Дохлый лев лучше живой собаки

Тогда… Вегасу двенадцать…

Горько…

Противно…

Больно…

Мальчик наблюдает. Невольно. Следит за губами отца, чьи кончики изогнуты в мягкой улыбке. Смотрит, как они быстро размыкаются. Выносят смертный приговор своему хозяину. — Лили, милая, мы обязательно что-нибудь придумаем! Сбежим вместе! Заживём нормальной жизнью. Я буду работать! Заведём скотину и горя больше никогда не узнаем! Надо лишь немного подождать… Вегас злобно усмехается. Хочет войти в отцовские покои и оставить пулю в голове дражайшей тётушки. До дрожи на кончиках пальцев, цепко сжимающих спрятанный за поясом пистолет, желает рассказать и показать папе, в какое безжалостное чудовище превратился его сын по вине этой важной особы. Есть даже гнусная мыслишка заложить их обоих дяде Корну, чтобы одной жизнь мёдом не казалась, а другой пожалел сто раз о том, что кинулся за брошенной костью, как паршивая приблудная собака. Но он гонит от себя тёмные мысли. Не поддаётся громкому шёпоту, что подстрекает сделать решительный шаг. Игнорирует мрачное предвкушение заслуженной мести, теребящее сердце вяжущей сладостью, растекающейся по венам жгучей волной адреналина. Отводит колкий взгляд от двери, делая глубокий вздох и постепенно охлаждая глупый гнев, застилающий разум. «Юношеский максимализм неуместен! В моём мире нет ничего святого!» — с широкой ухмылкой напоминает сам себе мальчик. Вегас садится в высокое кресло. Открывает книгу и пытается вчитаться в расплывчатые буквы, силясь докопаться до смысла… Не сколько прочитанного, столько до мотивов действий отца.

«Быть может, так он мстит дяде Корну? Но какой прок от всего этого мероприятия, если в итоге Лили вернётся домой, а отец останется один на один с бутылкой и беспочвенными грёзами!»

Вегас слышит стук каблуков. Сильнее вжимается в спинку кресла и застывает, внимательно прислушиваясь: — Кан, милый, ты такой отбитый романтик! Поменьше читай бульварные романчики! А то совсем теряешь связь с реальностью! Противно так, что хочется наплевать на все правила приличия, подойти к тёте и смачно харкнуть ей в лицо. Желательно кислотой. Или ядом. Чтобы кожу нестерпимо жгло, и она покрывалась лопающимися волдырями. А во рту стало так много яда, что не было бы возможности сплюнуть, не проглотив хотя бы каплю. Жаль, что Вегас не Чужой или хотя бы Чёрная Мамба. Лили беззастенчиво насмехается над его отцом. Всем своим видом показывает, что для неё он — жалкое ничтожество. Бесхребетная тварь, пресмыкающаяся перед сильнейшей особью. Жалкий отросток эволюции, который стоит вырезать, умертвить и закопать в зыбучих песках, дабы не портил идеальное упорядоченное бытие своим абсолютным уродством. Раб, чья воля подавлена окончательно. Вегас уверен, что папа прекрасно видит скотское отношение к себе. Подмечает ехидную усмешку, сопровождающую слова Лили. Острый взор, глядящий со скучающим омерзением. В то же время в жестах отца… смирение. И надежда, робкой искоркой вспыхивающая всякий раз, когда женщина бывает… человечной. Увы, Кан любит Лили. Прощает любые грязные закидоны. Старается показать ей другой мир, где есть место вниманию, пониманию и заботе. Их встречи наполнены мягким ароматом вишнёвого чая, дурманящим запахом свежих плодов и пышной выпечки. И нежным ощущением значимости секунд, проведённых вместе. Хочет убедить, что даже в жестоком мире нет ничего невозможного. Хранит уверенность, что в Лили всё ещё живёт та самая юная девчушка, мокрой ланью бегущая под крышу их с братом дома, скромно прося разрешения переждать ливень. С восторженной душой. С ярким огнём в глазах. С хрупким сердцем, что разрывалось на части в сострадании… Но… той невинной девочки давно нет. Умерла. Не уцелела в мире, поверженном в безразличие. — Лили… В бесцветном голосе отца — усталость. Такая, будто вот-вот свалит с ног. Можно бесконечно твердить, что ничего за секунду не делается. Но когда приходит осознание, что все твои попытки тщетны, ты… обессиливаешь. — Тебе не помешало бы просто почитать! — продолжает он с ядовитой усмешкой. — Глядишь, о мире бы больше прекрасного почерпнула! Нельзя всё время видеть только гадость! — немного помолчав, добавляет. — Ты становишься ракитовым кустом! Растёшь только вширь. А надо тянуться вверх. Вегас беззвучно фыркает. Лили не понимает образных выражений. Всегда всё воспринимает буквально. Поэтому звонкий удар по лицу не заставляет себя долго ждать. — Молчи, пёс! — шипит она. — Молись всем Высшим богам, чтобы я не рассказала Корну. Кан глухо смеётся: — Да рассказывай! Хуже уже не будет… Вегас настойчиво скрипит пружинами, елозя в кресле. Мальчик отчётливо сознаёт, что до Лили дошла двусмысленность сказанных Каном слов. Так же знает, что последнее отец ляпнул в бессильной ярости, на мгновение поддавшись отчаянию. Пора всё это безобразие пресечь. Взрослые замирают, зачарованно смотря на поднимающегося с кресла Вегаса. Лили нервно переминается с ноги на ногу, прикусив щёку. Отец же наоборот мягко улыбается, жестом подзывая мальчика к себе. — Прости, мы тебя отвлекли от чтения! — папа легко целует сына в лоб. — Почему ты не выходишь гулять, Вег? Хотя бы в саду походи! Или сгоняй в кино с друзьями! — Кан смотрит на него с беспокойством.

