За годы до

*** — Сукин же ты сын! — матерится Тим, отбивая себе копчик об покрытый ламинатом пол, с грохотом сваливаясь на него. — Блядь. Блядь. Уебок. Я же сказал тебе не трогать меня своими тупорылыми руками. Антон хохочет, как осел. — А еще ты мне сказал, что сможешь это сделать. — Блядь, — говорит Тим, потирая пострадавшую часть тела. — Я не говорил тебе, что смогу это сделать, если ты будешь мне мешать. Ублюдок. И щекотка твоя тоже ублюдочная, блядь. Штеф, можешь мне сигарету дать? Штефан расстается с косяком, которыми он уже полчаса как дымит, и через несколько секунд Тим ловит пачку, раскуривая сигарету и делая крепкую затяжку, разглядывая его: длинные, уходящие куда-то за горизонт ноги и полуприкрытые глаза. — А ты мог бы и помочь мне, — подмечает он. Штефан улыбается. — Вряд ли. Я сам себе помочь не могу. Он каждое утро выдумывает, чем бы мне еще лицо вымазать, а я до сих пор с ним дружу. Так что… Тим хмыкает. — Просто скажи ему, чтобы он отъебался от тебя, — добавляет Штефан. — Сам отъебись, — отзывается Антон. Хотя торчат они в квартире у Штефана. — Укурок. — У меня сегодня был отвратительный рабочий день, — отмахивается от него Штефан. — У меня была отвратительная рабочая неделя из-за твоей талентирте Югенд. Они гитары свои настраивать не умеют. Они не умеют темп держать. Они ничего вообще не умеют, и это не альбом, а полная чушь, и тебе это тоже прекрасно известно. — Ну да, и что? Зато тек... — Тексты они тоже писать не умеют, кстати говоря, — влезает Тим, поднимаясь и хрипя. — Вингз оф Дункельхайт, пиздец. В задницу мне пусть их засунут, эти крылья. Он падает на диван рядом с Штефаном, как мешок с картошкой, и звон пивных бутылок, в которых копается Антон, к счастью, приглушает его нудеж про задницу Тима и присущие ей свойства. И задница у него болит. Пошел бы нахуй этот копчик, пошел бы нахуй и крестец. Пошел бы нахуй и Антон со своими скудоумными слабо. — Спасибо, Шатци, — бормочет Тим, принимая в зубы косяк, который Штефан вставляет в них, отбирая у него сигарету. — Ооо. Бля. Бля, да. Еще. Прямо там, сильнее. Дым срывается с его распахнутых губ, а нижняя челюсть отвисает. Длинные пальцы Штефана разминают его пострадавший копчик — и его пострадавший крестец. Пошел бы ты и выебал Штефана. Пошел бы ты и выебал его хорошенько. Прямо на счет три. — Блядь, Штеф. Голова Тима заваливается Штефану на плечо. — Йезус, сука, Кристус, — говорит Антон, и голос его звучит, как отрыжка. — Хватит, вашу мать. Хватит этой гомосятины. Вам что, обязательно надо обжиматься, как педрилы, когда я тут? — О, да, — говорит Тим, выпрямляясь и возвращая косяк Штефану. — Потому что потом ты запираешь дверь на замок и обжимаешься, как педрила, вместе с нами, и таким образом я могу заняться чем-нибудь получше, чем, сука, стоянием на голове. Антон фыркает, делает большой глоток из бутылки. — Да ты просто не умеешь — вот и все. Хуесос. Ты только жопой своей петушиной крутить мастер. — Неправда, — возражает Тим, выхватывая у него бутылку. — Я еще напиваться до поросячьего визга умею. — И настраивать свои инструменты, — добавляет Штефан, пока Тим заливает себе глотку пивом Антона. — И таки стоять на голове, — говорит Тим, вытирая рот тыльной стороной руки. — Дай мне минутку и увидишь. Антон корчит рожу, выражая сомнения в этом утверждении, и выуживает из груды бутылок на столе другую, а потом они продолжают слушать звяканье и стук, потому что теперь Антон копается в дисках Штефана в поисках какой-нибудь бездарной хуйни, которую он там, конечно, не найдет, потому что это диски Штефана. Тим добивает косяк, затем сигарету, затем проводит пальцами по ноге Штефана, царапая джинсы ногтями. — Эй, ты за кого болеешь? За Гамбургскую Ассоциацию Мудил или за ФК Шёвде 66? — спрашивает он, ухмыляясь краем рта и поднимаясь с дивана в надежде пристыдить вышеупомянутого мудилу. — За Вердер Бремен, — отвечает Штефан. — Но я вызову скорую, если ты себе