили шокировано переглядываются. Ошеломлённо смотрят на Вегаса, как ни в чём не бывало увлечённого машинками. Как будто не он только что… дал Имя своему ещё не появившемуся брату. Особенное. Искреннее. И, как была уверена Лили, пишущее будущее… Малыш рождается спустя две недели. Дядя Корн и тут решает устроить шоу, приехав с цветами… Вернее, с пучком сухой травы. Тогда как отец дарит тёте Лили пышный букет белых роз… «Счастливый» папаша не удосуживается взять новорожденного сына на руки. Лишь в глаза смотрит испепеляющим взором. — Ещё один блин комом! Ну ладно! Слепим что-нибудь… Страшное зрелище. Невинное дитя с самого своего появления на свет оказывается… ненужным. Но Вегас, смотря в лицо улыбающемуся новому миру брату, для себя усваивает ещё один урок: Урок № 2: «Всегда защищай невинных!» *** Сейчас… Кинну пятнадцать… Порой кажется, что он забывает сам себя. Плывёт по течению, словно пустой сосуд, брошенный в реку. Использованный. Отныне не нужный никому... Ни дня не проходит без драки. Кинн провоцирует всех, кто находится в его окружении. В школе лупит он. В грязной подворотне бьют его. Не оставляя без синяков и ссадин ни один лоскут на теле. Разбивая лицо в кровь. Уродуя до неузнаваемости. После ожесточенной драки Кинн плетётся домой, еле перебирая ногами. Идёт и… смеётся. Растягивает окровавленные губы в жуткой усмешке, и смехом больным и горьким разрушает гнетущее безмолвие, наполняя его… отчаянием. В руках держит… маленький вишнёвый тортик. Он помятый, раздавленный в лепёшку, но для юноши по-прежнему вкуснее всего на свете. Потому что напоминает о счастливых минутах безвозвратно ушедшего детства... Домой Кинн возвращаться не хочет. Допоздна прячется в тенях особняка, невидящим взглядом рассматривая беззвёздное небо. Доедая последние крошки любимого-ненавистного лакомства. Запивая газировкой из горла, нередко проливая полбутылки на заляпанную кровью рубашку. И только когда видит в окне своей комнаты маленького мальчика, зябко обхватившего себя руками, с тихим вздохом бесшумно проникает в дом. Мягко обнимает Кима, легко поглаживая по вьющимся смоляным прядям. Шепчет: — Я рядом… И подталкивает малыша к кроватке, помогая угнездиться удобнее и укрывая одеялом. Пока Кимхан спит, до самого рассвета прокручивает в голове план жестокой мести. Выбирает изощрённые способы убийства. Представляет, как входит в покои отца и молча всаживает пулю в затылок, раз и навсегда лишая жизни... И со спокойной душой уходит… Или падает замертво, пристреленный верными телохранителями, прибежавшими на звуки стрельбы. — Кинни, тебе нужно поспать! — впрочем, кровавые мысли тают с первыми лучами рассвета и тихим голоском только проснувшегося МиМи. И юноша сознаёт:

«Не время умирать… Я нужен брату… Я должен прожить ту жизнь, которую отнял у Ви… Ради Ви…»