«Эх, мне хватает ночных прогулок, пап! Отоспаться бы…»

— Папа, ты же знаешь — друзей у меня нет! Да и вообще не люблю я гулять! Вегас врёт. Почти. Не может сказать папе всей правды. Но в его словах прослеживается сожаление. Мальчику действительно не с кем и некуда пойти. Лишь ночью, когда учит мальцов убивать, выбивать дух одним ударом, говорить механическим голосом жуткие и раболепные реплики, он чувствует некое подобие осязаемости. Пускай и в страшной реальности. Всё дневное время Вегас ощущает себя героем кошмарного сна. Лили молчит. О, ей определённо стоит помалкивать. Ведь в её планы не входит разглашение маленькой зловонной тайны. Если Вегас расскажет отцу, то новость непременно дойдёт до Корна. А дядя явно не будет в восторге. Такой вот замкнутый круг лжи и лицемерия... — Мне пора! — Лили трусит спешным шагом к выходу. — До скорого, Кан! — дверь за ней громко захлопывается. — Почему мне кажется, что Лили тебя чуток побаивается? — смешливо щурится отец, оценивающе окидывая взглядом Вегаса. — Пап, не выдумывай! — хмурится мальчик. — С чего бы ей меня побаиваться? — «Иллюзионный шантаж работает — и на том спасибо!» — проносится в голове. — Нет, я серьёзно, сынок! — Кан задумчиво чешет колючий подбородок. — Когда ты встал с кресла, мне показалось, что она готова бежать без оглядки! — он поражённо хихикает. — Папа! — Вегас опускает глаза, но всё же решается договорить. — Будь осторожным! Той тётушки, которую ты знал, нет! Пожалуйста, не сближайся с ней… Вегас спешит уйти. Он и так наговорил лишнего. Но надеется, что папа хотя бы задумается над услышанным. Солнце склоняется к закату. Мальчик смотрит в окно. Наслаждается тёплыми алыми лучами. Слушает далёкий шум дорог и надсадное тиканье часов. Мысленно прокручивает сегодняшний день…

«Итак… Лили приходит к отцу. У них свидания по «углам». Но сегодня она заявилась в дом. Значит ли это, что теперь им незачем прятаться? Что в таком случае ждёт отца?»

Вегас прерывает вихрь мыслей:

«Не моё дело! В любом случае я — сторожевой пёс!»