череп разобьешь или что-то в этом роде. Тим смеется. — Ой, спасибочки, Шнукипутц, — говорит он и машет рукой Антону. — Эй, прекрати уже переворачивать вверх дном его консерваторию. Там дерьма, которое ты слушаешь, не водится. Зацени-ка лучше этого молодца. — Он тыкает пальцем себе в грудь. — Только близко к нему не подходи. Затем Антон заценивает этого молодца, и Штефан тоже, а Тим подходит к стене, разминает плечи, опускается на пол, занимает подходящую позу, меняет ее, говорит, что это бред какой-то, оцарапывает свою и без того потрепанную хвостовую часть об шершавую штукатурку Штефана через спортивки Антона, которые болтаются на нем, говорит блядь и все-таки делает стойку на голове, как обдолбанный, временно перевернутый вверх тормашками профессионал. — Ха, — говорит Антон, подбираясь к нему. — Ага, — говорит Тим, угрожающе шевеля ступнями, предупреждая, что просто пнет его пяткой в челюсть, если тот опять вздумает его щекотать. — Час пробил, Антон. Пора тебе вкусить говна с лопаты. Антон смеется, хватая его за большой палец на левой ступне. — Тебя этому в армии, что ли, научили? Я был уверен, что ты там только генералов ублажал. Тим усмехается, пытаясь добраться до пола, не превратив его при этом в место собирания обломков фюзеляжа. — Нет, — говорит он. — И те фильмы, которые ты смотрел, были порнухой. А не записями маневров. Антон пожимает плечами, помогая ему подняться. — Мне-то откуда знать. Тим покачивается на ногах, повисая на Антоне, и обшаривает карманы штанов, чтобы убедиться, что сигареты из них не выпали. — Ага, я в курсе. Секс, наркотики и Цивильдинст, — он бросает взгляд на Штефана, который наблюдал за его гимнастическими упражнениями с улыбкой. — Без обид. Ты реально просто миролюбивый парень. А он лодырь и лентяй. — Без обид, — кивает Штефан. — Мне, вообще говоря, понравилось присматривать за пожилыми. — Антон закатывает глаза. — В любом случае. Вы закончили? — Бля, нет уж, — говорит Тим и утыкает указательный палец Антону в грудь. — Теперь твоя очередь. Антон отпихивает его клешню в сторону. — С какого перепугу? Это же не я тут бахвалился. — Так и я не бахвалился. Я просто сказал, что смогу это сделать. И вот, смог. Ты понимаешь, что значит слово факт или не очень, а? Антон сверлит его нетрезвым взглядом. — Ладно, — говорит он в конце концов, мотая головой и всучивая Тиму бутылку. — Подержи пока. Затем Тим не только держит бутылку, но и пьет из нее, а Штефан задерживает дыхание, запирая марихуановые выхлопы в легких, а потом выпуская их на свободу вместе со смешком, потому что оба они веселятся и злорадствуют, пока Антон пыхтит возле стены, весь потный и красный, и теряет монетки, высыпающиеся из карманов. Тим подбирает одну и кидает ее Штефану. — О, кстати, гля, я твою зарплату за прошлый месяц нашел, — говорит он, пока Штефан ловит монетку, заходясь смехом, что вообще не помогает Антону справиться со стоящей перед ним задачей. Тим наблюдает за его упрямым кувырканием еще какое-то время. — Тебе, может, подсобить? — интересуется он, наклоняясь поближе к его красной физиономии. — Мои услуги тебе в копеечку не выйдут, я недорого беру. Антон выругивается, выплевывая череду корней немецких слов, слепленных друг с другом, и недовольное ворчание, и разгибается, занимая более ковенциональную позицию на полу и переводя взгляд на Тима. — Ага, я с твоей блядской системой расчетов хорошо знаком, — говорит он, корча рожу, как будто финансовые транзакции Тима хоть раз пришлись ему не по вкусу. — Шванцбецален. Тим хрюкает от смеха, и Штефан подпевает ему с дивана. — Ладно, — продолжает Антон, запихав все беглые монетки обратно в штаны. — Давай уже, покажи класс. Монетки эти снова перепрыгивают через ограждение, смываясь из тюрьмы, пока Тим направляет его неповоротливую, тяжелую, сварливую тушу, толкая его вперед, назад, вверх и снова вверх, пока его сапоги не оказываются где-то на уровне ухмыляющейся морды Тима, а потом