Энергия в обмен на удачу

Время близилось к полночи. Мобильник предательски молчал, усугубляя и без того гнетущую атмосферу. Рафаэль сидел у кровати, сгорбленный, как разбитая скала. Его огромная фигура казалась вдавленной в пол тяжестью безысходности. Все это время он сжимал холодную, почти безжизненную руку брата, словно пытался вдохнуть в нее хоть каплю своей силы через это отчаянное прикосновение. Дверь открылась беззвучно. На пороге стоял Донателло. Он выглядел как призрак: глаза красные и дикие, маска потрепанная, в руках он сжимал пачку исписанных листов и старый, потрепанный свиток. Запах пыли и древней бумаги витал вокруг него. Он вошел, взгляд немедленно прилип к мониторам, а затем — к мертвенно-бледному лицу близнеца. Что-то дрогнуло в его собственном, ледяная маска ученого треснула, обнажив бездонный ужас и жгучую вину. — Раф, — голос Донни прозвучал хрипло, как после долгого молчания. — Иди. Отдохни. Хотя бы час. Я присмотрю за ним. Раф медленно поднял на него глаза — усталые, налитые тяжелым коктейлем страха, грусти, отчаяния и едва тлеющей искорки надежды. — Он почти не шевелился, — прошептал Раф, с трудом разжимая пальцы, отпуская руку Лео. — У него был еще один припадок. Донни лишь резко кивнул, глаза уже бегали по данным на экранах за время его отсутствия. Состояние близнеца ухудшилось катастрофически. По телу пробежала предательская дрожь, которую он подавил, стиснув челюсти до боли. Раф поднялся, кости скрипели от долгой неподвижности. Донни смотрел, как старший брат ковылял к выходу, плечи безнадежно опущены, будто на них давила гора вины за болезнь Лео. Несколько свежих красных полос на руке Рафа привлекли его внимание. Донни безошибочно узнал почерк когтей Лео. — Он звал тебя, Ди, — внезапно произнес Раф, стоя в дверях. Потом опустил взгляд, не смея смотреть на брата. — Я думаю, тебе стоит сказать все, что ты хотел сказать когда-либо. Сейчас. После этих слов старший брат тяжело вышел, оставив Донни наедине с жужжащей машиной и едва дышащим братом. Донни пододвинул стул, уронив свои бумаги на пол. Он не смотрел на них. Он смотрел только на Лео. Его пальцы дрожали, когда он осторожно прикоснулся к щеке близнеца. Кожа — холодная и липкая от пота. — Нардо? — выдохнул Донни, наклоняясь так близко, что дыхание смешалось с шипением аппарата. Ресницы Лео дрогнули. С нечеловеческим усилием тяжелые веки приподнялись. Взгляд был мутным, невидящим, но медленно, мучительно фокусировался на знакомых чертах Донни. Губы шевельнулись, выдавив едва слышный, хриплый шепот, ледяной иглой вонзившийся в сердце: — Ди… Ты пришел… — Да. Я здесь. Прости, что так долго. Леонардо медленно моргнул, совиный взгляд затуманен наркотическим дурманом. И в этот миг, в глубине своего отравленного сна, Лео увидел. Не красные глаза в углу. Не монстра. За спиной Донни, в полупрозрачной, струящейся дымке, стояла Она. Высокая, худая до кости, безликая. Окутанная струящимися тенями — не то черными, не то багровыми, как запекшаяся кровь. От Нее веяло леденящим, абсолютным холодом небытия, от которого сама душа сжималась в комок первобытного ужаса. Это была не галлюцинация боли. Это была Смерть. И Она стояла здесь. Рядом. Ждала. Ее безликий взгляд был устремлен прямо на него. Лео хотел закричать, предупредить Донни, но тело было свинцовым. Он мог лишь смотреть, леденея изнутри. С трудом отвернувшись от Нее, Лео попытался сфокусироваться на близнеце, чье лицо исказил испуг. — Телло… мне… страшно… — тяжело прошептал Лео со слезами на глазах. Слова повисли в тишине, разорванной лишь мертвенным гулом аппарата. В них звучал такой чистый, детский ужас перед непостижимым и неминуемым, что у Донни что-то надорвалось внутри. Все его знания, формулы, свитки рассыпались прахом перед этим простым, душераздирающим признанием. — Тссс, — Донни сделал невероятное для себя. Он аккуратно, обходя трубки и датчики, приподнял Лео, устроив его так, чтобы голова брата лежала у него на плече. Потом он сам лег на подушки рядом, притянув близнеца к себе, обняв его так крепко, как только осмеливался, стараясь не задеть больные места. — Тише, Лео, — он водил рукой по пластрону, ритмично, как метроном. — Я здесь. Я с тобой. Держу. Все будет хорошо. Тело Лео, скованное страхом и болью, постепенно обмякло в этих объятиях. Тепло Донни, знакомый запах машинного масла и старых книг, ровный стук его сердца — стали осязаемыми якорями в бушующем море кошмара. Обезболивающее смешалось с сонным теплом безопасности от близости близнеца. Дыхание Лео под маской стало чуть глубже, чуть ровнее. Он затих, погружаясь в тяжелый, медикаментозный сон, где, возможно, не было тех безжалостных красных глаз.

