Дохлый лев лучше живой собаки

Порчэю три… Вегас уверен, что этот прекрасный малыш, сидящий на руках Пита и играющий с отросшими прядями — человеческое воплощение его совести. Совесть — скромная, призрачная, искалеченная не по своей воле, но держащая в ежовых рукавицах каждый опрометчивый шаг вспыльчивого дядечки. Не дремлющая. Порчэ что-то лепечет по-своему. По интонации кажется, что он чем-то жутко расстроен. Маленькие руки активно двигаются. Ладошки тянутся то к Питу, обхватывая улыбающееся лицо поразительно чутким жестом, то к Вегасу, сжимая и разжимая кулачки в плаксивом прошении. Большие глазёнки на мокром месте. — Что такое, Ангелочек? Хочешь на ручки к Ви? Чэй снова издаёт жалобный звук. Пит медленно встаёт с кресла и подходит к Вегасу. Мягко похлопывает малыша по попке, успокаивая. С печальной любовью смотрит на объятые жаром щёчки, блестящие от слёз. И на закатные лучи, отражающиеся в мутных от боли глазах. — Ви? — осторожно спрашивает Пит. — Да, Пит. Время, когда Порчэ буквально разваливается на куски. В этот миг, полный выворачивающей каждый клочок тела боли и тошнотворного бессилия, мальчика спасают лишь шершавые от ран и мозолей, но бесконечно нежные руки Вегаса. Когда мужчина берёт его на руки, Порчэй сразу же… дышит ровнее. Всё также плачет, но находит в себе силы не издавать ненужных звуков. Только чуть расслабляется в крепких объятиях, прикрыв глаза. Пит молча уходит в ванную. Приносит огромную ванночку, наполненную тёплой водой. Наблюдает, как Вегас аккуратно раздевает малыша и сажает в жемчужную колыбельку, опускаясь на колени. Вегас не считает себя чутким. Боится, что его руки слишком грубые для хрупкого тела Порчэ. Но, каждый раз видя, как сгорбленные плечики расправляются под бережными касаниями пальцев, а согнутые ноги распрямляются вслед за ненавязчивой силой, ласково давящей, нежно совершенствующей малейший уродливый изгиб, мужчина чувствует себя немного увереннее. Охотнее массирует, разрабатывает. Порчэ опять что-то бормочет. Сонно моргает, пытаясь сфокусировать взгляд. Крошечная ладошка ищет прикосновений, любовно водя по воздуху. И тонет в руке Пита, нежно накрывшей её. — Засыпай, малыш! — шепчет он. — Спи спокойно. Порой Вегас ревнует. Но всегда не понимает, кого к кому. Ревнует Пита к Порчэ. Внутренний зверь считает, что Солнышко уделяет малышу чересчур много времени. Думает о том, что его любовь к Чэ чище и светлее, чем к нему. От этого больно и обидно. Хочется быть для Пита единственным, кому принадлежит его нежность. Но Вегас отгоняет эти глупые мысли, говоря себе: «Любовь разная…». Потому что прекрасно сознаёт, что в нём говорит недолюбленный мальчик, ревниво борющийся за крохи внимания. Правда в том, что бороться больше не нужно. Солнышко сияет для него. Ради него. Вопреки всему. В то же время Вегас ревнует Порчэя к Питу. Подмечая щенячий восторг в карамельных глазках всякий раз, когда Солнышко берёт Чэя на руки и укачивает, напевая тихим голосом колыбельную, или играючи вертит в воздухе ложечку перед тем, как зачерпнуть ею порцию кашки и отправить в завороженно приоткрытый ротик, приговаривая: «Ложечку за Львёнка!», мужчина чувствует непонятное сожаление. Никто не смотрел на него с таким зачарованным восхищением, с каким Порчэ смотрит на Пита. Словно Пит — неземное существо, прекраснее которого нет на всём белом свете. Но… потом Вегас с усмешкой вспоминает, что Пит и есть чудо, посланное невесть за какие заслуги в их Семью. И он разделяет восторг Порчэ. Полностью. Но в моменты, подобные тому, что происходит сейчас, ребяческая ревность становится беспочвенной. Потому что именно сейчас Вегас ощущает себя значимым человеком в жизни Порчэ. Малыш глядит на него сверкающими глазами, в которых теплится грустно-восторженная любовь. Она проскальзывает в каждом облегчённом выдохе. В каждом расслабленном движении. В каждом нежном невнятном лепете. — Ви, твоя нежность спасает мир! — мягко замечает Пит. Невесомо обнимает Вегаса, трепеща от прикосновения маленькой кучерявой головки Чэ к своей груди. Чувствует ласковое касание губ ко лбу, говорящее громче слов: — Твоя любовь делает меня лучше… *** — Ви! Ким всегда приходит без спроса. Просто вваливается в дом и начинает трепаться обо всём, попутно размахивая руками, сбивая всё, что плохо лежит. Двадцать лет, а в попе во всю детство свербит. — Кимхан! — недовольно рявкает Вегас, заставляя парня пристыженно притихнуть. — Не мог бы ты быть чуточку поспокойнее, МиМи? — мягче добавляет он. Ким вздыхает. Он так хотел поделиться с Ви радостной новостью. Ему до слёз обидно, что его так грубо оборвали. Но… взгляд Кима цепляется за какое-то движение. Из соседней комнаты слышен тихий голос Пита. Слова невозможно разобрать, но в каждом звуке ощущается… отчаяние. Не имеющее края. Мужчина держит кого-то за руки. Тонкое тело согнуто, но Пит аккуратно притягивает его к себе, вынуждая выпрямиться, чтобы иметь возможность положить голову на плечо. Ким не видит лица, но всем существом чувствует… безучастность. Будто в руках Пита — деревянная кукла. Не живая. Но почему-то… кому-то нужная… — Кто он? — шепчет он. — Малыш, нуждающийся в Солнышке! — эхом отвечает Ви. — Сейчас его нельзя тревожить. Он спит, чтобы когда-нибудь снова вернуться к нам. — Но…, — Ким недопонимает. Смысл сказанных слов ускользает от него. Пылкое сознание не хочет углубляться в странную безнадёжность, пронизывающую движения Пита. — Когда-нибудь ты поймёшь…, — улыбается Вегас, бесшумно закрывая дверь. — Итак, МиМи, что ты хотел мне сказать? Ким молчит, пристально смотря в белую пустоту досок. Прислушивается. Слышит за дверью стон, вздрагивая от прозвучавшей в нём боли. — Ви! — парень шумно сглатывает. — Кажется, я знаю, чем хочу заниматься... Вегас думает, что Порчэ — Судьба, принявшая человеческий облик. Он своим существованием ставит на путь истинный каждого члена их Семьи. Так, сам того не зная, Ангел слепил себе… волшебный посох, что отныне будет держать его на всём долгом и трудном пути к совершенству… *** Порчэю двадцать… Тусклый взгляд, в котором нет ни чувств, ни желаний. Только вязкая пустота. Парень снова сидит у окна, глядя в никуда. Невидящие глаза лишь изредка одаривают удивлённым взором Порша, по-прежнему суетящегося вокруг него. Как тогда, десять лет назад. Уголки губ незаметно приподнимаются, когда туманное сознание замечает сидящего рядом Пита, методично массирующего сведённые спазмом мышцы ног. Но… ни одной эмоции не появляется на лице, когда перед ним мелькает… Ким. Пустой взгляд вновь устремляется вдаль. Не желая видеть. — Он спит. Просто нужно подождать… МиМи повторяет слова, когда-то сказанные Ви, словно молитву. Только теперь он понимает их ужасный смысл. И страшно боится, что в третий раз Порчэ… не захочет покидать убежище. Останется в безопасном пузырьке, скрывающем от мира. Навсегда. Кимхан не отчаивается. Не сдаётся. Поднимает Порчэя на ноги, заставляя обнять безвольными руками его шею. Вынуждает перебирать ногами, болезненно радуясь раздражённому бурчанию. Всё время находится в поле зрения Ангела, остервенело не позволяя забыть своё лицо. Не давая закрыться от своего голоса, постоянно что-то напевая. Водит его по их любимым местам, дабы воспоминания не теряли краски, а наоборот становились ярче. Не обращает внимания на безжизненно скучающий взгляд, продолжая сиять, назойливо ослепляя покрытые серой пеленой глаза. Иногда уточняет у Порша: — В прошлый раз это состояние длилось год? — Да, — кивает старший Киттисават. А порой спрашивает Ви: — Возможно ли жить, когда знаешь, что человека больше нет с тобой? Хотя он… рядом… Вегас тяжело вздыхает. Он сам видел… Сам пытался помочь Поршу вытащить Чэ из тёплого забытья. Десять лет назад… вышло. Сейчас… другой случай. — Возможно. Но жить не хочется, — Вегас старается быть честным. Понимает, что причиняет боль, но знает: МиМи нужна правда. Очередной тоскливый вечер. Ким сидит рядом с Порчэ, опять бездумно глядящим в окно. В руках держит гитару. Пальцы лениво перебирают струны, наигрывая… гнетущий мотив. Вегас ёжится от звучащей в нём испепеляющей ярости. А от слов, слетающих с искривлённых бессилием уст, кровь леденеет в жилах.

