talking out of turn

— Это не в диапазоне Джеффа, чувак. Эдди уже несколько часов сидит, склонившись над блокнотом, заняв кровать в комнате Гарета, в то время как настоящий хренов хозяин комнаты был пересажен в кресло за столом. Как только Эдди чудесным образом спасся и достаточно поправился, чтобы выбраться из больницы, а затем и из своего нового дома — в первый раз, когда Гарет его пригласил, он без вопросов предложил кровать, подпер своего до сих пор выздоравливающего друга и получил в ответ искреннюю улыбку сквозь все еще постоянную боль, пока Эдди фактически был замурован подушками. В основном из-за заботы; но и не без вины. Но те дни, к счастью, уже позади, и нужны ли Гарету какие-то дополнительные доказательства того, что Эдди более, чем пришел в себя? Дело в том, что он по-прежнему широко раскинулся на кровати Гарета, как на троне в театральной комнате, — имеет на это право и чувствует себя комфортно, хотя то, как он сгибается над своими книгами, выглядит просто болезненно. — М-м? — Эдди все еще отвлечен, но он, по крайней мере, отрывает взгляд от своего блокнота с записями кампаний в D&D, когда Гарет трясет тетрадью с текстами песен достаточно сильно, чтобы издать шуршащий звук, который невозможно игнорировать. — И не в твоем тоже. Кого из нас ты планируешь заставить петь это? — Гарет постукивает по верхней строке корявых заметок на разлинованных страницах; — и опозориться нахуй, Иисус, — бормочет он, потому что: серьезно. Никто из них не сможет удержать эту высоту. Любой из них — они могли бы убедить Гранта попробовать ради смеха, потому что из них четверых именно он читает хуже всех, но даже он не настолько безграмотен-в-нотах, чтобы это развлечение, честно говоря, длилось достаточно долго, чтобы быть действительно смешным. Гарет не сразу замечает, что он не получил вообще никакого ответа на свое нытье — что, если бы он был внимателен, было бы первой подсказкой для него; но он не замечает и отсутствия возражений Эдди, потому что он наконец-то сопоставляет заметки со словами, написанными на странице напротив них. — Чувак, — Гарет более настойчиво стучит по едва-едва разборчивым буквам — к сожалению для Гарета, он легко читает почерк Эдди. — Этот текст идет к этому? Он все еще не получает ответа, но он… на самом деле и не нужен. Потому что Гарет ясно понимает, что текст идет вместе с нотами. А текст… Текст явно о Короле Стиве Харрингтоне. Гарет вздыхает, специально про себя, хотя, вероятно, не так уж и важно пытаться сделать это незаметным: Эдди все еще в своем мире, а Гарету, ну, как бы… Гарету было труднее всего принять… Стива. И Эдди. Стива с Эдди. И он прошел через все стадии недоверия, каждая из которых была для него трудной: ярость, затем ледяное молчание, а после намеренное забвение. Теперь он как бы… нарочито мил, что, если быть честным с самим собой, Гарет знает, является самым оскорбительным отношением из всех, что были до сих пор. Просто… Да, Стив никогда ничего не делал ему или его друзьям. Гарет знает это. И он знает, что несправедливо судить кого-то только по компании, с которой человек общается, особенно когда Стив действительно публично поссорился с ними. Это просто… Харрингтон мог бы изменить что-то для таких людей, как они. Он мог бы отозвать своих собак, когда был на вершине, и, возможно, другие бы научились не трогать фриков и ботанов даже после того, как Стив скатился с небес на землю. И если бы он был с Эдди, сейчас — типа, на самом деле с Эдди, как утверждает Эдди и как ясно написано в блокноте, хотя Гарет никогда не видел, чтобы они делали что-то большее, чем похлопывали друг друга по спине, когда машина Эдди сломалась и ему был нужен шофер или когда они проводили «Больше-Не-Адское-Пламя-Новое-Имя-Скоро-Появится» в огромном доме парня — и не заставляйте Гарета начинать о том, как неловко это было; до сих пор неловко для него, единственного, кто не поддался проклятому обаянию Харрингтона, блядь, заткните ему рот— Но если он с Эдди? Почему, черт возьми, Харрингтон не мог заставить своих так называемых друзей отстать от квиров? Просто быть менее… громким, если он один из них, хоть и в шкафу? И как Эдди мог это выдержать? Типа, никто из них не выходил-выходил, и не похоже, что у фриков есть куча вариантов, даже