Дохлый лев лучше живой собаки

— Эй, Ви, когда свадьба? ‎Хитрый голосок МиМи разносится по комнате звонким эхом. Глаза юнца сверкают кокетливым любопытством. Губы изогнуты невинной улыбкой с проглядывающей в ней ноткой озорства. Руки, сжимающие гитару, подрагивают от волнения, отчего задетые струны звенят нежными колокольчиками. ‎Ответом ему служит застенчивая тишина. — Эм..., — Пит растерянно оглядывается на Вегаса, прячась от пристального взора Кинна. — Что за вопрос, а? — нервно парирует он, хихикнув. ‎ Кинн насмешливо фыркает: ‎— Ясно, как божий день, что вы с Ви — женатики! Видели бы вы себя со стороны! Эти нежно-пожирающие взгляды! Эти улыбки, в которых таится весь мир. Это трепетные касания! Вздохи! Если вы думаете, что успешно скрываетесь, то спешу вас огорчить — о вашей любви знают все! — парень громко смеётся, похлопывая ошарашенного мужчину по плечу. — Так что? ‎Вегас шокирован. Он знал, что когда-то придётся раскрыть все карты, но не ожидал, что мелкие прочухают об их планах так скоро. Тем не менее, быстро совладав с собой, Ви отвечает с кривой усмешкой: — Ну, раз уж вы в курсе... На самом деле, сейчас не время думать о подобных пустяках. Опасно потакать прихотям. Но, когда-нибудь, ты обязательно споешь на нашей свадьбе, МиМи! — Вегас ласково треплет надувшегося Кимхана по щеке. ‎— МиМи! Готовься! Свадьба будет через две недели! — внезапно огорошивает всех вошедший в комнату Кхун. — Организационные вопросы — моя забота! Охрана — тоже! Не волнуйся, Ви, Корн ничего не узнает! Вас никто не осмелится потревожить. Клянусь своей тухлой тушкой! — обрывает он любые попытки возразить, не давая и рта открыть. — Кинн, на тебе пригласительные! Ким, сам знаешь! Пит, держи своего Льва в узде, чтоб под ногами не мешался! Вегас, сиди на жопе ровно и дыши в две дырки! Всё понятно?! ‎Наступившее после этой пламенной тирады безмолвие затягивается. Все глядят на Танкхуна с широко открытыми глазами, разинув от изумления рты. Никто не двигается с места. Словно боясь развеять прекрасную иллюзию свободы... ‎— А ты не охуел, малыш? — нарушает напряжённое молчание Вегас, ухмыльнувшись. — Раскомандовался тут, гляньте! — Но ты всё равно сделаешь так, как я скажу, Ви! Потому что не оставишь меня без возможности сделать тебя чуточку счастливее! ‎Танкхун... улыбается... Широко. Чувственно. Со слезами на побледневших щеках. С кроткой надеждой, прячущейся во тьме больных глаз. ‎Вегасу остаётся лишь кивнуть. Он... доверяет своему малышу. И дарит ему шанс сделать хотя бы один его день... счастливым. *** Пит места себе не находит. Судорожно сжимает телефон в потной от волнения ладони, вслушиваясь в длинные гудки. То и дело бросает встревоженный взгляд на часы, бескомпромиссно показывающие полдень. Лихорадочно перебирает в голове причины столь долгого отсутствия ответа на четвёртый вызов подряд, с каждой секундой леденея от проносящихся перед глазами ужасных картин.

«Мамочка, ответь! Прошу тебя! Заклинаю! Пожалуйста… Пожалуйста… Пожалуйста…»

Пит собирается сказать Вегасу, что едет к маме. Плевать, что Ви запретил ему звонить ради их безопасности. Мужчина не может уехать без предупреждения. Накануне свадьбы это будет выглядеть… как трусливый побег… — Алло? Солнышко! — голос мамы немного хриплый. — Прости, милый! Я задремала и пропустила… Пит не слышит. Сердце так громко стучит в груди, что заглушает все звуки. От облегчения кружится голова. Дрожат мелкой дрожью руки. Ладони становятся нестерпимо горячими, обжигая лоб. В голове — лишь одна мысль:

«Всё в порядке…»

