Пока не расцветёт

      Сад в это время суток был особенно тихим. Влажный воздух напоминал о прошедшем дожде, трава пахла чуть сильнее, а ветви над лавочкой у пруда склонялись ниже, будто хотели спрятать её от мира. Беллатрикс сидела неподвижно, скрестив руки. Она уже третий раз собиралась уйти, но не уходила.        Мысленно прокручивала тот короткий разговор — те слова, что вырвались раньше, чем она успела их сдержать.       "Если я когда-нибудь попрошу тебя уйти — не верь."        Что за глупость. Сентиментальность. Слабость.        Её должно пугать то, как просто Гермиона видит сквозь неё — не глазами, а как-то иначе. Это раздражало. И… вызывало странное тепло.       Слишком тёплая, эта девушка.       Слишком добрая — но не из наивности.       Беллатрикс чувствовала, что у Гермионы были свои шрамы. Просто она научилась не выставлять их напоказ. Не кичиться ими, как это делают те, кто хочет оправдать свою жесткость. В ней была странная устойчивость. Она не шла на пролом, как большинство, — она оставалась.       Почему ты остаёшься, Гермиона Грейнджер?       Она вспомнила её руки — когда передавала книгу. Как аккуратно держала, почти как сокровище. Будто бы и саму Беллатрикс держала в этот момент, не зная, как глубоко это может ранить.       Ты ничего не знаешь обо мне. И всё равно остаёшься.       Беллатрикс провела пальцем по внутренней стороне запястья. Там когда-то была тонкая нить — браслет, который ей сплела Нарцисса, когда они были детьми. Он порвался много лет назад, и всё же рука запомнила ощущение узора, словно фантом.       Она не сказала Гермионе правду про сад. Не сказала, почему она здесь, почему возвращается день за днём. Но это было… важно. И слишком хрупко, чтобы отдать кому-то в руки.       Гермиона бы, наверное, поняла. Или, по крайней мере, не задавала бы глупых вопросов. Она не лезла. Но и не отстранялась.        Это делало её опасной.       Беллатрикс вздохнула. Поднялась с лавки, поправила плащ, взглянула в сторону лавки — тусклый свет всё ещё горел внутри.       Она осталась.       Конечно осталась.       Беллатрикс не улыбнулась — она не умела. Но в груди что-то дрогнуло.       Если она станет ближе — я разрушу это. Я разрушу её.       И всё же ноги сами несли её туда, куда не стоило возвращаться слишком часто.

***

      Это был обычный день. Утро прошло в заботах — в лавке снова не хватало лент, корзин для композиций, а почтальон в третий раз за неделю принёс не тот заказ. Гермиона не злилась — она просто привычно всё записала и пошла на склад, навести порядок в ящиках. Там, за лавкой, у стены, стояли старые коробки с инструментами, каталогами и каким-то хламом, который, похоже, никто не разбирал годами. Она открыла самую пыльную.        Внутри, среди старых садовых этикеток и ржавых ножниц, лежала деревянная табличка. Простая, как из парка.        Почерк был выжжен вручную, чуть неуверенный:        «Сестре. Н. Б. — спасибо за весну.»       Гермиона поднесла табличку ближе. Слово «сестре» — резануло. Н. Б.?       Она почувствовала, как в груди щёлкнуло что-то странное. Не от страха — от предчувствия.       Она вышла в сад, подошла к пустому участку у пруда, где недавно сажала нарциссы. Вспомнила, как Беллатрикс однажды задержалась здесь дольше обычного, почти не дыша, будто ловила в воздухе голоса.       И тут шаги.       Гермиона обернулась — Беллатрикс стояла у входа. Глаза — сразу на табличку в её руках.       — Где ты это взяла? — резко, почти без паузы.       — В старой коробке, — спокойно ответила Гермиона. — Я… не знала, что это твоё.       Беллатрикс подошла ближе. Взяла табличку, сжала в руке, будто хотела спрятать. Или сломать.       — Это не для чужих глаз.       — Я не… — Гермиона замялась. — Я ничего не собиралась раскапывать. Просто нашла. Это что-то важное?       — Да, — коротко. Без защиты. Но и без пояснений.       Гермиона молчала. Не было смысла давить.       — Я не собираюсь спрашивать, если ты не хочешь говорить, — сказала она. — Но, если захочешь… я рядом.       Беллатрикс долго смотрела на неё. Что-то в ней дрогнуло. Совсем немного.        — Ты ничего не поняла. И всё равно говоришь правильные вещи. Это… пугает.       — Я не стремлюсь быть удобной, — мягко ответила Гермиона. — Только честной.       — Тогда пообещай мне не искать. Не копаться в прошлом. Оно… не твоё.       — Хорошо. — Она кивнула. — Не буду.        И добавила чуть тише:        — Но если когда-нибудь тебе станет тяжело его нести — я помогу.       Беллатрикс отвернулась. Долго смотрела в сторону пруда.        — Весна была её любимым временем года, — вырвалось вдруг. — Она называла его «вторым дыханием».       Пауза.        — Больше она не дышит.       Это было всё, что она сказала. Потом развернулась и ушла, сжав табличку так, будто держала не дерево — а последнее, что осталось от кого-то живого.       А Гермиона стояла, чувствуя, как внутри медленно сдвигается что-то важное. Это уже не просто игра взглядов. Не просто притяжение. Это боль. Это доверие. Это… начало.