Дохлый лев лучше живой собаки

POV Пит Тогда… Вечер мог бы быть прекрасным. Тёплый закат. Лёгкий весенний ветерок ласково обдувает лицо, принося отголоски ночной свежести. Город сияет бесчисленными огнями, выглядя крошечным островком на ладони великана с высоты сорок пятого этажа небоскрёба. В небе зажигаются холодные звёзды. Из-за лиловых туч, подсвечиваемых последними лучами заходящего Солнца, проглядывает полная луна, обнажившая своё серебристое пузико. Хочется смотреть на прелестную нежность природы, попивая ароматный мятный чай. Хочется никогда не выходить из своей квартиры, дабы не видеть изнанку величественного мира, изуродованного людьми. Но холод снайперской винтовки в моих руках возвращает в ненавистную реальность. Работа не терпит промедления. — «Sunny»? Цель? — раздаётся в наушнике голос заказчика. Морщусь, слегка поправляя вкладыш. — Вижу. Взял на прицел. Вы точно уверены, капитан? — Да. Цель должна быть уничтожена! Без суда и следствия. Пожимаю плечами. Капитан Крис лучше знает, кто заслуживает предстать перед судом, а кто нет, верно? Возможно, человек совершил что-то настолько ужасное, что проще убить, чем судить и пытаться докопаться до сути его деяния. Цель — женщина лет сорока. В досье говорится, что она держит школу убийц. Доказательств, подтверждающих данный факт, на мой взгляд мало. Но, видимо, есть другие основания, заставившие полицию привлечь для её устранения наёмника. Женщина с кем-то разговаривает. Вижу только статный силуэт. Мужчина. Нет, слишком тонкий. Юноша. Лица не видно. Да и не горю желанием разглядывать смазливую мордашку очередного прихвостня. Сосредотачиваюсь. В голове крутится неприметная мысль прикончить обоих. Чтобы юнца не мучили кошмары. Но отбрасываю её, напоминая себе:

«Я не забираю жизни просто так… Только за деньги!»

Женщина активно жестикулирует. Юноша, судя по принятой боевой стойке, гневно ей отвечает. Становится интересно, что же они обсуждают? Почему не приходят к согласию? Что заставило парня так яростно отпаривать слова Кхун’? Пропускаю скрежет двери. Успеваю опомниться лишь тогда, когда чувствую дуло, упёршееся в затылок. — Не двигайся! — слышу над ухом голос. Звонкий, ещё не поломанный мутацией. Медленно выпускаю из рук винтовку. Поднимаю руки. И резко ударяю локтем в бок, выбивая противника из колеи. Выроненный из рук пистолет пинком отбрасываю в дальний угол. Наконец, удосуживаюсь рассмотреть нападавшего. Боже, совсем ещё ребёнок. Лет тринадцать, не больше. Сидит на полу, держится за повреждённый бок и губёшки трясущиеся поджимает, сдерживая слёзы. — Хэй, приятель! — присаживаюсь на корточки, пристально следя за каждым движением мальчика. — Как ты сюда попал? Мальчуган молчит. Лишь сильнее бок потирает и предпринимает попытку встать на ноги. — Сидеть! Я не разрешал двигаться! — Кто ты такой, чтобы мне указывать? Будда? — мальчик дерзко смеётся. Вернее, лает, стараясь не тревожить больное место. — Беги, дурак! Пока мозги твои целёхоньки! — смотрит мне в глаза, переводя взгляд за плечо. Вскакиваю, в последний момент уходя от удара. На меня надвигается детина царских размеров, угрожающе покачивающий битой. Глаза горят праведным гневом. Густые брови сведены к переносице. Парень уверенно заносит биту над головой. — Ты давно тут сидишь, Смертник! Прятаться надо надёжнее! — он замахивается и… сильно-сильно жмурится, с огромным ускорением опуская биту. Но опять успеваю откатиться. — Кто ж жмурится, когда собирается отбить шар? — глумлюсь над ним, поднимаясь на ноги. — Хочешь убить — бей в голову! Ну? — застываю перед ним. Не пытаюсь ничего предпринять. Потому что никогда, ни при каких обстоятельствах, не подниму руку на ребёнка.

Это… низко.

Это… неприемлемо.