— Мама…, — голос Пита тихий, но в нём слышен надрыв. Будто каждое слово выговаривается с неимоверным усилием. Кажется, мужчина вообще забывает, как дышать. — Что с тобой, Пит? Почему твой голос такой… напуганный? Что ты там успел себе навыдумывать?! — от матери ничего не скроешь. Она чувствует своё дитя даже на другом конце земного шара… Пит медленно выдыхает. Сердце, минуту назад колотящееся, как бешеное, сейчас бьётся едва ощутимо, успокоившись. На губах мужчины сияет нежная улыбка. — Ничего, мамуль! — наконец, отвечает он. — Теперь всё замечательно! Прости, что разбудил и заставил волноваться. — Не извиняйся, Солнышко! Я понимаю, почему ты так волнуешься… Пит обречённо вздыхает. По жуткой прихоти Судьбы, женщина знает все тёмные тайны прошлого. Прекрасно осведомлена, кто его возлюбленный. Но… всегда остаётся на стороне сына, несмотря ни на что. — Ты ведь… хотел мне что-то сказать? — спрашивает она спустя минуту. Её голос звучит успокаивающе мягко. — Да, мам… Невозможно быть к этому готовым. Сколько Пит не репетировал свою речь, в нужный момент все слова испаряются из головы, оставляя звенящую пустоту. Не так-то просто признаться маме, что решил связать свою жизнь с любимым человеком навечно. Да, Пит свято верит, что они с его потрясающим Ви пройдут сквозь года рука об руку. Потому что каждый из них знает, в каком мире они живут. И готовы работать над собой и их отношениями, чтобы изменить будущее к лучшему. — Пит? — голос женщины наполнен тревогой. — Что-то случилось с Ви? Вы поссорились? Вегас пропал? Что?! — последнее она буквально выкрикивает. — Мам, успокойся! — Пит невольно смеётся. — У нас с Вегасом всё хорошо! Правда! Просто великолепно! — он слышит, как мама тихо выдыхает. — Но… у нас и правда кое-что случилось! Вернее, случится… — И что же? — в голосе появляются задорные нотки. Скрипит дверь. Пит чувствует, как его бережно обнимают со спины. Ощущает горячее дыхание на шее. И нежный поцелуй, растворившийся на коже лёгким флёром лепестков диких ромашек. — Мы…, — Пит поворачивает голову, вопросительно глядя в ласковую темень родных глаз. Ловит кривоватую усмешку и еле заметный кивок. И выпаливает, краснея под беззвучный смешок. — Мы с Вегасом решили пожениться! На бесконечно долгое мгновение воцаряется волнительное молчание. Пит жмурится. То ли от страха, то ли от стеснения. Так как видит, как в глазах напротив пробегает тень сомнения. Думает, что вообще зря они это всё затеяли. — Это приглашение на свадьбу, Ви? — слышится суровый возглас. Пит в очередной раз поражается, как ей удаётся знать, когда Вегас рядом с ним. — Да, мама! — подаёт голос Вегас. Ни тени сомнения. Только некоторая робость… — Ну наконец-то! А то уж я думала, что в этой жизни мне не придётся поплясать на свадьбе моего Солнышка! — мама счастливо хихикает в трубку, заставляя оторопевших мужчин подхватить её смех. — Только добираться мне будет сложновато. — Ни о чём не беспокойтесь, мама. Я лично привезу Вас! — успокаивает женщину Вегас. — И самое красивое платье подберём! Всё… Пит слушает. Плотнее укутывается в сжавшие его объятия. И тихонько всхлипывает, не пытаясь остановить рвущийся наружу поток слёз. Пит плачет от счастья. От осознания, что все ошибки, все в корне неверные выборы, в конечном итоге вывели его на единственный правильный путь. Рядом с тем, кого он, Пит, любит больше жизни. И кто любит его в ответ… сильнее. Гораздо сильнее, чем можно себе вообразить… *** Бургерная Фаделя превратилась… в Райский уголок… Когда Фадель узнал, что заглянувший к ним на огонёк Кхун’Танкхун ищет укромное местечко для проведения важного мероприятия, он вкрадчиво