и над его макушкой. Что долго не продолжается, потому что Тим раззявливает рот и смачно чмокает поношенную кожу, а Антон начинает крутиться, чтобы посмотреть, что он там такое наверху творит. Что у него тоже не получается сделать, потому что грохается на пол и он. — Лутш’ майне Айер! — бормочет он, и пфенниги прыгают по ламинату между его рассыпавшихся костей. Тим усмехается. — Как пожелаешь, — говорит он и ложится рядом с ним. Затем ему приходится подпереть локтем подбородок и бестолку гонять зарплату Штефана пальцами по ламинату, потому что, к сожалению, это был не приказ. Штефан подкатывает бутылку пива к ним. Штефан реально миролюбивый, дружелюбный парень. Тим подбрасывает монетку в воздух, оглядываясь на него через плечо, пока Антон пытается открыть бутылку другим образчиком чеканки того же номинала, поддевая крышку. — Не хочешь тоже в наш клуб вступить? — спрашивает Тим. — Я и твои туфли поцелую. Только на цыпочках я, конечно, до них не дотянусь, буду как кузнечик прыгать, но… Штефан смеется, немного сонливо мотая головой. — Нет, спасибо, я пас. Мой череп был создан для того, чтобы в нем содержался мозг, а не для того, чтобы я на нем стоял. — Ай! — говорит Тим, и Антон выражает ему поддержку и швыряется крышкой от бутылки, над которой он одержал таки победу, в Штефана. — Бобо же, Шатци. — Я тебя в виду не имел, — говорит Штефан и швыряется крышкой, которую он поймал, обратно в Антона, пока тот хлещет пиво. А из Антона так себе вратарь. Тим гнусно хихикает. — Ну давай, — настаивает он, пока Антон потирает пострадавший от попадания мяча в ворота лоб. — Мы твои закадычные друзья. Ты нам до усрачки нужен в нашей бестолковой банде кверху дном. Штефан поджимает губы, снова качает головой. — Нет, точно нет. Я слишком высокий для этой ерунды. Я люстру с потолка собью, ее потом опять надо будет туда вешать. А у меня нет на это средств. Ты же видел, сколько я зарабатываю. Антон бухтит что-то, чего Тим так и не разбирает до конца, слова становятся слишком уж длинными и все перепутываются, что-то там насчет Коммерциализмус и Унданкбаркайт. — У тебя на потолке нет люстры, — возражает Тим. На потолке у Штефана красуются ультра-современные плоские круглые лампы, утопленные в штукатурку, и набор светильников на треке, проходящем через всю студию. На треке, до которого Тим не смог бы дотянуться, даже если бы прыгал, как чемпион по прыжкам среди кузнечиков. В отличие от Антона, Штефан не живет в Марцане или Хеллерсдорфе, или где там еще находится эта ебаная станция метро. — И наука геометрия так не работает, ну. Отрезок АБ равен отрезку БА, как тебе известно. — Ничего мне не известно, — отзывается Штефан. — Я только звон в ушах обрабатывать умею. Тим смеется, и дружеский взвод присоединяется к нему в атаке. — Да давай, — говорит Антон. — Чё ты ноешь. Мы тебе поможем. Ничего с тобой не будет. — Чувак, я тебе вообще не доверяю, — уведомляет его Штефан. — Тиму — да, но вот что ты тоже участие принимаешь… Вы бы еще пугало посреди комнаты поставили, чтобы меня в эту чушь заманить. — Ну давай, — говорит Тим, отмахиваясь от его аргументов. — Я пугало в кладовку уберу. И оно до тебя в любом случае даже пальцем не дотронется. Его ярко выраженная гомосоциальность заключается в постоянной поддержке дистанции между ним и другими мужиками. Антон пихает его. — Я тебе не гомик, ты, гандон. Тим смеется, пока Штефан поднимается с дивана и подходит ближе к ним, тоже посмеиваясь. — Ага, ты дебил, — говорит Тим, вставая и указывая Штефану на уютное местечко на полу приглашающим жестом. — Антон, подвинь ты свою жопу. Штеф, располагайся поудобнее. Не стесняйся. Чувствуй себя как дома. Я ща твою перспективу аус ден Копф поставлю без каких-либо запинок. — Ауф, — говорит Штефан, а затем, после осмотрительной возни с бесконечно длинными, покачивающимися в воздухе отрезками, облаченными в хорошо пошитые, сидящие по фигуре джинсы, он опять это говорит, ведь