у парней, которые поглядывают в обе стороны, как Гарет, и, по-видимому, у Харрингтона тоже, если только все остальное до этого не было фасадом или самообманом. Но как Эдди, громко говоривший обо всем, жил с кем-то, — и да, это было слухами, но все же — кто назвал старшего Байерса педиком, даже если это оставило его с дерьмом вместо лица после и Байерс увел его бывшую девушку очень-не-по-педиковски? Как Эдди мог… встречаться с кем-то, кто ненавидел таких, как он сам, настолько, чтобы оскорблять одного из таких же, как он, фриков или, по крайней мере, странного товарища, вот так? Хоть и всего один раз. Но Гарет не слепой — даже сейчас одного взгляда на Харрингтона хватает, чтобы понять, что он изменился, были ли слухи правдой или нет. И Гарет знает, что он держится за эту… обиду, за эту штуку, до такой степени, что это становится неразумным. Его товарищи по группе оба отводили его в сторону один на один, пытались быть Швейцарией, спокойно нейтральными между ними, но оба по факту встали на сторону Стива. И да: Гарет знал и согласился, еще до того, как он достиг той точки, в которой он сейчас, что они должны быть благодарны, что их друг жив, благодарны за то, что — даже если он никогда не признавался им сам, Эдди пел ему дифирамбы еще до того, как ему пришлось петь больше — но они все должны быть благодарны, что Харрингтон вытащил его, оказал ему помощь, заставил его дышать достаточно долго. Они должны быть счастливы за своего друга, которого они никогда не видели счастливее, даже несмотря на долгую тяжелую реабилитацию; долгие месяцы, когда он даже не мог держать ручку, не говоря уже о своей гитаре. Они должны доверять Эдди в вопросах Стива, пока тот не докажет обратное. И… все, что делает Стив, — это доказывает правоту Эдди, и даже больше. А первокурсники… они просто смотрят на него немного прохладнее, что, в общем, отстой. Раньше он не осознавал, насколько ему вообще не плевать на них, ну, помимо того, как они играют и какие цифры выкидывают на кубиках — но вот, пожалуйста. Оказывается, ему на самом деле не все равно, когда ему приходится разбираться с тем, что они встают на сторону Стива, которого они, кажется, любят даже больше, чем Эдди. А ведь их так накачали этим культом героя, что это откровенно раздражало после первой пары месяцев, но, по-видимому, это не шло ни в какое сравнение с Харрингтоном+. Так что: Гарет знает, что его превосходят численностью. И его превосходят численностью уже так долго, что он начинает задаваться вопросом, не он ли тот, кто ошибается. Поначалу это немыслимо. Но… даже Уилер хмурится на него. Он действительно хмурится на всех, типа всегда, но когда появляется Стив Харрингтон? Это особый хмурый взгляд, только для Гарета. — Эдди, — Гарет намеренно ведет себя раздражающе, зная, что это единственный способ вытащить Эдди из этого состояния. — Земля вызывает Мансона, — он машет блокнотом, из которого читал, прежде чем выхватить у Эдди план его кампании; — Давай, Мансон! — Прекрати, — бормочет Эдди, когда страница наконец щекочет ему нос, и, отмахиваясь от Гарета, моргает, словно ему нужно вспомнить, где он находится. Типично. — Это дерьмо не в твоем стиле, — Гарет не считает, что стоит смягчать слова. Они никогда этого не делали, такая уж у них дружба. И Гарет… Гарет прочитал слова, верно? Он, возможно… он, возможно, уже достаточно долго был гребаным тупицей в грязи по поводу любовной жизни одного из своих самых близких, старых друзей. — Кто это сказал? — Эдди немного огрызается, это лезвие бритвы выглядывает из его реплики. — Я, блядь, написал это, так что, — он выхватывает второй блокнот прямо из рук Гарета, — это в моем стиле. Гарет фыркает и подходит к кровати. Потому что, типа… стиснуть зубы. Убить монстра. Оставь это… это не то, да? Скорее… Соберись и сам отвечай за свою херню, Гарет Эмерсон. — Это не в стиле нашей группы, — говорит он и сохраняет тон напряженным не потому, что… ну. В основном, чтобы не отклоняться туда, куда он не хочет. Гарет предвидит, как Эдди сорвется: он знает Эдди достаточно хорошо, чтобы видеть, что то, как он отвечает, гораздо менее драматично, чем могло бы быть: — Может быть, я написал это не для группы, потому что это не первая мысль в моей гребаной голове, чувак, — он