Иногда Кинн повторяет эту мысль вслух. Словно Молитву. Так он верит, что сможет прожить ещё один удушливо длинный день… А потом, как гром среди ясного неба, в жизни Кинна появляется… Таван… Миниатюрный, трогательно утонченный. Милая улыбка, что сияет ярко и жарко. Нежная кожа, кажущаяся прозрачной в лучах утреннего Солнца. Мягкий, отзывчивый, восторженный всем сущим. Понимающий жестокость мирскую, но любящий жизнь всем сердцем. Единственный, кто… протянул руку в знак приветствия, когда в начале учебного года ученики разбивались по парам. Кинн уверен, что Таван — награда за долгие годы кошмара. Впервые со дня смерти Ви он чувствует себя значимым человеком в чужой жизни. Постепенно начинает познавать прелести первой любви. Таскает цветы краснеющему щеками Солнцу. Угощает его при каждом удобном случае, всегда давая попробовать что-то новое. Водит по красивейшим местам Бангкока, стараясь провести с любимым больше времени. Со временем забывая путь в родной дом. Забивая на крошку МиМи, постоянно достающего звонками. Пускаясь во все тяжкие, на крыльях любви… падая всё глубже в Ад. Вместо газировки — приторно сладкий коктейль… Вместо вишнёвого тортика — белый порошок и обдолбанный смех, преследующий повсюду… Вместо тихого голоса Кима на рассвете Кинна будит пьяное блеяние незнакомцев, валяющихся на полу в луже собственной блевоты и мочи… — Весёлая была ночка, да? — слышит юноша знакомое мычание рядом. — Кстати, добро пожаловать в Рай, ублюдок! Из-за таких, как ты, мы вынуждены жить в этом грязном змеюшнике! Теперь и ты поработаешь ртом и задницей, золотой мальчик! — О чём ты говоришь, Таван? Кинн делает вид, что ничего не понимает. На деле же успевает сто раз выстрелить себе в лоб за свою доверчивость. И тупость… В его жизни никогда не бывает… искренних случайностей. Всё, что происходит — всегда с корыстной целью. Таван — одна из таких «случайных» марионеток. Несчастный ребёнок, чьи родители, задолжавшие Корну баснословную сумму, вынуждены пожизненно работать на него. А в качестве залога подкладывать сыночка под старых извращенцев. Таван же не нашёл мести лучше, чем попытаться охмурить наивного юнца презренного богача, накачать наркотиками и запихнуть в самый дешёвый притон в надежде на то, что обдолбанный «любимый» не проснётся до «оприходования» его задницы первым клиентом. Жаль… Дозу не рассчитал… Таван… замолкает. Не улыбается. Сверлит юношу тёмными от ненависти глазами. Понимает, что его план терпит крах. Кинн… тоже молчит. В его глазах нет ни ярости, ни злости, ни удивления. Вообще ничего нельзя прочесть. Только чёрные брови изломлены беспросветной тоской. Он смотрит на человека, что раньше казался спасением от вечных мук. В итоге ставшего одним из бесконечных наказаний.

Не стоит ждать хорошего от жизни…

Но можно самому создать в ней добро…

— Таван…, — наконец, мягко молвит Кинн. — Хочу поблагодарить тебя за те счастливые мгновения, что ты успел мне подарить. С тобой я понял, что счастье в мелочах. Я понимаю твои мотивы. Ты хотел, чтобы я почувствовал на своей шкуре, каково это — быть использованной вещью, никому не нужной. Но зря старался. О моей жизни страшно помечтать… Но я хочу, чтобы ты вспоминал обо мне добром. Потому, послушайся меня. Иди домой. Забудь дорогу в это ужасное место. Передай родителям, что с сегодняшнего дня они ничего не должны моей Семье. Прощай. Кинн уходит… Ни разу не обернувшись. Чувствуя пронзающий спину поражённый взгляд. Прощаясь с горькой ухмылкой на окропленных остатками дешёвого спирта губах. И шёпотом, теряющимся в гуле удаляющихся шагов: — Будь счастлив… Домой приходит ночью. Не видит в своём окне света. Тревожно становится на душе. Крадётся по тёмным коридорам, минуя дежурящих телохранителей. Осторожно приоткрывает дверь… — Возвращайся, блудный сын… Обретёшь покой и мир… Голос Танкхуна… мягкий. Он произносит каждое слово с трепетом, отдающимся в самой глубине души. Сидит в кресле-качалке, осторожно держа на руках спящего МиМи. Мягко похлопывает по маленькой попке в такт плавным покачиваниям кресла. — Вернулся… спустя неделю…, — тихо обращается старший к замершему брату. — А между тем, в твоё отсутствие жизнь Кимми была на волоске… — Что произошло? — хрипит Кинн, опускаясь на колени. Подползает к креслу, стыдливо пряча глаза. Бережно сжимает крохотную ладошку, согревая холодные пальчики. Печально улыбается нахмурившемуся Крошке. — Да ничего такого. Просто папа был немного недоволен твоим поведением…, — невесело усмехается Танкхун. — А Ким скучал… Начал шуметь… Отец опять грозился пристрелить… — Недоволен, что гулял и пил? — Если бы… Твоими самовольными решениями… Акт милосердия мог обернуться актом жестокой Смерти…, — хмыкает Кхун, добавив. — Правда, потом отец решил, что это разовый порыв. Так что, поздравляю. Ты спас Жизнь… Кинн слышит в голосе Танкхуна… гордость. С судорожным вздохом понимает, что сегодня осмелился пойти против отцовской воли. Он… делает первые шаги. По следам, заботливо оставленным Ангелом-хранителем... К свободе… — Я не собираюсь останавливаться! — твёрдо говорит Кинн. Давая клятву… Себе… МиМи… И выполняя завет, что Вегасом написан был… И вместе с Именем Судьбу предопределил… — Надеюсь, ты… не свернёшь с выбранного пути…, — эхом отзывается Танкхун. Снова песню тянет, покачиваясь и теснее прижимая к себе сопящего Кима.