***

Тишину нарушил тихий шорох. В дверях стоял Майки. Он выглядел потерянным и разбитым: глаза, опухшие от слез, на щеке — грязная полоса, разодранные костяшки пальцев, наспех обмотанные тканью. Он молча подошел к койке. Его взгляд скользнул по спящему Лео, по руке Донни, мертвой хваткой вцепившейся в брата, и в его глазах снова вспыхнула буря — яростное отрицание, беспомощный гнев. Без слов, осторожно, как вор, Майки пролез с другой стороны койки. Он пристроился рядом с Лео, обняв его свободную руку и прижавшись щекой к его панцирю. Его дыхание срывалось на рыдания, которые он отчаянно пытался подавить. — Лео… — его шепот был горячим и отчаянным. — Пожалуйста… не уходи. Не смей. Мы… мы съедим всю пиццу с ананасами в Нью-Йорке, ладно? И… и я научусь делать твой любимый чизкейк, тот самый, с черникой… И… и мы каждый день будем кататься на рампе, сколько захочешь… Только… только останься. Договорились? — он умолк, ждал. Но ответа не было. Только мерное звуки аппаратура и тихое дыхание задремавшего Донни. — Договорились? — повторил Майки, уже почти беззвучно, и слезы хлынули снова, горячие и соленые. Он уткнулся носом в брата, его плечи тряслись от беззвучных рыданий. Донни, не открывая глаз, протянул руку через Лео. Его ладонь легла на руку Майки и начала медленно, ритмично гладить. Жест был неуклюжим, но бесконечно нежным. Молчаливое сообщение: Я знаю. Мне тоже страшно. Мы вместе.

***

Лео очнулся позже, когда в комнату, бледный, но немного отдохнувший, заглянул Раф. Сознание плыло в густом тумане морфия. Боль была приглушена до далекого, ноющего фона, а в груди горел странный, почти эйфорический огонек — побочный эффект обезболивающего. Он смог различить через размывающую пелену фиолетовую знакомую фигуру, сгорбившуюся над столом. Фиолетовый был напряжен, зол, напоминал запутанный клубок ниток, потяни за одну, и он развалиться. Знакомый вздрагивающий оранжевый лежал с ним на кровати, поглаживая его руку. Оранжевый, ранее яркий и солнечный, казался мрачным и более синим, который был не его цветом. И большой Красный, сидящий рядом и не сводящий с него глаз полных печали и обеспокоенности, которая казалось зародилась там навсегда. Красный, который всегда был защитником, похожим на гору — непреодолимую и большую, теперь напоминал впадину, глубоко пронзенную и разрушенную отрицательными событиями. Все это было неправильным. Странным. И что-то щелкнуло внутри — желание развеять эту тяжесть, эту печаль, висящую над ними. Лео собрал остатки сил, и слабая, искривленная улыбка тронула его губы под маской. Он чуть сжал руку, привлекая внимание оранжевого, широкие глаза которого теперь смотрели на него. Собрав дыхание, как драгоценные песчинки, Лео прошептал: — Почему… вы… все… такие… синие? — после каждого слова он делал паузу, собирая силы. — Я думал… синий… мой… цвет. В комнате повисла тишина. Потом Оранжевый, все еще гладя его руку, фыркнул — короткий, сдавленный, но настоящий звук. Фиолетовый замер над столом, его спина на мгновение перестала быть каменной. Даже Красный, не отрывая мрачного взгляда, угрюмо хмыкнул, и тень чего-то, отдаленно напоминающего облегчение, мелькнула в его глазах. Это было крошечное «бум», но оно слегка треснуло по ледяному панцирю страха, окутавшему комнату. Лео следил за темной фигурой, стоящей в углу комнаты. Она не двигалась, как будто ее не существовало. Но ее глаза следили за ним, за каждым вдохом, как за последним, впитывая угасающую жизнь. Лео не был дураком, он понимал, что время скоро выйдет. — Если… если я… — голос был едва слышным шелестом, усиленным аппаратом. Он почувствовал, как