немного кусается, но еще и? Это звучит устало. И Гарет… Гарет знает, что будет чувствовать себя дерьмом, когда наконец справится с этим, как он уже справился… со всем этим Стивом. Или, скорее, вообще-не-справился-со-всем-этим. — Это, — Гарет наклоняется, смотрит через плечо Эдди на блокнот в его руках, все еще открытый на том, что прочитал Гарет. — Это песня о любви, — потому что другого слова для этого нет. К тому же нельзя отрицать очевидное: — Но не ты ее поешь. Эдди фыркает — вот в чем драма. — Мой фальцет впечатляет— — Я не только про это, еще слова, — говорит Гарет, до сих пор сдерживая тон, но позволяя себе быть любопытным, как бы подталкивая к очевидному выводу, который они держат между собой, написанному чернилами. — Это как письмо, которое ты написал кому-то, кого любишь, но как бы для того, чтобы этот кто-то его сам прочитал. Гарет смотрит на Эдди, знает, что тот чувствует это, может даже увидеть это периферийным зрением, даже если он не повернется к нему, прежде чем Гарет выкрикнет яркую суть всего этого: — Для тебя. Чувство вины пронзает еще глубже, когда Эдди замирает, словно окаменев. — Какой диапазон у Харрингтона? — спрашивает Гарет, позволяя чувству вины смягчить свой тон, расслабить конечности. Он открыт для реальности… его лучший друг на самом деле-вероятно-больше-не-отрицательно влюблен по самые сиськи. — Тенор, типа, естественно. Думаю, — немедленно отвечает Эдди, и это только подтверждает реальность для Гарета, вот это — Эдди знает мужчину, которого любит, даже в музыкальном плане. — Но у него безумный голос, мужик, я имею в виду, дерьмо, которое он может сделать… Может быть, думаю, — и черт, Эдди звучит почти нерешительно, это так заметно по сравнению с тем, как быстро и уверенно он говорил всего секунду назад; — типа, не для нашего дерьма, но, может быть, он может просто, типа, даже только мы двое, он и я, перед тем, как мы закончим или даже после, и он может, просто, типа... — Эдди замедляет слова, как будто он пытается дойти до чего-то немыслимого, чего-то, что почти пугает его на секунду, но даже это совсем не Эдди. — Спеть это. Эдди намеренно смотрит в сторону, а Гарет… Гарет, по общему признанию, немного шатается — как он каким-то образом заставил своего друга звучать так, будто он пытался быть маленьким, и к тому же, из всех его друзей это Эдди? — но тексты песен романтичны. Это чертовски тоскливо. Они просят вечность таким образом, что это немного пугает, но просят с позиции, которая является более слабой стороной, той, которая умоляет об этой идее всегда, и так, на всякий случай, ради обоих Эдди, но также, возможно, ради Гарета, потому что, может быть, есть что-то более глубокое, что-то зловещее в этом празднике любви, и он был прав, что воздержался от… — Он заставляет тебя чувствовать, что ты не… — Боже, нет, — Эдди почти фыркает, как будто он за все годы их знакомства никогда не слышал, чтобы Гарет говорил что-то настолько абсурдное; и это говорит о многом. И укрепляет позицию Гарета как единственного кретина здесь. Вероятно, с самого начала. — Он заставляет меня чувствовать что угодно, кроме… Я, блядь, этого не понимаю, — и эта улыбка Эдди, она совсем не меньше, каким-то образом. Но она мягче. — Я немного напуган тем, насколько, возможно, этого не заслуживаю, — тон Эдди меняется на что-то, что больше не для Гарета, и Гарет остро это чувствует; как будто ему повезло, что ему позволили это услышать. — Но он думает, что я так думаю, каким-то образом. Он заставляет меня чувствовать себя, как я, — и Эдди тяжело, тяжело вздыхает, снова качает головой в этом удивлении. — Он видит все это во мне, не задумываясь. Никаких вопросов, — Эдди постукивает по краю блокнота со словами: — Я просто есть, — и он тяжело сглатывает, Гарет слышит это; - Мне нужна помощь, чтобы найти это в себе. И Гарет… Гарет был в отношениях, или думал, что был. Наблюдая за Эдди прямо сейчас, слыша про это чертово кровавое чувство… Гарет думает, что, может быть, у него не было настоящих отношений никогда в чертовой жизни. И если это все из-за Стива чертового Харрингтона, проникнувшего внутри самого циничного, пресыщенного сердца, которое знает Гарет, в сердце Эдди Мансона с его обличительными речами и его доктринами? Может быть, все это чертово