Кто над шумом с суетою поднялся,

Только в больший плен иллюзий попался.

Чем я выше над толпою —

Тем больней упасть.

Дальше носа своего я не видел,

Может быть, умом Создатель обидел?

Нет от голосов покоя,

Нашептались всласть:

Возвращайся, блудный сын,

Отрекись от тьмы пучин.

В ножны острый меч вложи,

И утри слезу.

Продолжай, будет вечною память,

Только знай, лоском ад не исправить.

Хоть гордыня — это смертный грех,

Но ждут тебя давно в раю…

*** Вегасу двадцать два… — Пит, это плохая идея… — Вегас, это превосходная идея! Я буду рядом со твоими кузенами! Буду оберегать малыша МиМи. Расскажу тебе, как дела у Кинна. — Твоя жизнь будет в постоянной опасности. Ты это понимаешь?! Вегас правда старается успокоиться. Правда. Но с каждой минутой их с Питом разговора он чувствует, как медленно впадает в неконтролируемый гнев. — И что с того? То, с каким спокойствием Пит задал этот исчерпывающий вопрос, злит ещё больше. — Я…, — Вегас хочет наорать на парня. Сказать ему, что он слишком беспечный и понятия не имеет, куда суёт свой любопытный нос. Но колкие слова застревают в глотке. Вегас глядит на улыбающегося ему Пита, подмечая колючую серьёзность во взгляде. Понимает: Пит всё уже решил… И всё же шепчет одними губами: — Я… беспокоюсь о тебе, Пит. Не переживу, если с тобой что-то случится. Ты… дорог мне, Солнышко… Пит вздрагивает. Каждый раз, когда Вег называет его Солнышком, внутри что-то трепещет, разрывая в клочья сердце от переполняющей его нежности. Что-то щемящее самую суть… Что-то, заставляющее верить в правильность всех решений в его жизни, в конце концов приведших к его славному Львёнку. Который смотрит на него умоляющим взором, всем существом прося не лезть в пекло… Но… Решение, которое Пит примет сейчас, докажет… что он достоин своего Самого-Самого… А потому… — Вег, — Пит мягко обнимает ладонями побледневшее лицо. Пристально смотрит в глаза, ловя мечущейся взгляд. — Со мной всё будет хорошо! Ты веришь мне? Вегас тяжело сглатывает. Он слишком хорошо знает… Знает, что те, кто приходят работать на Основную семью, никогда не возвращаются. Но… Пит… Ему невозможно не верить. Почему-то в душе воцаряется покой, стоит ему лишь коснуться мимолётно. Крепнет уверенность, что ничто не тронет его. Пит будет в порядке… — Верю…, — Вегас выдыхает это тихо, на грани их обострённых чувств. Пит же слышит. Улыбается шире, оставляя на губах парня лёгкий поцелуй. Хочет что-то сказать… Но застывает, огорошенный сумасшедшим блеском в чужих-родных глазах. И твёрдым голосом, не терпящим сомнений и возражений: — А впрочем, один ты не пойдёшь…

Ты словно моё зеркало,

Отражение, что смотрит на меня.

И кто бы ни стоял рядом,

Мне не стать значительней.

И теперь ясно, как Божий день,

Что два наших отражения

Слились в одно.