о бывших от бывших

родного человека обнимать, слезы прятать в его кудрявых волосах, пахнущих табаком. падать, запинаясь о поребрик, дотлевающей сигаретой обжигать пальцы, в неестественных позах раскачиваться на детских качелях во дворе знакомого жилого комплекса. серафим сильно расслабился, серафим включил подростка, когда после концерта они вдвоём к глебу домой поехали. когда они встречались, сидорин сюда ездил часто, поболтать, откачать, успокоить, накурить, выебать. чего только не делал — было весело, интересно, пока оба взрослеть не начали и тонуть каждый в своих проблемах. разошлись, думали, легче будет разобраться во всём, а по итогу — одиноко, страшно, непонятно, больно и тесно. мир словно схлопнулся вокруг грудной клетки и давил на рёбра, блокируя дыхание — ни совета спросить, ни согреться о тёплые руки, ни отвлечься на пару весёлых дорог и честный жаркий перепихон, выбивающий лишнюю дурь из башки. они точно не были просто друзьями по сексу, они точно друг друга чувствовали лучше всех остальных, поэтому не смогли не вернуться к точке отсчёта. точке отсчёта, в которой сидели на ёбанной детской площадке, смотрели на ёбанные звезды, в которых ни черта не понимали, смотрели каждый на уставшую глупую татуированную морду напротив и в глаза, в которых понимали всё. — глеб. глеб ковырял носком кроссовка клумбу, скукожившись то ли от вечерней прохлады, то ли от неловкости предстоящего разговора. — м? — я всё не пойму, ты зачем тогда её трахнул? надеялся, что саня от боли выпилится и никому больше не достанется? саня серафиму нравился. творческий, спокойный, задумчивый, но с горящим сердцем, жар от которого нельзя не заметить. издалека за сериалом наблюдая, сидорин приметил, что они с викторовым — два проявления одного целого, а дуэт их совершенен и гармоничен, но долго существовать не сможет. глеб, найдя своё "янь", так спешил в него на полной скорости впечататься, что перестарался, отлетел бог знает куда, но успел от саши важный, дорогой, сочащийся кровью кусок плоти оторвать, а потом смаковал его, выжимал до последней капли, чтобы хоть что-то ещё почувствовать. чтобы саша тоже почувствовал, чтобы знать, что тот ещё хотя бы пару-тройку ночей будет думать о том, как до кровавых соплей глеба отпиздить хочет, придушить, такой же острый и ядовитый клинок в грудь вонзить, только уже настоящий. серафим видел в саше другую глебову крайность. видел, как викторов в припадке самосаботажа все ломает и бьёт, осколками режется до глубоких шрамов, а ясюкевич, трясясь от гнева и обиды, кровавую мозаику клеить пытается, психует как маленький, когда паззл не стыкуется, клеит на изоленту и скотч расхуяченные в щепки обломки былой бешеной любви — получается уродливо и жалко, саша рыдает от бессилия, глеб — от сильного к себе любимому презрения, а сидорин зевает, рукой прикрывая рот, другой тянется погладить арсения. кот таращится большими круглыми умными египетскими глазами — "а себя тебе не жалко?". и сидорину, сука, как на зло, не жалко ни на минуту себя, жалко только андрея, которого он своими чувствами нелепыми, позорными, порочит и пачкает, унижает, обесценивает и портит. он их прячет где-то под косухой, в рукавах и карманах, а обнимая андрея, чувствует, как они под тканью вибрируют, излучая радиацию и обжигая до боли. — ну да, а чё, плохо что ли? я бы за ним тогда сразу прыгнул, на том свете бы заново начали. глеб смущённо хихикнул, думая, что всё сказанное является шуткой лишь наполовину. серафим, в общем, сомневаться и не думал, лишь отвесил лёгкий подзатыльник и притянул парня к себе, в порыве пьяной нежности укладывая голову глеба себе на грудь. тот, обвивая руками торс сидорина, прикрыл глаза и, недолго думая, лениво парировал: — а ты сам, вообще, чё думаешь? скажешь ему когда-нибудь? у серафима перед глазами два разноцветных омута, в которых он потерялся много лет назад, и выхода не ищет, скрывается от волонтеров-поисковиков, прячется в тёмном лесу, в тени ветвей, между стволами деревьев, и на дне океана за коралловыми рифами. — я говорил. много раз. сидорин и вправду говорил. говорил "я одержим тобой, сука", когда они, нажравшись таблеток, на старом прокуренном диване сосались влажно и грязно, запустив пальцы в разукрашенные в неестественные цвета пряди волос. говорил "я так тебя люблю", вжавшись носом во влажный от пота загривок едва спустившегося со сцены, преисполненного в адреналиновом приходе после большого столичного концерта андрея, на что тот похлопал ресницами и, развернувшись, приобнял и чмокнул серафима в висок. говорил "не верю, что ты настоящий", когда они отчаянно трахались у серафима в спальне почти сразу после разрыва отношений андрея с любимой женщиной. говорил "да я за андрея любого убью" в питерском баре, в компании самых близких, под лошадиной дозой водки. все смеялись, к слову. серафиму было не смешно. он на андрея смотрел дико, но загнанно, как монах-чужеземец в плену у притягательного, по-скандинавски красивого викинга. только вот этот викинг сам писал легенды попизже, чем всякие скальды, и пленный монах был готов позабыть родину, лишь бы слушать их бесконечно. — ты неправильно говорил. надо было наглее, бескомпромиссно и прямо в лицо, так, чтобы некуда бежать. а ты зассал. серафима больно укололо куда-то в грудину, он сжал волосы глеба на затылке чуть сильнее, чем нужно, а через пару секунд отпустил, придумав месть поэффективнее. — ты своему орал о чувствах, как резаный, и что теперь? глеб печально усмехается, но злиться не хочет совсем. поднимает глаза наверх, ищет взглядом серафимовы и так, спокойно, непринуждённо: — ну, живой же. сидорин видит в карих горечь потери, которую не спрятать, чуть ниже, рентгеном через одежду — язвы, разъедающие сердце. возвращается взглядом к мягкой улыбке, криво ухмыляется в ответ, комментирует: — еле живой. серафим тянет глеба за руку к подъезду, дальше — к лифту, в квартиру, в спальню. глеб совершенно не против. в его постели и сердце всегда найдётся отдельное место для серафима сидорина.