спросил: — А что за мероприятие, если не секрет? — Байсон, усердно протиравший стол, прислушался. — Не могу пока вам сказать, — удручённо вздохнул Кхун, звеня кубиками льда в стакане. — Но скажу, что оно очень важное для вашего Наставника. — Кхун’Вегаса?! — хором воскликнули братья. — А почему он сам не обратился к нам за помощью? — Потому что он не должен знать! Организовываю всё я! — невозмутимо объясняет Танкхун, пряча в уголках губ победную усмешку. — Моя забегаловка не подходит? — осторожно уточняет Фадель. Он взволнован. — Как раз-таки очень подходит! — загадочно кивает Кхун. — Так что? Позволишь воспользоваться? — Конечно! — Фадель не раздумывает. Он рад, что особенное для него место станет чем-то большим, чем просто рядовой столовкой. И вот сейчас алые тона утопают в море зелени. На каждом углу стоят горшки причудливых форм и размеров с растущими в них молодыми деревцами. Вместо холодного пола — мягкие зелёные ковры, сделанные из живых трав и усыпанные маленькими разноцветными цветами, тонкий аромат которых разносится по всей округе. Голубые столики с прозрачными и лёгкими, как облачко, скатертями, стоят у окон подобно клочкам лазурного неба в лесном буйстве. Их немного, и они не портят ощущение чистой природы. С потолка свисают цветочные гирлянды, вобравшие в себя всю симфонию прекрасных запахов. Мягкие стулья нежно-кремового цвета, кажется, парят в воздухе. Увитая белыми и алыми розами и яблоневыми ветками, ломящимися под тяжестью крошечных красных и золотых яблочек, арка сливается с изумрудным безумием и в то же время выделяется неземным садом, спрятавшимся в лесной чаще. А от неё и до самого входа тянется выложенная блестящими камушками тропинка. Яркие, переливающиеся всеми цветами радуги, камни создают оптическую иллюзию плещущейся речушки… «Да… Кхун’Танкхун вообще человек?» — единственное, что приходит в голову, когда Фадель видит это чарующее великолепие… *** — Ради Будды, стой смирно, кирпичная морда! — рявкает Бай, ловкими движениями завязывая галстук на шее брата. — Так трепыхаешься, будто это ты выходишь замуж за Кхун’Вегаса! — с ехидной ухмылкой замечает он, стряхивая с серебристого костюма невидимые пылинки. — Готов! Пошёл! — Я волнуюсь! — бормочет Фадель. — Потому что Кхун’Вегас мне дорог. Я боюсь, что враги испортят важный для него день! А я не смогу это предотвратить… — Сможешь! — перебивает его Байсон, крепко сжав напряжённые плечи. — Не забывай, ты не один. Кхун’Танкхун предпринял все возможные меры безопасности! Попасть к нам будет проблематично. Но если вдруг что-то пойдёт не так, мы с тобой вместе защитим Семью! Ценой своей жизни. Никто не осмелится причинить вред тем, кто нам дорог. Понял? Фадель слабо улыбается. Легонько хлопает младшего по плечу, успокаивая. — Понял, Бай, понял! — тихо молвит он. — Ну… нам пора выходить… *** Кхун’Мэй стоит перед зеркалом, придирчиво рассматривая себя. Она думает, что… смущается той красавицы, что глядит на неё в отражении. Не может поверить… Струящееся платье в пол цвета нежности утренней зари. Тонкое, словно крылья бабочки. Лёгкое, как счастливый выдох. Обхватывает изящную талию женщины невесомо, делая её ещё более хрупкой. Узорчатые длинные рукава добавляют образу удивительную скромность. Маленькие атласные лодочки на ногах такие нежные и лёгкие, что Кхун’Мэй ощущает себя босой и вот-вот способной взлететь. Смоляные пряди свободно рассыпаются по плечам, облитые лунным серебром проскальзывающей в них благородной седины. На лице — ни грамма косметики. Только губы тронуты увлажняющим блеском. Наряд выбирал Вегас. Кхун’Мэй отнекивалась как могла. Но была не в