Сделав несколько удручённых вздохов, Вегас снова глядит на скрывающееся за тёмными тучами Солнце. Смахивает окрашенные в алый лучами заката слезинки. И начинает собираться…

Новая ночь…

Новые слова, стучащие в чужих головах непрекращающимися ударами молотка по наковальне…

Новые яростные сражения не на жизнь, а на смерть…

Новая борьба за выживание…

Вечная… Абсолютная… Безнадёжная…

***

Я не лучший, но я буду бороться до конца.

У меня не самые быстрые руки.

Но смотри, как они двигаются, когда встают на мою защиту.

Я никогда не сдаюсь, нет.

Пока кровь течёт по этим венам.

Я никогда не сдаюсь, нет.

Пока ночь следует за днём,

Я никогда не сдамся, нет, нет...

*** Сейчас… Вегасу двадцать шесть… — Ви…, — голос Пита дрожит от тревоги. — Может… — Рано! — отрезает Вегас. Пыль забивается в глаза, в нос, в рот. Безжизненная широкая дорога тонет в ошмётках сухой грязи. Жаркий солнечный день. Ни одной живой души. Редкие ветхие дома заперты или наглухо заколочены. Мальчик быстрым шагом идёт по выжженной пустоши. Крепко прижимает к груди крошечного братика, закрывая всем собой, ограждая от ужаса, следующего за ними по пятам — огромной чёрной псины, чья пасть может с лёгкостью обхватить тонкое бедро мальчишки. Что в данный момент она и делает. Зубы угрожающе смыкаются вокруг тощей ляжки, с минуты на минуту готовые прокусить насквозь… Вегас хмыкает. Замечает в одном из окон дома напротив жадно наблюдающего за исходом событий незнакомца. Тот явно ждёт кровавое шоу. «Не дождёшься!» — думает мужчина, выхватывая пистолет. Выстрел… Пёс не успевает даже рыкнуть. Пуля пробивает черепушку, оставляя на покрытой трещинами земле брызги крови. Туша несколько секунд дёргается в конвульсиях, а затем замирает. — Пит, забери ребёнка! — командует Вегас. Мужчина видит, что мальчик, упавший в испуге, вот-вот потеряет сознание и выронит малыша из рук. Такое грубое падение может покалечить или даже убить слабенького кроху. Краем глаза Вегас смотрит на малыша, которого Пит с нежным восторгом покачивает на руках, убаюкивая.

«Здравствуй, Ангел! Я снова успел! Удивительно!»

Вегас помогает мальчугану сесть. Даёт ему бутылку с ледяной минералкой, заставляя сделать пару больших глотков. Прослеживает за пустым взглядом, в котором на миг вспыхивает сочувствие. Не может сдержать презрительного смешка: — Не нужно жалеть ни собаку, ни её бестолкового продажного хозяина! — Вег! — укоризненно молвит Пит, удостоив свирепым взором. — Хотя бы представься мальчику. Прости, милый. Ты напуган. Но теперь вы с братиком в безопасности. Я — Пит, а это Вегас! Вегас усмехается. Солнышко как всегда прав. Стоит представиться. Хотя и уже довольно хорошо знакомы. — Порш! — мальчик еле говорит. От пережитого страха у него совсем не остаётся сил.

«Знаю, малыш! Ты так сильно повзрослел со дня нашей последней встречи! Верю: Порчэ в надёжных руках. Но сейчас я должен быть рядом. Защищать…»