Парень загораживает собой младшего. Дрожит иссохшим листиком от волнения, прицеливаясь. Подбирает правильный угол. Хрипит, заикаясь: — Зачем? Зачем и Вы убиваете людей? Готовы лишить жизни беспомощную женщину. Мать… Зачем? — вижу, как трудно даются ему эти слова. — Вы ведь можете убить и её племянника. Нашего с братом Наставника…

«Мать… Наставник… Капитан Крис прав…»

Внезапно приходит ужасное осознание:

«Выполнить задание — значит убить и детей, защищающих Цель ценой своей жизни. Либо я их. Либо они меня. Но я не готов поступиться со своим главным принципом…»

Бита, направленная на меня, ходит ходуном в дрожащих руках. Аккуратно перехватываю её, ладонями проводя по железной глади. Внимательно смотрю в глаза парня, выпивая до дна плещущиеся в них чувства.

Боль...

Страх...

— Как зовут тебя? — вопрошаю тихо, стараясь не спугнуть. Внушить доверие. — Фадель, — отвечает боязливо. — Кто с тобой? — Байсон. Мой младший брат. — Вы следили за мной. Потому что Ваш долг — защищать мать любой ценой? — Да! — Фадель вскрикивает от боли. Он так крепко сжимал биту, что, кажется, повредил палец. — У нас никого нет, кроме Кхун’Мамы. Наши родители погибли. Пожалуйста, убейте меня! Убейте нас! Только не трогайте их! — парень кидает испуганный, обезумевший от ужаса и боли, взгляд в окно. Видеть человека в таком беспомощном состоянии — невыносимо… — Фадель, — снова сажусь на корточки. Продумываю каждое слово, которое собираюсь сказать. — Ты ведь понимаешь, что это моя работа? — кивок. Понимает, как никто другой. Парнишка поднимает на меня глаза, и в них вижу… негодование. — Вам не к лицу эта работа. Вы слишком светлый, чтобы марать руки в крови, Кхун’. Уходите с неё, прошу! Всех денег не заработаете! Ох, мой милый мальчик! Если бы всё было так просто. Вынужден работать, потому что от меня зависит жизнь дорогого мне человека. Но… — А ты что же? — задаю встречный вопрос. — Думаешь, что служишь благой идее? Фадель поджимает губы: — Уже нет… Сейчас преследую одну цель — помочь Наставнику уйти в отставку.

«Будда, кто ж такой этот Наставник, что ты так печёшься о нём?»

— Хорошо, Фадель. Слушай меня. Я не трону никого из тех, кто тебе дорог, окей? А ты, в свою очередь, делаешь вид, что ничего не произошло! Забываешь о моём существовании! Понятно? По рукам? Фадель молча кивает. Роняет биту на пол. Помогает младшему брату встать. Хочет уйти. Но… — Кхун’? — удивлённо поднимаю глаза и теряюсь в кошачьем прищуре мальчика. — А можно я не буду Вас забывать? Клянусь, никто никогда не узнает о нашей встрече... — Бай, не неси ерунды! Идём! — Фадель тянет брата за собой. Но Байсон стоит, как вкопанный. Смотрит на меня... с надеждой. Странно… Этот мальчик… глубоко отчаянный. Что-то надломило его настолько, что он ищет дружбу в Смерти. Игнорирует угрозу. Даже не думает о том, что сейчас был на волосок от гибели. — Почему не хочешь забывать меня, Байсон? — улыбаюсь ему. Впервые за этот вечер… Долгий вечер... — Хочу дружить с Солнышком! Вы напоминаете мне Солнышко! Яркий, тёплый, но способный убить! — тараторит Бай. Не стесняясь брата, глядящего с укором. Не смущаясь моей недоверчивой ухмылки. Говорит то, что думает. Что чувствует в моменте.

«Хм, а ты мне нравишься, Бай!»