предательские слезы жгут глаза. — Если я умру, не забудьте сходить на мероприятие Юпитера Джима… — он надеялся, что шутка, пусть и мрачная, хоть немного ослабит напряжение. — Лео! — взревел Раф, его лицо исказилось от ужаса и гнева. — Не говори так! Никогда! Крик, как электрический разряд, пронзил туман в голове Лео. И что-то внутри порвалось. Волна невыносимой, кинжальной боли пронзила желудок и грудную клетку. Он взвыл — дико, безумно, заглушая аппарат ИВЛ. Тело выгнулось в судорожном спазме. Его начало рвать прямо в маску — желчью и темной, зловонной слизью. Аппарат захлебнулся, забив тревогу. Лео задыхался, захлебываясь рвотными массами и болью, его глаза безумно метались, полные паники и мучения. Он корчился, рыдая, слезы смешивались со рвотой на подушке. Это был не просто приступ — это был вопль самой смерти, терзающей свою добычу. — Морфий! — заорал Донни, в панике отключая засорившуюся маску ИВЛ. Он в ужасе наблюдал, как близнец задыхался, корчась в агонии. Обернув палец салфеткой, Донни одной рукой удерживал челюсти Лео открытыми, другой — с отточенной быстротой отчаяния — очищал пальцем дыхательные пути брата от рвотных масс. — Успокоительное! Раф, держи его! Майки, салфетки! Хаос длился минуты, показавшиеся вечностью. Донни вколол двойную дозу морфия и мощный седативный препарат прямо в капельницу. Постепенно, мучительно, судороги ослабели. Дикий ужас в глазах Лео сменился пустотой, потом тяжелой, наркотической дремотой. Он обмяк, только тихие, жалобные стоны вырывались из его горла даже в забытьи. Воздух в комнате был густым от тошнотворного запаха и отчаяния. Донни поставил новую маску, следя, чтобы грудь близнеца стабильно поднималась и опускалась. Рафаэль аккуратно перенес Лео на другую койку. Теперь младший брат выглядел еще более маленьким и слабым, бледность на зеленой коже вызывало чувство неправильности и ужаса. Отвратительную тишину разорвал звонок отца. — Папа, нашел что-нибудь?! — Да, Красный, мы с Барри собираемся проникнуть в архивы. Я не знаю, как много времени это займет. Мы постараемся закончить быстро. Отец повесил трубку. Маленькая искра надежды едва тлела в их сердцах. Майки придвинулся к кровати, снова взяв руку брата. — Все будет хорошо, Лео. Папа и Барри скоро вернутся и смогут помочь тебе. Леонардо ответил стонами и хрипами. Глаза под закрытыми веками опять метались туда-сюда. Лицо искажалось гримасами страха, с губ срывались знакомые слова, сливающиеся в неразборчивый звук. Майки опустил руку на лоб брата, освещая оранжевым пламенем комнату, как сделал это в прошлый раз. Он упал головой на край кровати, обессиленный, но с горьким удовлетворением, что хоть немного облегчил страдания брата. — Все будет в порядке, Лео, — сказал он. — Мы в порядке… Раф вышел за едой. Они не ели давно, тяжесть ситуации вытеснила голод. Но теперь, с вестью от отца, Рафаэль решил заставить братьев хоть что-то съесть. Донни вернулся к бумажкам, как только удостоверился, что его брату ничего не угрожает. Его исследования были очень размытыми и неполными. Еще было время, чтобы найти больше информации и помочь брату выздороветь. Усталость, появившаяся из-за недостатка сна и отсутствия отдыха, вылилась в виде сильной головной боли. Но Донни не собирался жаловаться. Нет ничего, что не могла бы исправить горячая кружка кофе. Он вышел на кухню, где заметил сидевшего на полу старшего брата. — Раф? — тихо окликнул Донни. Сгорбленная фигура не отреагировала. Подойдя ближе, Донни увидел, как трясутся могучие плечи, как слезы капают на пол из-под ладоней, закрывающих лицо. Раф был так разбит и погружен в горе, что