Вегас знал, что пришлось пережить маленькому Чэю спустя шесть месяцев после появления на свет. Он опять был на грани жизни и смерти. По вине Лили… Снова… — Порчэ кашляет уже десятый день! Я уже не знаю, что делать! Ты чем лечила своих деток? — Нампын — безответственная мать. К тому же, забывчивая.. — Положи ему на грудь нагретую медовую лепёшку. Лучше средства от бронхита не найти… Правда. Но есть одна загвоздка: Детям до года нельзя мёд ни в каком виде! Лили об этом знала… Тогда Ангела спасла любовь брата. Робкая вера, что пьяный доктор сможет снять Порчэ с ИВЛ и заставить сделать самостоятельный вздох… Сейчас Ангела спас… его сторожевой пёс, отныне не спускающий с него глаз… — «Что ж, дядя, не получилось…» — кажется, эти слова сказаны вслух… Вечерние сумерки сгущаются. Вегас возвращается домой, удостоверившись, что братья Киттисаваты в полной безопасности. В тени дома какое-то копошение. Вегас неслышно подходит и хватает незнакомца за шиворот, волоком таща под свет фонаря. Увиденное его… ни разу не удивляет: — Таван! — в голосе мужчины холодная скука. — Что же ты всё под ногами путаешься?! Тебя Кинн отмазал от родительских долгов, подарив свободу. Но в итоге ты снова работаешь на Корна, выполняя грязную работу. Чего не хватает-то? — Да пошёл ты, вшивый! — ядовито выплёвывает Таван. — Что? Клоунский нос скрываешь под маской? Или может тебе улыбку Джокера нарисовали? Хахах… Вегас не слушает. Одним ударом вырубает глупца, оставляя лежать возле вонючих урн. Ему очень хочется прибить этого малодушного ублюдка, жадного до нечестных денег. Но Вегас… считает, что не в праве отбирать жизнь у скота, которому и так вырвали хребет. Всё равно умрёт… Днём раньше, днём позже. Дядюшка Корн страх как не любит оставлять в живых бесполезную скотину. Жизнь Тавана обречена… А поэтому Вегас уходит, не оглядываясь. Зная, что больше не встретит этого миловидного уродца. Отгоняя скребущую сердце тревогу… На следующее утро, едва Вегас заходит в особняк Основной семьи, к нему подбегает Биг, торопливо шепча на ухо: — Кхун’Грейт, Вас в срочном порядке переводят к Кхун’Кану! Пита тоже! Мне приказано передать Вам, что Кхун’Корн благодарен Вам за верную службу и надеется, что в скором времени Вы вернётесь к исполнению обязанностей Главы телохранителей. Вегас кивает. Изучает лицо, на котором ни один мускул не дрогнул. Только в глазах таится негодование и презрение. Биг слишком хорошо знает реалии жизни в этой семье. Досконально исследовал мотив вражды между Основной и Побочной семьёй. Помогал Вегасу, самоотверженно храня его тайну. И сейчас Биг… спасает. Хочет, чтобы Вегас скрылся. На время… — Хорошо! Спасибо, Биг. Вегас шагает по длинному коридору, скользя глазами по неровностям на выдраенном до блеска полу. Мужчина думает, что успеет рассказать всё малышам и попрощаться. Но, уже подходя к комнате Кинна, понимает: время ушло… Дверь в комнату Кинна заперта на ключ. За ней слышны болезненные стоны и противный скрежет лезвия ножа по древесине. Удушающий крик МиМи. И торжествующий хохот дяди, от которого кровь леденеет от дикого ужаса. — Давай, Кхун, нарисуй самый красивый узор любимому младшему брату. Чтобы всегда напоминал о том, как ты его любишь! — НЕТ! — крик Кинна отражается от стен крупной дрожью. А затем его затмевает… стон. Долгий… Полный адской боли. И ненависти, произрастающей из неё корявыми корнями, уходящими глубоко в тело. В душу. Запах палёной кожи растекается в воздухе тошнотворной сладостью, пробуждающей желание выблевать кишки. Вегас чувствует его каждой клеткой. Так же явственно, как и боль Кимхана, бездонную в своей чудовищности. — МиМи! — слышит мужчина душераздирающий вопль. Вегас хотел бы повернуть время вспять. Вернуться в любую минуту своей жизни и начать жить сначала, чтобы не допустить того, что происходит сейчас. Он хотел бы ворваться в комнату, сломав дверь, и прошить пулей мозг презренного тирана. Но он может лишь уйти… Может благоразумно не вмешиваться в воспитательную работу дяди… Может уйти и вернуться, когда стихнет гроза… *** Дом Побочной семьи… Как давно Вегас не был здесь. Уж забылись коричневые стены, увешанные редкими старинными картинами, чьё полотно провоняло душащей затхлостью. Огромные пустынные пространства, лишённые солнечного света из-за плотных штор и покрытые толстым слоем грязи и паутины. Старая мебель, разбросанная по всему особняку в хаотичном порядке. Дырявые занавесы, что трепыхались лохмотьями от сильных порывов ветра. Второй этаж всегда пуст. На него никто не заходит. Готическое уныние и сосущее ощущение тщетности бытия сейчас сквозит из каждого угла.