силах противиться чарам спокойного голоса, уверенно говорящего: — Это платье ждало именно Вас, мама! Вы будете ослепительны в нём! Вот увидите! — Да куда ж мне в розовое, сынок? Я же уже старая для таких цветов! — пыталась воззвать она к уму разуму. Но Вег оставался непреклонным. — Доверьтесь мне, мама! Пожалуйста…, — умоляюще-обворожительно улыбнулся он, почтительно поцеловав её руку, и женщина… пропала… В дверь стучат, вырывая Кхун’Мэй из воспоминаний. — Войдите! В комнату входит, галантно кланяясь, мужчина в строгом костюме. Короткий ёжик чёрных волос упрямо топорщится, придавая ему немного диковатый вид. Живые глаза сверкают, пряча во взгляде озорство и смущение. Сухие губы растянуты заискивающей усмешкой. — Кхун’Мэй…, — мужчина снова отдаёт поклон. — Мой сын попросил меня узнать, готовы ли Вы к выходу? Ах, да, совсем забыл представиться! Меня зовут… — Кхун’Кан! — мягко обрывает сбивчивый поток слов Кхун’Мэй, медленно подходя к нему и протягивая руку. — Очень рада познакомиться с Вами. Ваш сынок — просто Чудо! — Кан несильно сжимает в своей грубой ладони тонкую руку. Восхищённо смотрит на стоящую перед ним женщину, утопая в сияющих внутренним светом глазах. — Вы… поразительная женщина! Как и Ваш сын! — тихонько бормочет он, слыша в ответ смех, звенящий нежными колокольчиками. Кажется… Кану конец… А он и рад… *** Пит делает глубокий вздох. Ещё один. Ещё. Руки трясутся. Сердце скачет, как оголтелое, норовя выскочить из груди и убежать без оглядки. Перед глазами — серая пелена, плотная, непроглядная. «Успокойся!» — приказывает он себе. — «Не хватало ещё в обморок грохнуться…» Пит всё проверил. Обсудил с Танкхуном всё, что касается безопасности. Но тревога всё равно теребит душу. Ожидать пиздеца каждую секунду — дурная, но необходимая для выживания привычка. Увы. — Солнышко…, — мужчина стряхивает с себя туман переживаний и с улыбкой поворачивается к подошедшей к нему женщине, распахивая для неё тёплые объятия. — Мама, ты такая красивая! — восторженно шепчет Пит, внимательно разглядывая каждую мельчайшую деталь. — Мой сын красивее! — парирует мама, размыкая их объятия и глядя изучающим взглядом в ответ. — Моё алое Солнышко! Наряд Пита прост и лаконичен. Пиджак сочного алого цвета, надетый на голое тело. И брюки ему в тон, элегантно подчёркивающие завораживающую стройность ног. Босые ступни отливают карамельным жемчугом, рисуя в глазах других иллюзию крохотных хрустальных туфелек. На шее — серебряная цепочка с крошечным рубином, угнездившимся в ямочке между крыльев ключиц. Невинная нежность и порочная страсть сплелись воедино, наделяя образ чарующей красотой. — Ты готов? — серьёзно спрашивает мама, сжимая в своих руках похолодевшую ладонь сына. — Ви ждёт тебя… Пит улыбается. Аккуратно берёт маму под руку, заставляя прижаться к его сильному плечу. — Готов! — молвит он с придыханием. И эхом отдаётся в сердце ответ: — Я так горжусь тобой, моё Солнышко… Мама уходит на своё место в волшебном саду, мягко постукивая тростью по траве. А Пит остаётся ждать… момента истины… — Пит! — рядом с ним встаёт запыхавшийся Фадель, нервно одёргивающий пиджак. — Позвольте? — он кланяется, смешно разводя руками, и подаёт Питу руку. — Пожалуйста! — мужчина не удивляется, что Фаделю выпала честь вести его к алтарю. В конце концов, он — важный человек в жизни Вегаса. А значит — неотъёмная часть Пита. Начинает играть прекрасная мелодия, и они медленно идут, мягко ступая по прохладным камням. Ногам Пита не больно. Он счастлив чувствовать отрезвляющую шершавость. Ему кажется, что его держат… чуткие ладони Ви, бережно притягивающие всё ближе… к неизбежному…