не слышал шагов. — Раф? — повторил Донни громче. Рафаэль вздрогнул, поднял лицо, залитое слезами. Его маска промокла насквозь. Он яростно тер глаза, пытаясь подавить рыдания, спрятать свою сломленность. — П-прости, Д-ди, — выдавил он между всхлипами. — Это н-ничего. Слабая попытка остановить слезы лишь усилила их поток. Раф снова вжал лицо в ладони, содрогаясь от рыданий. Донни подошел вплотную, опустился на корточки, чтобы быть на уровне. — Раф, посмотри на меня, — мягко, но настойчиво попросил Донателло. Мокрые, полные боли глаза выглянули из-под рук. Даже такой гигант сейчас казался загнанным, потерявшим надежду зверьком. Донни раскрыл руки в немом приглашении. Раф рухнул в эти объятия, вжавшись в пластрон брата, притягивая его огромными руками как можно ближе. Механические руки мягко окружили их, создавая успокаивающее давление. — Все будет хорошо, Рафи, — произнес Донни. — Мы справимся. Рафаэль не знал, что подразумевал Донни под «мы справимся». Скорее всего в его словах был двойной смысл — справимся и вылечим Лео или справимся со смертью Лео. Раф ненавидел мысль о смерти. Уже который день его преследовали кошмары, настолько страшные, что поделиться ими — значило призвать их в реальность, отдать им брата. Поэтому он молчал, рыдая в плечо младшего брата, с безмерной благодарностью принимая его молчаливую поддержку и крепкие объятия. Они просидели так, пока рыдания не стихли. Раф отстранился, встретив грустную, но ободряющую улыбку Донни. — Спасибо, Ди. — Все хорошо. Может тебе стоит пойти отдохнуть? Я приготовлю еду. Раф отрицательно покачал головой, поднимаясь. — Раф не устал. Мне просто надо в ванную. Донни поднялся следом, кивая. — Хорошо, тогда приведи себя в порядок. А я разогрею еду и принесу в медотсек. Старший брат кивнул, уходя в ванную. Донни щелкнул кофеваркой и поставил еду в микроволновку. Он провел рукой по наручному устройству, проверяя показатели Лео на наручном девайсе — критические. — Все будет хорошо, — сказал он себе, вытирая слезы.

***

Прошло несколько часов после ужина, который почти никто не тронул. Донателло продолжал рыться в сети, отчаянно ища хоть что-то о болезни. Все поиски упирались в стену — сплошная ерунда, не складывающаяся в картину. Его брат мучился каждую проклятую секунду, а он был беспомощен. Раздраженно уронив голову на руки, Донни шумно выдохнул, чувствуя себя абсолютно никчемным. Лео приоткрыл глаза от шума, сознание плыло где-то в морфийных глубинах. Рядом с ним спал Оранжевый, положив голову на кровать. Слева в кресле дремал Красный, тонкая струйка слюни стекала по его подбородку. Фиолетовый согнулся за столом, рассержено пыхтя над бумажками, с безнадежным выражением на лице. И это лицо, обычно такое сосредоточенное или саркастичное, сейчас излучало такую горечь и страх, что Лео, сквозь наркотический туман, почувствовал укол вины. Он собрал все свои крохи сил. Ему нужно было развеять эту тьму. Хотя бы на мгновение. — Эй… — его голос был слабым, но Фиолетовый вздрогнул и поднял голову. — Лео? — он подошел ближе. Теплая рука легла поверх почти ледяной. Леонардо слабо улыбнулся под маской. — Займись… любимым делом… Пока… я тут… валяюсь… — каждое слово давалось с огромным трудом. Брат впитывал их, как мочалка. — Манекены… режимы… как… ты… хотел… — глаза Лео начали слипаться, но в них горел последний огонек — огонек заботы о брате, попытка вернуть его в привычное русло, отвлечь от кошмара реальности. — Это… здорово… правда… Донни смотрел на него, и что-то в его глазах дрогнуло. Боль? Любовь? Безумие? Он кивнул, быстро, нервно. — Да… да, Нардо. Это здорово. Я… я