перспектива его действительно переворачивается с ног на голову, и череп Штефана встречается с ламинатом, а босые ступни Тима охраняют его от попыток Антона сбрить ему брови или приклеить пфенниги на веки, или засунуть карривурст в ноздри, или список утренних подвигов можно продолжать. — Ауф, — выдыхает Штефан еще раз, приземляясь на пол между ними двумя несколько секунд спустя, и Антону чуть не прилетает в рожу его локоть, тогда как Тиму вручают его согнутое колено. Тим проводит пальцем по нему, соскальзывая на голень и возвращаясь обратно вверх, забираясь на бедро и закусывая нижнюю губу, и ему действительно приходится если не прыгать, как кузнечик, то тянуться. Он улыбается, мотая головой. — Бля, ебаные твои ноги без конца и края. Они меня всего целиком выше, ну. Штефан смеется и отпивает из бутылки Антона, которая теперь становится бутылкой Штефана, потому что Антон категорически отказывается гомоэротически сосаться с ближним через горлышко, если только он не нажрался до зеленых чертиков и не позабыл свои неординарные микробные теории. Палец Тима повторяет предпринятый ранее вояж по ногам Штефана еще раз, пока Антон кривится, матерясь. — Но я серьезно, — задумчиво произносит Тим. — Какой они вообще длины? Антон хрюкает. — Нормальный мужик не ебаные кости в ногах меряет, ты, голубец. Тим закатывает глаза, а Штефан пожимает плечами. — Не знаю, — отвечает он, а потом поворачивается к Антону. — И, кстати говоря, крендель, свой стояк я тоже не измерял. Тим раззявливает рот и смачно чмокает Штефана в шею. Если бы Штефан не отклонил щедрое предложение правительства въебывать врагам прикладом, из него бы целый отряд народной обороны вышел. — Спасибо, Шатци, — говорит Тим, подмигивая Антону. — Но я… А почему нет? Почему не измерял? Я к тому, что этот мракобес прав, так-то. Большинство пацанов, с которыми я знаком, свой хер измеряли. Я свой хер, блядь, измерял. Он еще и к достойному количеству стояков этих знакомых пацанов линейку приложил. Штефан снова дергает плечами. — Знаешь, наверное, я тоже измерял. Когда мне лет двенадцать было, может быть. Но… — Но этот миролюбивый, дружелюбный парень слева от Тима с тех пор немного повзрослел, в отличие от уебка справа. — Мне как-то все равно? Он больше моего мизинца, но до колена не болтается. — Тим смеется. — Так что у меня просто самый обычный, среднестатический член, вот и все. Это как тот странный эффект, про который ты мне рассказывал, что девяносто процентов водителей думают, что они в десятке самых лучших. — Примус интер парес, ага, — кивает Тим. — Да, он самый, — продолжает Штефан. — Но неважно. Я правда не думаю, что это хоть какое-то значение имеет. Свои функции мой хер, кажется, нормально выполняет, так что… — О, еще как выполняет, — снова кивает Тим, на этот раз с большим энтузиазмом, и Штефан смеется, а Антон фыркает. — И твой тоже, камрад, твой тоже, ты не беспокойся. — Он опирается на локоть, чтобы посмотреть на Антона, продолжая бездумно водить пальцами по груди Штефана. — И так как ты-то измерил свое ахтес Вельтвундер прямо вот сегодня утром, посвяти, пожалуйста, нас в это знание. Я лично, если что, просто умираю как хочу в курсе быть. Он подмигивает Антону, а потом усмехается, когда Антон отказывается принимать отвешенный комплимент. — Девятнадцать сантиметров, — говорит Антон затем, не без гонора, но скорее всего опуская с половиной. Штефан присвистывает. — Да ну, хуйня, — немедленно провозглашает Тим. — Отъебись, — тут же реагирует Антон. — Это мой, блядь, хер, и он девятнадцать ебаных сантиметров длиной. Тим смеется, даже довольно мягко. Допустим, он приносил присягу и служил кровожадному правительству, но на самом деле сражениям он предпочитает секс, наркотики и старых дорогих мудил. — Он у тебя больше, — говорит он. — Я к тому… — Он делает неопределенные жесты, указывая на разные части своего тела, пытаясь вызвать в разуме Антона воспоминания об оказанных ему