Кто в мыслях твоих сейчас — очень хочу узнать.

Могу ли это быть я, ведь тоже скучаю безумно.

Если минутка есть, то поделиться позволь,

Насколько это прекрасно, что рядом со мной ты…

Голос Кима звучит чувственно. Дрожь волнения пронизывает каждый слог, но песня от этого становится какой-то невыносимо очаровательной. Она проникает в душу робкими лучиками только взошедшего Солнца, предвещающего новый дивный день. Пит смотрит… вперёд. Жадно. Неотрывно. С замиранием сердца встречает ласковую улыбку, отныне принадлежащую лишь ему. Прослеживает трепетную линию обнажённой кожи, чья белизна сливается с белоснежными одеждами, и кажется, что стоящее рядом с Кхуном создание бесстыдно нагое и кристально невинное. Пит вновь околдован… Пит не может поверить, что всё происходящее с ним — реально….

Слушай внимательно: Во весь голос проговорю.

Ты для меня номер один, никто другой.

Ты — моё всё, мир вокруг тебя и мой тоже.

Слушай внимательно: Во весь голос проговорю.

Невероятное чувство — быть с тобою вместе.

Того мне достаточно, о большем и не прошу.

Просто чтобы в моей жизни был ты…

Фадель подводит Пита к Вегасу. Шепчет на ухо, запинаясь: — Береги Кхун’Вегаса, ладно? И с щемящей бережностью вкладывает его руку в раскрытую в приглашении ладонь, мягко переплетая их пальцы. Крепко обнимает Наставника, пряча предательские слёзы на белой ткани под любящий смешок. Чувствует короткий, но полный ласки поцелуй в макушку. И отходит, не поднимая взора, к сидящему в первом ряду Стайлу, рукавом утирая остатки слёз. — Мой Хмуроволк такой трогательный! — воркует парень, вызывая у Фаделя кривую усмешку. — Не привыкай, Болтун! — бурчит он, нагоняя на себя больше мути. Но для всех родных Фадель — сладкая булочка с корицей. За спиной Вегаса всхлипывает Кан. За спиной Пита Мэй лёгкими движениями вытирает слезинки с порозовевших щёк. Оба родителя плачут от счастья и радости. Оба безумно гордятся своими детьми… Танкхун прочищает горло: — Приветствую Вас, господа и прекрасная дама! Добро пожаловать на торжественную церемонию соединения двух любящих друг друга сердец в этом чудесном Райском саду. Мне всегда казалось, что ваша встреча была подстроена Небесами. Вы — две половины одной души. Светлой. Сильной. Способной осветить весь мир и рассеять кромешный Хаос. И для меня нет большей радости быть удостоенным чести скрепить Ваш неразрывный союз узами брака. Итак, Вегас Корнвит Тирпанякун, согласен ли ты взять Пита Понгсакорна Саегнтама в законные мужья? — Да! — Вегас не медлит. Отвечает быстро, аж дышать забывает. Будто этот волшебный миг… исчезнет… Обратится в белый дым… — А ты… — Согласен! — Пита тоже не покидает ощущение, что если они секунду помедлят, мир… рухнет, погребая под собой все их мечты. Танкхун кривит губы в доброй насмешке. Молча подносит кольца. Пристально следит, как безупречные ободки занимают свои законные места. И произносит срывающимся на взволнованный шепот голосом: — Объявляю Вас мужем и мужем! Любите друг друга и будьте счастливы! Целуйтесь! Снова звучит песня. Только теперь её поёт… Байсон. Голос его глубокий, бархатистый. Слова слетают с уст уверенно, слаженно. Никакой дрожи, лишь брутальная сила и красота…

Это действительно здорово, что ты со мной.

Не исчезай, хорошо? Каждый день нашей встреч жду.

Иногда чувствую обиду, ведь важен ты для меня.

Не так уж сложно: просто время мне удели.

Если начну хмуриться я, примириться спеши.

Если соберусь уйти, без промедления задержи.

Просто скажи, что любишь меня, об ином и не прошу.

Вегас целует несдержанно, страстно сминая родные губы. Не в силах насытиться нежными прикосновениями. Словно умирая от жажды, ухватывает каждый дрожащий беззвучный стон,. Касается приоткрытых уст то трепетно нежно, невесомо порхая, то яростно впивается в них, голодно, неистово, оттягивая зубами пульсирующую мякоть. Но делает это аккуратно, не причиняя боли, а вплетая в всепоглощающую нежность нотку остроты. Пит задыхается. Но не отпускает Вегаса. Отвечает пылко, жарко вылизывая. Любовно ласкает каждую трещинку на идеальных губах. Тихонько постанывает, забирая загнанные выдохи. Растворяется в этом необъяснимом, но всеобъемлющем чувстве, когда сердца бьются в унисон. Когда души сливаются в танце, становясь единым целым. Когда мира… не существует.

Есть только их любовь.

И она… простирается в вечность…

Гремят аплодисменты. Райский сад наполняется радостными криками. Их обнимают нежные руки мамы. Их прижимают к груди сильные руки папы. Им шепчет поздравления счастливый Кинн. — Ви, я так счастлив! Так счастлив, что теперь ты никогда не будешь один! Ты любим… Боже, спасибо… — Ну всё, Родной! Кончай реветь! — строго шикает на парня Вегас, а сам слёзы вытирает и тихо смеётся. Кимхан повисает на Ви обезьянкой. Вцепился и не думает выпускать из своих лапищ. — Решил придушить? — щурится Вегас, похлопывая юнца по спине. — Благословляю! — с каменной миной говорит Ким и убегает, оставив взрослых ошарашенно смотреть ему вслед. — Подростки! — по-доброму усмехается Пит. Фадель и Байсон подходят последними. Им не нужно ничего говорить. Они знают, что Кхун’Вегас поймёт без слов. А поэтому оба брата застенчиво подлезают под руку Ви, ластясь и крепко обнимая. Плевать, что они — матерые мужики. Рядом с Наставником они всё те же несчастные дети, когда-то нашедшие в нём причину… никогда… не… сдаваться. Песни, танцы, разговоры по душам, объятия родных и близких, хороший алкоголь и… бесценное осознание… что завтрашний день будет только лучше

Ведь Семья — это крепость, которую никому не под силу разрушить.