сделаю это! — он говорил, а Лео уже уплывал обратно в сон, его улыбка застыла на лице. Донни упал на колени, продолжая монолог и скользя глазами по брату. — Как только ты… как только ты поправишься. Мы… мы все протестируем. Вместе! Я добавлю Шелдона, и мы вместе сможем опробовать его, — он говорил будто в бреду, не в силах остановить себя. — Будем тренироваться и улучшать наши навыки. А потом есть пиццу, и смеяться, — Донни не заметил, как его голос дрогнул. Тишина была оглушительной. — Ты и я… — Донни уткнулся лицом в руку брата, содрогаясь в тихих рыданиях. — Ты не можешь меня оставить, Лео… — Донни замолчал. Его слова были едва слышны. — Прости меня…

***

Прошли часы. Лео почти не просыпался. Когда он ненадолго приходил в себя, его взгляд был пустым, невидящим. Он не реагировал на слова, только слабо стонал от глухой, нелокализованной боли, проникающей сквозь морфий. Его дыхание, даже с помощью ИВЛ, стало поверхностным, нитевидным. Мониторы показывали критическое падение жизненных показателей. Леонардо был бледнее простыни, на которой лежал. Глаза запали, синяки под ними стали почти черными, а вены на руках, опутанные трубками капельниц, выделялись синими шнурами под прозрачной кожей. Последний час Майки где-то пропадал. Проснувшись, он молча вышел из медотсека и растворился в логове. Раф поднялся, подошел к кровати Лео. Донни спал в неудобной позе, скрючившись, положив голову на кровать, его рука мертвой хваткой сжимала руку Лео. Картина была бы трогательной, если бы не ужасный контекст. Раф приподнял Донни как можно аккуратнее. Он хотел перенести его на другую койку, но сжатая рука не отпускала Лео даже во сне. Недолго думая, Раф притянул ногой соседнюю койку вплотную и уложил туда брата, сохранив эту связь. Где-то на подсознательном уровне Рафу хотелось найти своего маленького брата. Оставив близнецов одних, он вышел из комнаты и пошел на поиски. Было не сложно найти Майки. Можно сказать, что это было очевидно. Младший брат прятался в темном вагоне Лео, сидя на полу, прижав колени к груди и опираясь спиной о стену. Рафаэль сел рядом, оставив немного пространства. Майки сидел тихо, уставившись на что-то в сжатой руке, витая где-то далеко. Рафаэль подождет столько, сколько ему нужно будет, Майки знал это. И говорить было так страшно. Просто произнести вслух, разве слово имеет вес? Майки казалось, что имеет. — Мне так страшно, — прошептал Майки в конце концов с тяжелым выдохом. — Он… он не Лео, — тихо продолжил он, сжимаясь с каждым словом, будто пытаясь исчезнуть. — Он тихий, потухший, бесформенный… А, Лео! — Майки вскрикнул, стирая одинокую слезу. — Лео, он веселый, радостный, яркий… — голова упала на колени, и тихие рыдания сорвались с губ. — Я хочу своего брата обратно… — О, Майки, — печальный голос Рафа ворвался следом. Он притянул к себе брата, усаживая на ноги, сжимая его руками, пытаясь подарить хоть каплю надежды и тепла. — Я знаю, что ты скучаешь по Лео. Мы все скучаем, — шептал он, баюкая брата. — Отец сказал, что скоро они вернутся и все исправят. Вот увидишь. Лео сильный, он справится. Микеланджело затих через несколько минут, продолжая тихо сидеть в объятиях старшего брата. Он все еще смотрел на свою руку, сжимая в ней что-то. — Что это? — спросил Раф, указывая пальцем на кулак брата. Майки разжал руку, демонстрируя некогда красивую и дорогую фигурку Юпитера Джима. Теперь она была похожа на мозаику из множества разноцветных кусочков. — Лео разбил ее, когда мы устроили соревнования по скейтингу. Мы сидели тут с ним и разговаривали в тот вечер. Он сказал… много интересных вещей. Вечер в вагоне: — Хочешь