при помощи их услугах. — Я к тому, что он должен быть больше, если я хоть что-нибудь в хуях понимаю. А я в них понимаю дохуя. Антон ошарашенно смотрит на него. Штефан начинает ржать, и рука Тима, лежащая у него на животе, подпрыгивает. — Это самый ебанутый спор про члены, которому я когда-либо свидетелем был, — говорит он, накрывая скачущие пальцы Тима своими и поднимая взгляд к набору светильников на треке в облаках. — У меня член большой. Нет, он у тебя даже больше. Господи. Тим тоже смеется, и Антон хрюкает вместе с ним. — Ну, — говорит Тим. — Я просто… Знаешь, хуи — это, типа, мой конек любимый, так что. Я готов всю твою зарплату, бля, на кон поставить, что полено его таки больше. — Он поворачивается к Антону, который, судя по всему, предпочитатает лесорубные сравнения выдающимся сооружениям древности. — Ты уверен, что он девятнадцать сантиметров? Когда ты его измерял? Антон бросает взгляд на объект их обсуждения, болтающийся в его растянутых, потрепанных штанах. — Не сегодня утром, — отвечает он. — Типа… Не знаю, несколько раз. В школе еще и потом, когда мне лет двадцать было. — И вчера утром. — И хер у меня девятнадцать сантиметров. Может, девятнадцать с половиной. Тим усмехается. Затем Тим хмурится. Затем Тим жует губы. — Странно, блин, — говорит он. — Ну хорошо, сколько он по-твоему у меня длиной? — спрашивает Антон. Тим пожимает плечами. — Двадцать один сантиметр. Двадцать два. Что-то вроде этого. Антон тоже пожимает плечами. — Ну, что я могу тебе сказать. Я намерил девятнадцать. Тим еще какое-то время жует губы, морща нос. — А как ты его измерял? Антон фыркает. Затем Антон закатывает глаза. Затем Антон качает головой. — Линейкой, бля? — предлагает он. — И нет, в холодильник я перед этим не забрался. Тим тянется утешительно погладить его по плечу, перегибаясь через Штефана. Который забавляется вовсю. — Я на тебя не нападаю, ну, — продолжает он. — Просто, типа… Ты нашел свой выступ лонной кости? Антон сводит брови. — Мой выступ чего? — Лонной кости. В твоем тазу. Конкретно тот, который типа сбоку от основания, на лобке. Спереди всей этой… тазовой конструкции, — протягивает ему Тим свои не достигающие цели объяснения. Антона они вообще не веселят. Зато Штефана еще как. — Чувак, — говорит Антон. — Ты, может, будешь… — он сбивается, принимаясь жестикулировать руками. — Мы музыку играем, бля. Ты что, в тайне от всех в библиотеке подрабатываешь? Тим хохочет во весь голос. — Извини, — говорит он. — Не подрабатываю. Просто, не знаю, я на уроках сексуального просвещения во все уши слушал, когда еще за партой сидел, а потом из любопытства прочитал парочку статей? Есть несколько способов измерять член, и некоторые из них приводят к ошибкам, вот и все. Типа, надо стоять прямо и не дергать бедрами. И ага, найти выступ этой ебаной кости и прижать линейку прямо к нему. Потому что там, откуда ствол торчит, жировая ткань есть и… — он тоже сбивается, заметив, как Антон корчит рожу, поднимая брови. — Блядь. Ебаный пиздец. — Он поворачивается к Штефану. — Штеф, у тебя линейка есть? По-моему, проще будет ему показать. Штефан облизывает губы, поглядывая на него. — Наверное, есть. Зачем только? Ты правда собираешься ему член измерять? Тим пожимает плечами. — Ну да, а почему бы нет? Вроде бы никто не занят. Или ты против? Штефан улыбается, поднимаясь на ноги. — Нет, не против. Пойду поищу. — У меня не стоит, — вклинивается Антон, выражая тщетные возражения. Тим хрюкает от смеха. — Ну, ты уж мне поверь, это мы поправим. Давай. Поднимай задницу. Штефан разглядывает их обоих еще несколько секунд, пока Антон принимает вертикальное положение, кряхтя, а Тим тоже изменяет позу, подбираясь поближе к нему и нащупывая молнию в его штанах, а потом отправляется охотиться на инструменты измерений. Тим же, с другой стороны, увлекается наигрыванием на инструменте совсем другого сорта и проводит за этим занятием… хуй его знает сколько времени. Он лично