*** Вегасу двадцать девять… Он сидит за столом в окружении дорогих его сердцу людей. На руках спит Макао, посасывающий свой большой пальчик во сне. Рядом сидит… его муж. Его яркое Солнышко. Его чудесный Пит. Он прислонился к его плечу, о чём-то оживлённо рассказывая. Кинн и Ким дремлют под боком. Перебрали чуток безалкогольным винишком. Бывает. Мэй и Кан увлечённо болтают. Вегас думает, что из них получилась бы хорошая пара… Байсон корчит недовольные рожи Канту, а тот, в отместку, щекочет беднягу до икоты. А Фадель и Стайл… поют. Их пьяный хор нестройный, но в этом есть своя прелесть… Танкхун исчез… Ушёл после конца церемонии и больше не вернулся. Но Вегас знает: Малыш рядом. Охраняет покой Семьи. Делает всё возможное и невозможное, чтобы этот день запомнился всем… навсегда… Вегас… счастлив. Искренне… Безмерно… До дрожащего неверия и принятия совершенно новой реальности…

Возможно, выгляжу безразличным и непоколебимым,

Словно набегающая на берег волна.

Но с каждым новым днём не остаётся

Больше никаких вопросов, кроме одного:

Как же мне вести себя при встрече с тобой —

Нарушителем моего спокойствия?

Ты словно звезда, бросающая свет с небосвода

На волну столь заурядную как я.

И как мне теперь поступить с моим глупым сердцем,

Которое так давно уже волнительно бьётся?

Звезда, что сверкает в вышине, прошу, подскажи,

Как мне дальше быть с самим собой, кто безответно в тебя влюблён?

Голова не соображает, говорить не решаюсь.

Может сам поведаешь мне о своих желаниях?

Как проведём мы этот вечер? Прошепчи…

*** В доме тихо. Ласково горит ночник в детской комнате. Кружатся в счастливом хороводе диковинные зверушки. Танцуют в небе звёздочки. Месяц вальсирует с каждой, убегая всё дальше за горизонт. Тысяча крохотных солнышек бликами рассыпаются по миниатюрной Вселенной, сияя и нашёптывая сказки о бесчисленных мирах, в которых добро всегда побеждает зло. Макао завороженно смотрит вверх. Разыгравшееся перед ним световое представление забавляет его. Он тянет крошечные ладошки ввысь, желая пощупать то яркое нечто, пляшущее так близко. Но ловит лишь воздух, негодующе хныкая. — Тише, мелкий, тише… Я здесь! — малыш замолкает. Свет скрывается за мягкой тенью склонившего над ним… существа. Что-то мягкое, тёплое обхватывает его, и вот уже Макао… ближе к желаемому. Кажется, вот же прекрасное непонятное. Хватай. Но… крохотные пальчики обжигаются обо что-то твёрдое, шершавое. Малыш издаёт булькающий звук, снова смотря в вышину. — Чем недоволен мой братишка? — звучит мягко над его головой. — Пора спать… Макао противится. Не хочет закрывать глаза. Хочет ещё поглазеть на танец звёзд и солнц в отражении ласковой темноты глаз смотрящего на него… Ангела. Но глазки слипаются под чарами голоса, поющего колыбельную. Тепло растекается в груди, убаюкивая. И навеивая цветные сны…

Всё, что было много лет назад,

Сны цветные бережно хранят.

И порой тех снов волшебный хоровод

Взрослых в детство за руку ведёт.

Детских снов чудесная страна

Людям всем до старости нужна.

Только жаль, что нам, когда взрослеем мы,

Редко снятся те цветные сны.

Сны, где сказка живёт среди чудес.

Сны, где можно достать

Звезду с небес, с небес.

Счастлив тот, счастлив тот,

В ком детство есть.