— Ну…, — задумчиво почёсываю подбородок и выпячиваю мизинчик. — Торжественно клянусь, что замышляю только шалость? М? Глаза Байсона восторженно блестят. Он отпрыгивает воробушком, еле выпутавшись из цепких рук брата. Переплетает наши пальчики и лепечет, сияя от счастья: — Клянусь, Кхун’Солнышко! Не могу сдержать беззвучного смеха. Легонько хлопаю мальчика по плечу. — Вот и славно! А теперь — прочь! Киш-киш! Радуюсь, что додумался отключить рацию. Никто не слышал треска льда под моими ногами. Никто не видел, как ледяная волна сожаления и злости захлестнула меня с головой. Злюсь. На себя. За то, что не прикончил эту сумасшедшую особу раньше. Понимаю, что глупо винить себя в ошибках чужого прошлого. Но сейчас, когда смотрю вслед убегающим детям с оружием в руках. Перевожу взор на тёмный провал вместо окна. На душе становится гадко. Хочется помыться. Или кинуться в зияющую бездну, что так близко. Но отгоняю от себя эти гнетущие мысли. Всё можно исправить. Пока жив — всё поправимо… Фадель… что-то задел во мне. Что-то, спрятанное так глубоко, что сам едва смог дотянуться. А ему… удалось. Возможно, всё дело в том, что парень — убийца поневоле. Его с малых лет учили убивать. А младшего брата пытались лишить воли. У них нет выбора. А у меня есть…

«Я выбираю жить, а не существовать…»

До сегодняшнего дня всего лишь существовал. День за днём выполняя заказы. Убивая ублюдков. Чтобы оплатить баснословную сумму лечения. Для моей любимой мамочки. Но сегодня понял:

«Не могу. Не хочу. Предаю сам себя!»

Неважно, что скажет капитан Крис. Разговор будет долгим. Пойдут в ход ехидные упрёки:

«Я что, зря тебя тянул?»

«Простейшее задание завалить надо ещё постараться!»

«Как же оплата института? Или тебе уже не нужно высшее образование?

Плевать. Заработаю честным трудом. На трёх-четырёх работах. Выносливый. Всё выдержу. Не нужны лёгкие деньги, вымытые гнилой кровью. Но молодость… слепа и беспечна. И за ошибки отплачу сполна. С Фаделем и Байсоном… не прощаюсь. Уверен, совсем скоро мы встретимся. И познакомимся уже путём. На всю жизнь…

Но одного не знал тогда — в тот вечер Судьба моя была предречена…

***

Мой друг, без тебя был долгим день.

И я тебе всё расскажу, когда мы увидимся снова.

Мы многого добились, учитывая, как начинали.

О, я всё расскажу, когда снова увижу тебя,

Когда снова увижу тебя.

Чёрт, кто мог знать, что

Облетав полмира,

И испытав столько хорошего,

Я буду стоять перед тобой, говоря

О другом пути.

Знаю, нам нравилось путешествовать и смеяться,

Но что-то мне сказало, так не будет вечно.

Я должен был по-другому посмотреть на вещи, увидеть всю картину.

То были дни

Усердной работы, а она всегда воздаётся,

Теперь я вижу тебя в лучшем месте.

Как же мы можем не говорить о семье, если семья — наше всё?

Что бы я ни испытал, моя семья была рядом,

А сейчас мы отправляемся с тобой вместе в последний раз.

Сначала, у нас был один путь

И настрой быть сильными.

И эта малость превратилась в дружбу,

А дружба — в связь,

И эту связь никогда не разрушить.

Любовь никогда не исчезнет.

И когда дружба на первом плане,

То ей не будет конца.

Мы сами проведём

Для неё линию финиша.

Мы достигли предела…

Пусть свет задаёт тебе путь, да.

Дорожи каждым воспоминанием, с каждым шагом.

И какой бы ты не пошёл дорогой,

Ты всегда придёшь домой.