поговорить о том, что случилось? — спросил Майки. Его голос был мягким, но настойчивым. Лео тяжело вздохнул, откидывая голову назад. Говорить о такой глупости не хотелось. Совсем. Но Майки не отстанет. Он знал своего брата. — Просто… — голос Лео звучал устало, — вы там… так круто смотрелись. Веселились. Захотелось… ну, быть рядом. Стать частью этого. Пусть даже так… неуклюже. — он махнул рукой. — Не думал, что… ну, что это станет такой проблемой. Для всех. Особенно для вас. Майки нахмурился, вглядываясь в полумраке в лицо брата. В словах Лео сквозило что-то большее, чем просто сожаление о неудачном трюке. — Проблемой? Лео, ты мог разбиться! Это не «проблема», это чудо, что ты отделался ушибами! — голос Майки дрогнул от нахлынувшего страха. Лео вздохнул, закатив глаза. Да, он знал. Слишком поздно понял глупость. Но это было не главное. — Знаю, знаю. Глупо, — его взгляд упал на кулак. Он протянул руку, медленно, будто боясь потревожить, и раскрыл ладонь. На ней лежали осколки любимой фигурки Юпитера Джима. — Вот… прям как она. Разлетелась. Майки ахнул тихо: — О, нет… Лео… Как? — Я уронил. Случайно, — Лео легко пожал плечами, но в его глазах не было легкомыслия. Он смотрел на осколки не с печалью о вещи, а с какой-то странной, горькой… знакомостью. — Фигурки, вещи… Они ломаются. Иногда… не чинятся, — его голос стал тише, глубже. — И ничего страшного. Мир не рухнет. Главное, чтобы… — он запнулся, не договаривая, но его взгляд скользнул по лицу Майки, потом куда-то в сторону двери, где были остальные братья…чтобы вы, главное, были целы. Майки замер. Тревога внутри сжалась в холодный комок. Это было не про фигурку. В словах Лео, в этом взгляде на него и в пустоту, была такая тоска, такая… обесцененность себя. Будто он говорил и о себе: «Я тоже могу сломаться. И это не важно. Главное — вы.» — Лео… — Майки наклонился ближе, его голос стал тише, но тверже. — Это не ничего страшного. Ты… ты не фигурка. Что ты такое говоришь? Что случилось на самом деле? Испуг мелькнул в глазах Лео. Он быстро натянул кривую улыбку. — Ничего, Мигель, честно! — поспешил он, отводя взгляд. — Просто… бред. От усталости. Забудь. — Не буду забывать! — Майки не отступил, его руки поймали лицо брата и потянули в свою сторону, устанавливая контакт. — Лео, смотри на меня. Ты важен. Понимаешь? Важен. Что-то не так, я это вижу! Не отмахивайся! Лео задержал взгляд на младшем брате. На лице застыл искренний страх и забота. За него. Это всегда сбивало с толку. Зачем так переживать? Он же… поправится. Или нет. Но они — они должны быть в порядке. Вдруг он увидел в глазах Майки ту самую упрямую любовь, против которой его защитные стены были бессильны. И тогда… он нашел выход. Не правду, но что-то, что могло отвлечь, успокоить Майки. Глубже вдохнув, Лео озарил лицо слабой, но искренней попыткой веселья. — Ладно-ладно, — прошептал он, делая вид, что сдается. — Хочешь секрет? Настоящий? Только… никому? Любопытство мгновенно вспыхнуло в глазах Майки, смешавшись с остатком тревоги. Он опустил руки с жадностью, смотря на брата, и наклонился так близко, что их лбы почти соприкоснулись. — Секрет? — прошептал он в ответ. — Какой? Лео притянул его за плечо, и его шепот, теплый и с преувеличенной таинственностью, коснулся слуха Майки: — Я сбегал в Скрытый Город. На прошлой неделе. Прямо среди ночи. Майки отпрянул как ужаленный. Круглые глаза стали огромными, обида и возмущение вытеснили на мгновение все остальное. — Что?! — он почти вскрикнул, но тут же приглушил голос до шипящего шепота. — И ты не взял меня?! Лео! Это же… это же предательство! Реакция была настолько