Детство наше давно прошло,

Прошлой жизни букварь прочло,

Лето, осень, зима — и нет весны…

Но хранят той весны тепло,

Но хранят той весны тепло

Наши детские сны…

— Заснул? — Вегас улыбается, оглядываясь через плечо на прислонившегося к дверному косяку Пита. Аккуратно опускает сопящего малыша в кроватку, укрывая одеялом. Приглушает ночник и на цыпочках выходит из комнаты, осторожно прикрыв за собой дверь. — Да…, — шепчет он. — Теперь я весь твой, муж… В спальне — темень, освещенная полной луной, чьи холодные лучи рассеивают беснующиеся тени страхов и сомнений, по-прежнему живущих в любящих душах. Двое медленно идут под тусклым сиянием, ласково соприкоснувшись лбами. Они не танцуют, но каждое их плавное движение ощущается элементом колдовского танца, известного лишь им. Тишина нарушается дыханием, боязливым, дрожащим, словно один незаметный выдох может унести сладкий мираж. Пальцы Вегаса бережно подцепляют пуговицы на красном пиджаке Пита, неторопливо расстёгивая одну за другой. Чувствует, как его белое одеяние соскальзывает с плеч, обнажая, раскрывая перед мужем… Замирает, слыша, как шуршит сброшенная на пол одежда Пита. Не смеет дышать. Розовеет щеками, подавляя желание прикрыться. В серебристом свете видны все его изъяны. Год от года шрамов на теле становится больше. Кривые, иногда со швом из грубых ниток, они выделяются уродливыми линиями на белоснежной коже. Клеймя воспоминаниями об ошибках. О взлётах и разрушительных падениях. О сожалениях и безрезультатных попытках… всё исправить. Пит смотрит. Скользит пристальным взглядом по каждой шероховатости, успокаивающе улыбаясь всколыхнувшемуся страху и отвращению в любимых глазах. Подходит вплотную, жадно прижимаясь к Вегасу. Касается дрожащих губ нежным, почти целомудренным поцелуем, медленно обводя языком искривлённым ужасом контур. Снова глядит прямо в глаза, умоляя довериться трепетному шёпоту: — Твои шрамы — твоя главная красота, Ви. Ведь они показывают, как же прекрасна твоя душа. Тебе не нужно скрывать их от меня. Ни сейчас. Никогда. Потому что я люблю тебя до самого крошечного шрама, мой Львёнок… Губы Пита порхают, покрывая невесомыми поцелуями шею. Нежно касаются острых ключиц, с любовью очерчивая выпирающие косточки. С щемящим трепетом дотрагиваются до выпуклого шрама на правом плече, бережно лаская, запоминая мельчайшие изгибы, запечатлевая в памяти, как нечто сокровенное. Покрывает мягкими поцелуями грудь, не оставляя без внимания ни одной очаровательной неровности. Задорно играет языком с напряжёнными горошинками, выливая и голодно посасывая, наслаждаясь хриплыми стонами. Слабо толкает Вегаса к кровати, заставляя вальяжно раскинуться перед ним на чёрных простынях божественным изваянием, порочным и в то же время невинным в своей эфемерной красоте. Неспешно забирается к нему на колени и… застывает. — Солнышко…, — голос Вегаса тихий, на грани обострившихся чувств. Он смотрит на Пита так, будто он — единственное стремительное мгновение. Боится моргнуть, потерять из виду, больше никогда не увидеть… Но Пит видит своего Львёнка насквозь. Нежно обнимает ладонями побледневшее лицо, притягивая к себе для такого необходимого обоим поцелуя. Руками гладит сильные плечи, пальцами пересчитывает косточки позвонков, вызывая дрожь. — Хочу прокатиться на тебе. Позволишь? — хитро щурится Пит, встречая короткий смешок. — Всё, что хочешь, Солнышко! Я в полном твоём распоряжении… Это безоговорочное доверие… пьянит. Пит знает, что безраздельно владеет телом и душой Вегаса. В его силах сделать любимого самым сильным человеком. Но также он может одним словом уничтожить Вегаса. Потому что знает каждую слабость. Ощущает на себе весь непосильный груз ответственности, который мужественно несёт на своих плечах Ви. Пит клянётся себе, что никогда не воспользуется дарованной Вегасом властью над ним. Он будет его опорой. Человеком, который всегда будет слушать и слышать.