Домой…

*** Сейчас… Вегас… Нет… Грейт. Сейчас рядом со мной Грейт. Всё в нём мне незнакомо. Испытующий взгляд, продирающий до костей. Холодный голос, что заставляет воздух застревать в лёгких. Движения, в которых каждый разворот отзывается замиранием сердца. Каждый шаг вселяет неконтролируемый страх. Каждый жест руки, щелчок длинных пальцев — смертный приговор. Грейт выполняет свою работу блестяще. Всегда в нужное время, в нужном месте. Выслеживает Кхун’Кинна, находя везде и приводя домой. Иногда силком. Не обращая внимания на протесты. Игнорируя вопросы. Никак не реагируя на колкости. Молча увёртываясь от пристальных взглядов, скрываясь в тени. Утром сопровождает Кхун’Кима в школу. Ненавязчиво настаивает на том, чтобы тот позавтракал, пока они едут. Несмотря на недовольство охраны, доводит мальчика до класса. Обводит взглядом всех, учителя и учеников. И почему-то бледнеют их лица, хрустят пальцы, они не могут сглотнуть разбухший в горле ком. Забирает сразу после уроков, не заставляя ждать. Не оставляя в одиночестве. Кимхан потихоньку поправляется. Чаще улыбается. Вечером зовёт меня играть. — Пи’Пит, а Пи’Грейт сейчас где? — спрашивает Кхун'Ким. Мы как раз закончили играть. Мне было приказано уложить мальчика спать. — Пи’Грейт сопровождает Кхун’Танкхуна! Но не волнуйтесь, Кхун’Ким. Завтра он отведёт Вас в школу. — Надеюсь, с ним всё будет хорошо… Дети… очень чуткие существа. Чувствую: МиМи что-то подозревает. Раз так волнуется. А может просто сам стал мнительным. Что ни день — весь как на иголках. Грейт чуть задержится — и сердце ухает в пятки. Ночью Грейт действительно составляет компанию Кхун’Танкхуну. Проводит тренировочные бои, позволяя Кхуну крушить всё. Таким образом избавляет от мучительных мыслей. А потом охраняет его короткий сон, насвистывая песенку. Но порой бывают задания. На которые с недавних пор Кхун’Танкхун берёт только Грейта. Так как нет среди нынешних телохранителей равного ему человека. Грейт же — равный и в чём-то даже… совершеннее... В нашу комнату Грейт возвращается в четыре утра. Лишь в предрассветных сумерках мне дозволено видеть… Вегаса. — Пит, ты почему не спишь? — устало вздыхает он. Садится на пол, прислоняясь к спинке кровати. Клюёт носом. Нет сил даже раздеться. — Жду рассвета. Чтобы увидеть тебя. На миг. Вегас смеётся. — Романтик недоделанный! — бормочет себе под нос. — Который час? — У тебя час, чтобы поспать! — помолчав секунду, добавляю. — Ты работаешь в бешеном режиме уже второй месяц. Думаю, тебе пора взять выходной, Вег! — Не сейчас! — отрезает он. — Я ещё не убедился, что МиМи пришёл в себя. Кинн творит какую-то дичь, надо следить за ним. Танкхун не выводит. Так что, нет. Вздыхаю. Тяну руку, начиная перебирать пальцами длинные пряди. Слышу, как Вегас успокаивающе мурлычет, поворачивая голову и утыкаясь холодным носом в ладонь, блаженно прикрывая глаза.

«Мой Львёнок… Что ж ты со мной творишь?»

Сердце моё пляшет, того гляди выскочит из груди прямо в руки Вегаса. Ну и пусть! Оно и так всецело принадлежит ему... — Поспи, Солнышко моё! — голос Вегаса ласковый. Навеивающий приятную полудрему. — Ты тоже, Вегас! — говорю серьёзно и… засыпаю под тихий смешок. Люблю Грейта. Его статную тьму. Пугающую безразличность. Чарующую жестокость. Люблю, потому что знаю: Эта Тьма… спасает. Люблю Вегаса. Его всеобъемлющую, жертвенную любовь к маленьким кузенам. Ангельское терпение. Безграничное принятие. Люблю, потому что знаю: В этом кроете его настоящая суть. *** Сегодняшний вечер необыкновенно… уютный. Кхун’Корн уехал по делам на неделю. Все в доме вздохнули с облегчением. И Кинн сам пришёл домой, и Ким окончательно успокоился, радуя задорной улыбкой. Всё спокойно. — Пи’Грейт! — слышу счастливый вскрик. Поднимаю глаза, пряча в уголках губ облегчённую усмешку. — Кхун’Ким, вызывали? — Грейт почтительно кланяется, отводя взор. Но замечаю в нём нежность, что заставляет сердце трепетать. — Да-да! Кинни сегодня с нами! Хочу поиграть в Крокодила! — Ким, я устал! — отнекивается юноша. Но вскоре сдаётся, тихонько бурча про себя: — Ни минуты покоя! Как заведённый, ей-богу! Игра проходит весело. Не могу сдержать смешка, когда понимаю, кого придётся изображать. Вернее, что. Пока встаю на ноги, обдумываю, как показать доходчивее. Обвожу взглядом сидящих на полу родных. Да, все они — моя Семья. За каждого из них жизнь отдам. Ловлю на себе тёплый взгляд. Встречаюсь с глазами Вегаса, теряясь в тёмном омуте, вспыхивающим искрами. И… мягко улыбаюсь. — Солнышко? Солнышко! — слышу громкий возглас. Ему вторит смех: — Верно, Кхун’Ким! Теперь Ваша очередь! Грейт не отгадывает. Сидит рядом, наблюдая за игрой. Смеётся вместе с Кимом. Мне подсказывает втихаря. Вегас наслаждается минутами покоя. Драгоценными секундами, проведёнными в кругу Семьи. Неспокойно. Слежу за Кинном. Подмечаю мрачные взгляды, направленные на Грейта. Он всю игру молчит. Лишь бездумно кивает на слова Кима, не слыша их.