предсказуемо-драматичной, настолько Майки, что Лео не выдержал. Из его груди вырвался сначала хриплый смешок, а потом настоящий, хоть и болезненный, хохот. Он схватился за бок, но смеялся, глядя на надутые щеки и обиженные брови брата. — А-ха-ха! Ох… Мигель… Твой… твой вид! — он давился смехом, едва выговаривая слова. — Ха-ха-ха! Прости! Ох, больно… Прости! Майки сначала дулся, скрестив руки. Но этот смех, искренний и заразительный, несмотря на хрипоту и боль, был как луч солнца. Уголки его губ невольно дрогнули, потянулись вверх. Он не мог долго сердиться на Лео. — Не смейся! — фыркнул он, но уже без прежней обиды. — Это не смешно! Самого лучшего брата оставил тосковать! — Знаю, знаю… — Лео утирал слезинки смеха, стараясь дышать ровнее. — Прости… Это… это был сюрприз. — его взгляд стал теплее, серьезнее на долю секунды. — Я искал кое-что для вас, — он снова слабо улыбнулся. — Обещаю, в следующий раз пойдем вместе. Договорились? Настоящее время: Слова Майки — «Это не обо мне» — ударили Рафа с ледяной силой. Он буквально побледнел, пальцы сжались в кулаки. Его слова. Те самые, вырванные гневом и отчаянием когда-то: «Это не о тебе, Лео!» Они, как якоря, все еще тянули Лео на дно. Вот почему брат молчал о болезни, терпел боль. Для Лео «неважное» означало — его собственное состояние. Важным было другое: полные холодильники, улыбки братьев, спасенные жизни на миссиях. Его «я в порядке» было щитом, за которым он прятал свою слабость, думая, что так защищает их. И этот щит теперь трещал по швам, угрожая рухнуть и погрести Лео под обломками. — Раф? — голос Майки, тихий и полный беспокойства, вырвал его из мрачных раздумий. Рафаэль резко моргнул, словно просыпаясь, и с силой сглотнул комок в горле. Его взгляд сфокусировался на младшем брате. — Ничего, — голос Рафа звучал хрипло, он намеренно смягчил его. — Просто… обдумываю. — мысленно он поставил жирную галочку в списке «Срочные разговоры» напротив имени Леонардо. — Что-то еще он говорил? Что-нибудь… важное? Майки покачал головой, его взгляд был рассеянным, погруженным в недавний разговор. — Только… про Скрытый Город. Что выбирался туда ночью. Один. Раф стиснул челюсти. Один. Глупость, граничащая с безрассудством. И теперь эта вылазка окутана зловещей тенью проклятия. Майки подтвердил его самые мрачные догадки, его голос дрожал: — Я… я думаю, Раф… Его прокляли там. В тот день, в Городе. Именно тогда все и началось… — Да, Раф тоже так думает. В коридоре внезапно раздались сонные, шаркающие шаги, а через секунду в вагон, потирая глаза и едва держась на ногах, влетел Донни. Его голос был густым от сна: — Эй… Папа… и Драксум… вернулись. Раф поставил брата на ноги и вскочил, его движения были резкими, продиктованными необходимостью действия. Майки задержался на мгновение. Он вернул осколки фигурки Юпитера Джима на полку. Рядом с ними стоял небольшой, яркий единорог — самое любимое животное брата. Пушистая радужная грива, блестящие копытца… Но Майки вдруг почувствовал легкий холодок. Его взгляд зацепился за глаза единорога. Крошечные бусинки, но… слишком алые. Неестественно красные, как запекшаяся кровь, рубиново-холодные. В полумраке вагона они казались живыми, сверлящими. И в них была та же зловещая глубина, что мерещилась в рассказах Лео о черном облаке с красными глазами. Чувство необъяснимой тревоги, острое и колючее, сжало его сердце. — Майки! — голос Рафа, уже из коридора, резко оборвал его раздумья. Младший вздрогнул, поспешно моргнул, словно отгоняя наваждение, и бросился на зов, оставив вагон пустым с парой игрушечных глаз, неотрывно глядящих ему вслед из темноты.