не считает. — Блядь, — сдавленно выговаривает Антон откуда-то сверху. — Блядь фердаммт. Ебаный ты Шванцлутшер. Тим издает громкий, влажный звук очевидно распахнутым ртом и подается вперед, потом скользит назад и снова насаживается глубже, как можно теснее прижимаясь мордой к выступу лонной кости Антона. И постанывая. Антон, кстати, тоже гробовое молчание не хранит. Тим отстраняется немного, смотрит вверх, пользуясь пальцами, чтобы поддерживать непоколебимую эрекцию. И тут оказывается, что наблюдает за ним свысока не только Антон. Уголок растянутых губ Тима кривится в ухмылке, и он подмигивает Штефану, продолжая шоу с даже большей страстью, не прерывая визуальный контакт. И только спустя хуй его знает сколько актов Антон наконец-то замечает других зрителей. — Блядь, — говорит он, без сомнения дергая бедрами, и сотрясается всем телом, подпрыгивая. — Сука, Штефан. Ты… Я тебе не порно, блядь, звезда. Прекрати на меня пялиться. — Я пялюсь не на тебя, — говорит Штефан, подмигивая Тиму. Тим широко облизывает член Антона несколько раз, оказывая Штефану честь наблюдать еще парочку эпизодов спектакля, а затем отстраняется полностью, вытирая рот тыльной стороной ладони и получая в нее от Штефана линейку. — Так, — говорит Тим, приступая к пальпации лобковой зоны Антона и пресекая дрыгания и шевеления, в которые Антон пускается, когда он задевает пальцами его стояк. Затем, найдя нужный выступ, он прижимает линейку к нему и к правому боку отнюдь не среднестатистического члена Антона, выравнивая их, и тщательно разглядывает цифры. — Двадцать один и четыре. Штефан снова присвистывает, а Тим ухмыляется, бросая взгляд на них обоих и гадая, чем же именно Штефан так впечатлен — размером того, чем матушка природа наградила Антона, или все же талантами Тима к измерению этих даров. — О, — говорит Антон, бестолково моргая, и Тим забирает два пальца Штефана в рот, посасывая их, и Штефан тоже говорит о, и тут вот Тиму не приходится гадать, он точно знает, что конкретно его так изумляет. Затем Антон говорит блядь и все они втроем смещаются, садятся и ложатся на пол друг за другом. — Блядь, — говорит Антон, делая глоток из бутылки, о принадлежности которой Штефану он уже забыл, и в недоумении смотрит вниз — хуй знает какой уже раз за последние хуй знает сколько секунд. — Ну чего? — подползает Тим поближе к нему — и к тому, что он там созерцает. Антон пожимает плечами. — Ты уверен, что двадцать один? Тим кивает. — Двадцать один сантиметр четыре миллиметра. Зуб даю. Штефан раскуривает сигарету, и взгляд его медленно скользит по телу Тима. — Бля. Но было девятнадцать. Штефан смеется, выдыхая дым. — Мы можем его тебе немного подпилить, если ты так расстроен, — предлагает он Антону. Тиму он протягивает сигарету, которую Тим радостно берет. — Да тьфу, ферписс дих, — говорит Антон Штефану, пока Тим отправляет ему же воздушный поцелуй. — Я не расстроен. Но было девятнадцать, когда я мерил, а я не настолько тупой, каким этот пидор меня постоянно выставить пытается. Тим возвращает сигарету Штефану и подбирается еще ближе к Антону, так что теперь его стояк красуется прямо возле его ухмыляющейся рожи. — Наверное, у тебя тогда просто встало слабовато, — говорит он, и взгляд его путешествует по члену Антона, который в данный момент чуть ли не звенит от напряжения. — Я к тому, что меня же рядом с тобой не было. Так что, может, у тебя в целом хуй девятнадцать с половиной сантиметров, но двадцать один и четыре тогда, когда Тим Скольд тоже присутствует в комнате. Антон фыркает в ответ и порывается было запихнуть предмет его восхищения обратно в растянутые, потрепанные штаны. Предмет этот, впрочем, не особенно горит желанием в них прятаться. Тим более чем его в этом поддерживает. — Эй, — говорит он и бьет Антона по руке, он оборачивает пальцы вокруг члена. — Зачем ты у меня погремушку отнимаешь, ну. — Он принимается двигать рукой, а потом и сам подается вперед, облизывая