«Ты не изменяешь себе, отец…»

— Эй, Вы кто такие? Я Вас не звал! Идите нахуй! — слышит Вегас пьяный вопль сверху. Он поднимает голову и с трудом сохраняет невозмутимое лицо, подавляя желание вскрикнуть. Отец… В одном тонком засаленном халате… С розочкой вместо бутылки с дешёвым пойлом… Перегибается через перила… Он стоит на площадке второго этажа. И готовится слететь…, дробя кости. Умирая… Именно это видит Вегас в мутных глазах. В кривой усмешке. В ломанных движениях. — А хотя… оставайтесь… Присаживайтесь поудобнее… Я Вас не сильно задержу… Вот, собираюсь в путешествие отправиться… Далёкое… Искать сына… Сынок мой уплыл на лодочке на край света… Там кончается океан… Цветут лотосы… Вода сладкая-сладкая… Шесть лет прошло… Пора и мне присоединиться к Вегасу, моему храброму мальчику… Пьяное бормотание, прерываемое мучительными паузами, кажется вечным. Будто ничего не существует в этом мёртвом доме, кроме бреда отца, убитого горем. Похоронившего единственного сына. И теперь планомерно гробящего себя. Вегас медленно ступает по скрипучим ступеням. Кан не замечает ничего вокруг, продолжая нести бред. Глотая горькие слёзы. Сжимая осколок бутылки с такой силой, что она с глухим хлопком лопается, раня дрожащие ладони. Болезненно причитая: — Вегас… Мой мальчик… Прости, что не смог уберечь… Прости, что позволил родиться в этом Аду… Прости… что был ужасным отцом… Прости… Кан плачет. Роняет редкие слёзы. Прижимает руку к груди. Задыхается. Шаг. Ещё шаг. Пит за спиной Вегаса задерживает дыхание. Кан качается, едва стоя на ногах. Снова перегибается через перила. — Ушли… Время останавливается… Кан закрывает глаза, чувствуя лёгкость свободного падения. Ему не страшно. Ему спокойно. Он не боится. Ничего. Но… что это? Его хватают за руку, рывком оттаскивая от края бездны. Потеряв от неожиданности равновесие, мужчина падает на пол. Но оказывается в крепких объятиях. В нос бьёт… знакомый аромат. Родной… «Наверно…» — додумать Кан не успевает. — Отец, ты обещал отпустить меня, если вдруг я погибну. Обещал, что не будешь оплакивать… Кан резко распахивает глаза. Смотрит в мягкий полустёртый из памяти прищур родных глаз. Моргает, думая, что безумие бесповоротно завладело им. Но… желанный образ, преследующий его в страшных снах, не исчезает. Не растворяется в предрассветной дымке. Только лицо озаряется печальной улыбкой. Такой прекрасной… Такой драгоценной... — Сынок, не грусти! — бормочет отец, всё ещё не различая сон и явь. — Не буду, папа! — эхом откликается Вегас, крепче сжимая в объятиях. Вегас вернулся домой… Спустя шесть лет жизни в добровольном изгнании он вернулся, чтобы завершить начатую отцом неравную борьбу. За свободу. За мир, в котором есть место нормальности. Да, многое предстоит пережить. Война будет долгой и кровавой. Но Вегас не может отступить. Ради… отца. Ради… любимейших братьев. Ради… детей, чью жизнь бессовестно отняли в угоду своим грязным амбициям. Ради… Пита… *** Вегасу двадцать восемь… Всё хорошо. На некоторое время в Семьях наступает блаженная тишина. Дядя Корн никого не калечит. Лепит себе глиняные горшки, лишь изредка удостаивая отпрысков недовольным взглядом. Иногда кажется, что старичку надоела вся эта мафиозная суета, и он просто хочет уйти на покой. Но это опасное заблуждение. Такие люди, как Корн унесут в гроб свою власть и богатство. А заодно тех, кто хотя бы мельком взглянет в сторону его золотого горшка. Кинн усердно учится в университете, во всю мечтая о пёстрых фестивалях и бесчисленных церемониях вручения наград. Когда приезжает на каникулы, таскается хвостиком за Вегасом, взахлёб треща о своих окрыляющих успехах. Привозит кучу