«Не нравится мне это…»

— Ну, кого-кого я изображаю, Кинни? — Ким чувствует витающее в воздухе напряжение. Неуклюже пытается разрядить обстановку, корча забавные рожицы. Скачет по комнате крохотным птенчиком, издавая крякающие звуки. И вдруг… запинается об торчащий край ковра. Летит на пол, не успев вовремя сгруппироваться. В последний момент упирается грудью в широкие ладони, повисая в воздухе. Сильные руки держат его бережно и крепко. На мгновение прижимают к груди, укутывая в объятия, будто в колыбель. Голос, дрожащий от эмоций, срывается на тихий рык: — МиМи, осторожнее! Тишина. Кажется, об неё можно убиться. Порезать вены. Разбиться. Исчезнуть в Небытие. Время замирает. Кима аккуратно отпускают. Шёпотом просят отойти. Бережно беру мальчика за руку и завожу за спину. Кинн молча поднимается на ноги, небрежно отряхиваясь. Тянет время. Медленно идёт, не отрывая взгляда от замершего телохранителя. Заглядывая в расширенные глаза. Подходит вплотную. И бьёт наотмашь по лицу. — Откуда знаешь это прозвище? Говори! — рявкает со злостью, хватая за грудки. Стою на месте, борюсь с желанием оттащить юнца подальше. Чтобы не калечил. Но вижу жест:

«Не надо…»

Послушно отхожу, надёжно закрывая собой Кима. Опять удар. Маска сидит крепко. Как вторая кожа. Но по краям величественная белизна сменяется грязной синевой. — Как смеешь ты молчать, когда я задаю тебе вопрос! — кричит Кинн, снова нанося удар. — Говори же! В ответ — молчание. Всё. Грейта больше нет. Он умер с первым ударом Кинна. Уступая место… Ви. Вегас опускается на колени. Склоняет голову, лбом касаясь пола. Закрывает глаза. Смиряется с неизбежным. — Ты молодец, Кинн! — говорит он наконец. — Я всегда в тебя верил. Но сейчас вижу, что могу тобой гордиться. Ты в силах защитить МиМи. Противостоять отцу. Вычислить шпиона! — на этом слове Вегас невесело хихикает. — Думаю, ты всё понял, малыш! — Что ты несёшь? — разъярённо вопит юноша. Кинн замирает. Смотрит неотрывно. Дрожащей рукой обхватывает подбородок, вынуждая Вегаса поднять голову. Резко подцепляет края маски. И… сдирает её с такой силой, что слышен жалобный треск ткани. Кинн вскрикивает. Падает на пол, отползая. Он бледный. Холод кожи можно почувствовать, не прикасаясь. В глазах читается ледяной ужас. И страшная боль, от которой кровь застывает в жилах. — НЕТ! ЭТО НЕВОЗМОЖНО! — юноша кричит так, что стены стонут. Кажется, по ним вот-вот пойдут трещины. Глубокие, крошащие штукатурку в пыль. Чудится, что пол сейчас провалится, и нас всех поглотит пропасть. Настолько бездонна боль, сокрытая в изнуряющем вопле. Настолько силён ужас, раскраивающий бедное сердце на рваные, кровоточащие лоскуты. В глазах Вегаса — буря. Боль, вина, ненависть к себе, смирение. Снова боль. Всё отражается во взгляде. Глаза Ви — зеркало, в котором отражается раздробленная горем и отчаянием душа Кинна. — Прости меня, Родной! — находит в себе силы сказать Вегас. Молчу. Наблюдаю за развернувшейся трагедией, едва сдерживая рвущиеся слёзы. Знаю: ещё не конец. Оцепенение уходит. На смену ему приходит ярость. — Простить?! — задушено хрипит Кинн. — Тебя? Ползёт, не в силах встать на ноги. Цепляется руками за рубашку Вегаса. Удар. Вегас откидывается назад, заваливаясь на спину. Но руки кладёт по швам. Хочу упасть на колени и умолять его:

«Сопротивляйся, Ви! Прошу!»

Но понимаю: Вегас не послушается. Не станет вредить своим малышам. Даже если ему придётся умереть. — ЗАЧЕМ ТЫ ВЕРНУЛСЯ? БРОСИЛ НАС! ЗА ДВА ГОДА ДАЖЕ НЕ УДОСУЖИЛСЯ ВЕСТОЧКУ ПОСЛАТЬ! ПОЧЕМУ? ТЕБЕ НА НАС ГЛУБОКО ПЛЕВАТЬ! СУКА, КАК ЖЕ ТЕБЯ НЕНАВИЖУ! — Кинн снова надрывает связки. Наносит гневные удары куда придётся. Лишь бы побольнее было. Рычит, плюется, свирепеет, слыша под пальцами хруст костей. — Я УБЬЮ ТЕБЯ! — Давай, Родной! Твой отец будет гордиться тобой! Смелее, мой малыш! — шипит Вегас, кривя губы в кровавой ухмылке. Перехватывает запястья юноши, удерживая, не давая ударить вновь. Что-то бережно вкладывает в руку, бережно сомкнув чужие пальцы. Накрывает сжатые кулаки своими мягкими ладонями, согревая. Побуждая крепче стиснуть рукоять… Благословляя… — Но об одном прошу смиренно: Запомни. Я не забывал вас ни на секунду. Сделал всё возможное и невозможное, чтобы вернуться. А ушёл тогда, чтобы спасти. Тебя. МиМи. Кхуна. Теперь я рядом. И если моя смерть поможет искупить вину, давай! Не бойся ничего, Родной... По-прежнему не произношу ни слова. Сильнее сжимаю холодную ручонку Кима. Подушечками пальцев вытираю слёзки. И вместе с Вегасом закрываю глаза. Сейчас… умру. Если погибнет Ви — погибну вместе с ним. Просто не смогу жить…

«Прости меня, мам…»

Кинн заносит нож над головой. Глядит перед собой. Боится опустить взгляд. Злость медленно уходит… Звенит сталь, соприкоснувшаяся с деревом. Кинн обвивает руками талию Ви, осторожно помогая сесть. И обнимает. Крепко, больно, отчаянно. Вжимается в него всем телом, сворачиваясь в трясущийся клубок. Становится маленьким и беспомощным в родных руках. Кажется, весь помещается в центре широкой грудной клетки. В дрожащем сердце, что пропускает удар. Тихо всхлипывает. Потом громче. Громче. Рыдает навзрыд, теряя горечь слёз на чужой-родной коже. Теряя себя от больного облегчения. Тяжело опускаюсь на пол. Выпускаю из рук МиМи. И смотрю, как тот робко подлезает под руку Вегаса, теснее прижимаясь к боку. Упирается подбородком в плечо, носом тычась в щёку. — Ви! — слышу в звонком голосе трепет. Убеждаюсь: МиМи всё знал. Всё понял раньше всех.

Найдя в душе мудрость… простить…

Вегас сидит, не шевелясь. Не нарушая воцарившуюся тишину. Лишь крепче прижимает Кима к боку, грея холодные ладошки. Да голову Кинна обнимает, укладывая на своей груди. Показывая без слов:

«Я рядом. Теперь всё будет хорошо. Клянусь…»

Вторю ему, счастливо усмехаясь:

«Львята наконец-то обрели свой дом… Снова...»