Помогать…

Защищать…

И любить… вопреки всему…

Пит тянется к тумбочке. Нашаривает искомый тюбик. Смотрит прямо в ошеломлённо распахнутые глаза Вегаса, пока медленно растирает пальцами капли вишнёвого лубриканта. Опирается на грудь, вынуждая того утонуть в огромных подушках. Заводит руку за спину, потирая подушками слегка расширенный вход. Проникает сразу двумя пальцами, сразу начиная растягивать себе. Торопливо. Подрагивая от нетерпения. Ловит губами страстный поцелуй Ви, томно постанывая от удовольствия. Выгибается навстречу большим ладоням, лихорадочно ласкающим каждый дюйм пылающего в сладкой муке тела. Стонет всё громче и громче, двигая пальцами активнее. Ему не терпится… Им не терпится… Пит приподнимается, теперь крепко держась за плечи Вегаса. Чувствует, как он оглаживает пальцами разработанную дырочку, чтобы самому убедиться, что она примет его безболезненно. Молча заботясь о нём, даже когда собственное возбуждение причиняет боль.

«Будда, откуда ты такой… нереальный, мой Львёнок?»

— Солнышко…, — шершавые подушечки пальцев нежно смахивают капельки слёз с покрытых румянцем щёк. — Это я от счастья…, — лепечет Пит, даря мужу успокаивающий поцелуй. Сжимает ладонью мощный ствол, с мягкой силой проведя по всей дёрнувшейся длине. Аккуратно направляет его в себя, чувствуя распирающее давление. Медленно опускается, сохраняя спокойное дыхание. Чувствует руки Вегаса, обнявшие неистовым жестом бёдра. И жаркие губы, рисующие на шее и груди алые отметины. Касается ягодицами твёрдых бёдер и замирает, привыкая к ощущению разрывающей в лоскуты наполненности. Вегас подносит руку, мягко касаясь ладонью горячей щеки. Следит, как Пит блаженно прикрывает глаза, глубоко вздыхая. Ощущает щемящее прикосновение дрожащих уст к украшенной грубыми мозолями коже. И мокрый кончик шаловливого языка, трепетно обрисовывающий глубины линий жизни и иссохшую от времени полосу ран. Вегас не знает, как ему быть… Что сделать, чтобы сердце не остановилось… Кажется, он… умирает. Воскресает и опять умирает… И так до бесконечности… До тех пор, пока существует… нежность во плоти… Пит улыбается буре, отразившейся в глазах. Обнимает любимого всем собой, целуя со взметнувшимся в душе отчаянием. И начинает двигаться, легко скользя по пульсирующей плоти. Не отпускает ни на миг вожделенные уста, яростно покусывая и захлёбываясь в своих и чужих стонах. Прижимает к себе всё сильнее, до жалобного треска кожи и рёбер. Подпрыгивает, скачет грациозно и быстро, выбивая из них обоих дух. Ощущает, как полыхает нутро. Как безупречно растягивают его грубые, но ритмичные удары. Как приятно жжёт укус на шее. Как искренне звучит грудное рычание, срывающееся на беззвучный стон. Звериная страсть Вегаса — услада для ненасытного Солнышка… Танец их тел — нечто вечное. Он слажен и хаотичен. Нежный и пронизанный испепеляющей яростью. Ласков, как утреннее море. И сокрушителен, точно цунами. Такова их истинная любовь… Исцеляющая боль… У Пита перед глазами вспышки. Он кончает с протяжным стоном, тяжело падая на Вегаса. Белёсое семя окропляет их прижатые друг к другу животы, оставаясь на коже сверкающим созвездием. Пит ощущает разливающееся внутри него тепло и усмехается, всё ещё загнанно дыша. Несколько минут они молчат, наслаждаясь тишиной и волнующим единением. Вегас покрывает поцелуями взмокший лоб своего мужа и улыбается, когда тот прячет лицо у него на груди. — Поздно стесняться! — Мне можно! — бурчит Пит, и они вместе смеются. Из детской слышится голодное хныканье. — Какой сообразительный малыш! — бормочет Вегас. — Дождался нужного момента… — Весь в тебя, отвечаю! — хохочет Пит, непроизвольно зевая. — Давай я… — Нет, Родной. Я сам справлюсь. А ты иди в душ и ложись спать… Не проронив больше ни слова, Вегас дарит ему ласковый поцелуй и уходит в ванную, чтобы вытереться, тщательно вымыть руки и пойти на кухню разогревать молоко. Пит улыбается… Он счастлив… И кто Пит такой, чтобы перечить своему счастью…

Мои руки, они одиноки,

Одиноки и чувствуют печаль.

Это мои руки, они тоскуют,

Тоскуют по тебе.

И если бы ты позволил им обнять тебя,

О, как бы я был благодарен!

Мои руки, они горят,

Горят от желания прикоснуться к тебе.

Мои руки, они хотят,

Хотят обнимать тебя.

Ну, давай, давай же, пожалуйста, разреши им.

Просто будь моим.

Просто будь моим любимым...