Вся кровь, что из тебя вытекла,

И всю боль я тоже почувствовал

Пора сказать, кто тот «удачливый дурак, к кому я вскоре наведаюсь?»…

Скажи мне имя того, кого винить

Я замучаю его, как он мучил тебя

Скажи мне как, я заставлю платить

Научу его, что такое настоящая боль

Пускай бежит, пусть убегает…

Этот горький и сладкий вкус

Я прослежу, тебе понравится…

Вегас не дышит. С замиранием сердца следит, как Ангел медленно поворачивает голову, теперь смотря на Кимхана в упор. В глазах светится робкий интерес. Время… замерзает в мгновении. Они смотрят друг другу в глаза. Порчэй… откликнулся на зов омраченной беспросветным горем души. И бесстрашно тянется к зверю, резвящемуся в тёмных глазах. — Продолжай…, — приказывает Чэ лёгким прикосновением к дрогнувшей руке.

Это не Рай, не Ад,

Не сам Дьявол,

Пусть бежит, бежит, ему лучше бежать…

Ким поёт. Порчэ слушает. Их лбы нежно соприкасаются. Они… застывают в бесконечности. Никто из них не знает, будет ли завтра лучше этого холодного момента горького счастья? Сейчас важно одно:

Свет потерянных душ… вернулся…