головку. Антон вздрагивает всем телом и приглушенно стонет. — Ага, так-то лучше. — Бля, — произносит Антон какое-то время спустя, и мышцы его напрягаются и расслабляются, пока сам он разваливается на полу, смиряясь со своей судьбой, и Тим проводит эти блаженные минуты за Шванцлекен, нукельн, нэссен, шлюрфен и возможно даже фрессен. Еще он наклоняет голову под выверенным углом, потому что слышит шевеление и шорох возле них, а потом становится личной порнозвездой Штефана — и делает он это без всяких возражений. Он мычит, чувствуя, как пальцы Штефана поглаживают его тазовые кости, и выпускает большую часть члена Антона изо рта, и смотрит на реально миролюбивого, дружелюбного индивида, разглядывающего его. Штефан кусает губы, пока Тим мусолит своими три или четыре верхних сантиметра достоинства Антона, не забывая заталкивать язык в исткающую смазкой щель, и Антон снова произносит бля. Тим улыбается. Штефан продолжает рисовать круги на ткани спортивок Антона, надетых на Тиме. Штефан продолжает наблюдать за ним. Тим продолжает сосать хуй. Затем, после того, как он демонстрирует Штефану свой основной репертуар, что занимает довольно много времени и превращает Антона в попугая с синдромом Туретта, он обхватывает пальцами самый толстый участок ствола, прямо у основания, и трет себе небо головкой — и тут у него появляется интересная идейка. — Хм, — говорит он, немного отстраняясь, и тщательно рассматривает оба предмета гардероба, надетых на Антоне. Разумеется, он находит какую-то распустившуюся нитку. — Хм, — говорит он, вытащив ее, обернув ее вокруг самого толстого участка ствола, в который он вцепился, и вытянув ее вдоль линейки, пока Штефан наблюдал за его действиями, а Антон спрашивал, какого хуя он там творит. — Ну пиздец. Почти восемнадцать. Это если поделить, будет… — Он делает паузу, совершая вычисления, пока Антон бормочет, что вроде бы он намерил двадцать один. — Типа, пятнадцать целых пять десятых… семь десятых и… Блядь. Штеф, восемнадцать поделить на три четырнадцать. Это сколько выйдет? Штефан пожимает плечами, улыбаясь ему. — Без понятия. Зачем тебе? — Хочу узнать диаметр, — объясняет Тим, окончательно запутываясь в решаемом арифметическом выражении. — Нахуй. Похуй. Пять целых восемь десятых или что-то в этом роде. Охуеть. Почти шесть, то есть. Вау. Он зависает на мгновение, и числа в его голове сменяются на мысли другого характера, но пальцы его перерыва не берут, они продолжает скользить по тому, что он измерил во всех возможных направлениях. Штефан тоже не перестает разглядывать его. — В чем дело? — спрашивает он. Пока Антон не унимается в своем ярко выраженно гомофобном проявлении эротического удовольствия. — Хм, — снова мычит Тим, бросая взгляд на Штефана и обводя головку члена Антона языком. — Да просто задумался… Штефан тоже мычит. — О чем? Тим отстраняется, пытаясь оценить на глаз, равняется ли обхват того, что он сейчас держит, плюс среднестатическая окружность Штефана, периметру его внутренних помещений, остро страдающих от отсутствия в них посетителей. — Типа, получится ли у вас двоих… — говорит он, сбиваясь, и смотрит на Антона, который тоже теперь таращится на него в недоумении, не врубаясь, почему прекратилось страстное Шванцлутшен. — Эй, чудила, ты как, хочешь выебать меня в жопу вместе с Штефаном? Оглоушенная физиономия Антона не дает ему никакого ответа, поэтому он опять поворачивается к Штефану, который реально дружелюбен и миролюбив — и еще немного волнуется, несмотря на то, что по уши в него встрескался. Штефан прочищает горло. — Я бы… — А в тебя влезет? — перебивает Антон Штефана, и Антон вот ведет себя как невоспитанный, блядь, уебан с предубеждениями, несмотря на то, что он бы Тима выебал даже, собственно говоря, в уши. — Не уверен, — дергает плечами Тим. — В смысле, два экземпляра типа как у Штефана вполне влезают. — Штефан издает какой-то звук. — Но у тебя дрын немного… ну. — Он снова