подарков и вкусностей и нависает над душой Пи’Пита обиженным гайвороном до тех пор, пока тот со смехом не соизволит открыть все пакеты и одарить юнца восхищёнными возгласами. Улыбкой счастливого Кинна можно осветить Вселенную… Кимхан всерьёз занимается музыкой. Пишет песни, сочиняет к ним мелодии. Чуть не душит в объятиях Ви, когда он дарит ему первую гитару. Кричит, заикается, слов подобрать не может, чтобы описать степень своей благодарности. — Ты — волшебник, Ви! — молвит мальчик, привычно подлезая под руку старшего. Ластится. Трётся носом о щёку, мурлыча от безмерного счастья. Ким восхитительно поёт. Потрясающе играет на гитаре. Обещает Кинни записать саундтрек к его первому полнометражному фильму. Клянется спеть на свадьбе любимого Ви… Светлое будущее кажется мальчугану таким близким… Танкхун… исчез. Никто не знает, где он. Хотя нет… Вегас знает… — Хочу отдохнуть… Поваляться на тёплом песочке. Покупаться в море. Поспать. Хочу хоть раз пожить ради себя. Что скажешь, Ви? Вегас улыбается. Ласково треплет Кхуна по волосам, игнорируя вялое ворчание. Смотрит с гордостью. — Это замечательное решение, малыш! Поезжай прямо сейчас! Я всё устрою! Ничего не бойся! Просто дыши. Наслаждайся жизнью! Будь счастливым! Танкхун устало усмехается. Разрешает бережным рукам обнять себя. Утыкается носом в плечо, тихо шепча: — Спасибо, Ви… Вегас и Пит переезжают в дом по соседству с домом Киттисаватов. Маленький Ангел всё чаще проводит время с Питом, пока Порш учится в школе. Пит счастлив возиться с ним, играть, кормить, тормошить. Кажется, Порчэ в полном восторге от него… Порой Вегас ревнует… А ещё они, не без помощи Фаделя, открывают пивной бар «Ночная эйфория». Сначала дела идут скудно, но постепенно заведение становится узнаваемым, и от посетителей день и ночь не видно отбоя. К слову, у Фаделя и Байсона всё отлично. Байсон вместе со своим любимым Кантом осваивает дивный новый мир. Они уже успели посмотреть Северное сияние. А сейчас колесят по США на машине, подражая Винчестерам. — Глядишь, и нечисть замочим! Отвечаю! — хихикает Бай. Фадель вместе со Стайлом трудится над процветанием своей Бургерной. Вполне успешно, ведь теперь он не один… Всё хорошо… Их будит громкий стук в дверь. Пит, бурча проклятия неизвестному нарушителю покоя, переворачивается на другой бок, накрываясь одеялом с головой. Вегас, тихонько смеясь, мягко целует любимого в макушку, кокетливо выглядывающую из-под одеяла, и встаёт, неспешно подходя к двери. Смотрит в глазок. Никого. Достав пистолет и приготовившись к возможной атаке, Вегас аккуратно приоткрывает дверь. До навострённого слуха доносится плаксивое хныканье. Вегас ошарашенно опускает взгляд. Борясь с охватившим душу смятением, поднимает с пола красивую корзину. Завороженно глядит на барахтающегося в ней малыша, чей беззубый рот раскрыт в голодном вопле. Замечает засунутую второпях открытку. Подносит к глазам и читает: *** Здравствуй, Вегас! Если ты читаешь эту записку, значит я уже далеко. Буду краткой. Этот прелестный ребёнок — твой родной младший брат по отцу. Зовут Макао. Позаботься о нём, хорошо? Удачи! Твоя тётушка Лили! *** Сторожевой пёс где-то в подсознании печально взвизгивает. — Пиздец... Вегас смотрит на Макао. Малыш затихает, с интересом разглядывая в ответ. Тянет ручонки к лицу мужчины, коротко хныкнув. Вегас медленно наклоняет голову, позволяя ладошкам коснуться его лица. Кончиками губ невесомо целует, приветствуя: — Добро пожаловать, мелкий! Теперь ты не будешь один...

«Я покажу тебе другой мир... Обещаю...»

Вегас правда надеется, что тётушка Лили больше не появится в их жизнях. Но он... жестоко ошибается...