смотрит на Штефана. — У нас смазка еще осталась в том тюбике? — Ага, — медленно кивает Штефан. — Ты хочешь… Ты точно хочешь это сделать? — Да точно, — говорит Тим. — Всегда же можно попытаться, я вот что имею в виду. Если не влезет, тогда вы меня с обоих концов зажарите как обычно, ну и все. Если ты, конечно, не возражаешь против моих затей. — Штефан мотает головой. — Может, ты возражаешь? — спрашивает Тим, но Антон еще вслушивается в его предыдущее высказывание об экземплярах. — Ну и ладушки. Отлично. Мне пойти… — Не надо, — говорит Штефан и встает. — Я принесу. Я ее в другое место положил. — Спасибо, Шатци, — говорит Тим и не произносит более ни одного слова, пока член Антона не пробирается ему в задницу, потому что до этого момента член Антона забивает ему пасть. Потом он все же выговаривает ой сука бля, потому что член Штефана неспешно заглядывает туда, где прохлаждается член Антона, и это что-то как-то… — Ты в порядке? — мягко и заботливо пыхтит Штефан у него за спиной, и голос его приятно звенит в ушах у Тима, его длинные ноги задевают трясущиеся ноги Тима, бедра прижимаются к бедрам, голени к голеням, кожа к коже, тело его накрывает Тима сверху, а Антон хрюкает где-то под ним, когда член Штефана проваливается внутрь, и его вот голос звучит хрипло, его ногти, которые он никогда не стрижет, впиваются в руки Тима, его дыхание бьет Тиму прямо в его ошалелое лицо, напряженная, красная, искаженная гримасой физиономия Антона же расплывается перед его глазами, а потом рука Штефана приземляется на искалеченный копчик Тима — или что это там такое у него, и что-то стремительно пробирает его до самого нутра, что-то пробегает по его разгоряченному телу, прокатываясь по коже ощущением покалывания, и тело его кажется ему немного незнакомым и чужим, как будто оно из Бремена сюда приехало или свисает с трека со светильниками, которые его сейчас немного ослепляют, что-то стекает по его щекам, если это вообще они, что-то влажное, и рот Тима широко распахивается, он слышит звук, довольно громкий звук, и когда Тим насаживается на своих двоих товарищей одним решительным, несколько неуравновешенным движением, Тим чувствует себя просто заебись. Даже лучше. А когда Тим кончает, устраивая скачки, добираясь до ебаных небес на блядских вингз оф Дункельхайт, и уши ему забивают ругательства Антона и язык Штефана, пока оба они переполняют его растянутую, изнывающую, пульсирующую дырку, Тим чувствует себя просто заебись, охуенно он себя чувствует, прямо вот лучше, чем когда-либо в жизни вообще, великолепно до полного опиздинения, вот как Тим себя чувствует, Тим мельком задумывается, пока его разум погружается в сверкающую пустоту, возможно ли это — всегда, прямо вот всегда чувствовать себя так, как он чувствует себя сейчас, Тим задумывается, может ли ахтес Вельтвундер случаться с ним каждую секунду его жизни. — Хойте ист дер фирцейнте Април, дас Веттер ист зонних унд айн бисхен виндих, унд их бин ви иммер… — омерзительно бодрый голос тарабанит, пробиваясь через помехи, пока Антон возится с радиоприемником, почесывая задницу и пытаясь найти волну, которая вскоре будет насиловать их в самые барабанные перепонки, и запах дури щекочет Тиму ноздри, так как Штефан раскуривает очередной косяк на диване, заманивая Тима сесть рядом с ним своими длинными, вытянутыми ногами и ленивым жестом, Тим же до сих пор сидит на полу, он до сих пор крутится время от времени в сияющей пустоте, заново переживая недавнюю отключку, сегодня четырнадцатое апреля тысяча девятьсот девяносто какого-то там года — и пошла бы нахуй та погода, он сидит на полу в ультра-современной квартире Штефана, и он, как и всегда, Тим. Тим в последний раз проводит рукой по собственным бедрам, заляпанным спермой, облизывает пальцы широким движением языка, и поднимается на ноги, чтобы продолжать идти вперед. --------------------------------------------------------------------------------------