время Гарет был еще более неправ, чем подозревал. — Мы, возможно, не можем попасть в ноты, но, — Гарет обнаруживает себя говорящим, не задумываясь, прямо импульсивно, из чувства потребности. — Мы могли бы сыграть это, просто, — Гарет тянется к краю блокнота, который не держит Эдди, к музыке; — Мы могли бы сыграть это, ну, нормально, — Гарет прочищает горло, чувствуя себя немного в море; — Думаю. Он сбивается в конце, но губы Эдди дергаются; он слышит, как тот запинается. — Текст песни не для нас, так ведь? Так что, — Гарет пожимает плечами, не совсем понимая, что говорить дальше, и Эдди наконец поворачивается, чтобы посмотреть на него прямо. — Это было бы, — Эдди немного прикусывает губу, странно нерешительно, слишком чертовски благодарно, — действительно потрясающе. — М-м, — Гарет издает звук вместо слова, чтобы его облегчение было менее очевидным. Затем, когда оно проходит, он чертовски отчаянно хочет, чтобы Эдди не был… не был таким закрытым в его присутствии. Это не Эдди. — Но ты делаешь это, — говорит Гарет, надеясь, что риск небольшого подталкивания — это шаг в правильном направлении, правильный ход; — Да? — Я делаю что? — спрашивает Эдди; честно говоря. Он не проведет Гарета мимо быстрой орды зомби только для того, чтобы бросить его на съедение волкам с помощью Pit Fiend. — Любишь его, — выговаривает Гарет, слегка игриво толкая Эдди в плечо, надеясь, что это рассеет оставшееся напряжение; — это песня о любви, поэтому… И где Эдди мог бы замолчать или отмахнуться от Гарета? Было бы… вероятно, это было бы более чем оправдано? Его лицо полностью расплывается в ужасно тупой улыбке, которую Гарет никогда раньше не видел на этом лице. Это… это и правда выглядит хорошо. — Намного больше, чем ты можешь себе представить, — говорит Эдди, как бы изумляясь, смеется немного недоверчиво, как будто в настоящем гребаном благоговении: — больше, чем я когда-либо мог бы. Ну: блин. — У тебя, — Гарет прочищает горло, немного неожиданно испугавшись блеска всего этого, — довольно дикое воображение. Каким-то невероятным образом улыбка Эдди становится еще более заряженной удивлением. — Правда? На этот раз, когда Гарет смотрит, и Эдди чувствует это? Он поворачивается. — Что? — он не выглядит менее… блаженно счастливым. Просто любопытным. — Ты любишь-любишь его, — говорит Гарет, с маленькой толикой всего этого удивления, потому что… это больше, глубже для Эдди, чем Гарет мог когда-либо ожидать. — Я люблю, — кивает Эдди, не колеблясь ни секунды, и это сказано так, что Гарет просто знает, что— — Ты хочешь это сказать, — медленно говорит Гарет, нанося осознание весомого удара вещи: — Ты хочешь сказать это по-другому. Он в этом с Харрингтоном. Он… все то, против чего он выступал год назад. Эдди хочет этого, всего этого, рядом со Стивом Харрингтоном. Господи, блядь. — Если бы только, — бормочет Эдди, мечтательно, как любая девчонка в классе, когда-либо стремившаяся к этому. А Гарет? Он так благодарен, что его друг здесь. Живой. Вдыхает в мир такое желание. А Гарет… Гарет должен, черт возьми, доверять своему другу. — Приведи его, — убежденно говорит Гарет, сам не ожидая, что это прозвучит так ясно, пока это не произошло; именно так, как нужно. — Спеть или просто так, — добавляет Гарет, затем идет немного дальше: — больше, чем просто, типа, заехать за тобой и сказать привет. Эдди поворачивается к Гарету, долго его разглядывает. Гарет задается вопросом, был ли он так ясен, как хотел, пока… — Я люблю его. Полностью, — медленно, от самого сердца говорит Эдди; — часть этого — защита его от боли. Даже если он не признает этого, особенно если он такой гребаный дурак, чтобы думать, что заслуживает этого, — и Гарет думает, что Эдди ни разу не моргнет; и если бы был вопрос о том, от кого возлюбленный Эдди нуждается в защите в его голове; от кого, по его мнению, он заслуживает холодного приема… Теперь нет никаких чертовых вопросов. Но хотя Эдди может быть жестоким, и Гарет думает, что в этот момент он этого заслуживает; вместо этого Эдди осторожен, но… прямолинеен. — Ребята, вы не… — Мы были неправы, — внезапно обрывает его Гарет, внезапно… нуждаясь, чтобы Эдди знал, что это не он был неправ. Что Стив тоже не был неправ. — Мы отстой. Но это ведь не совсем правда, не так ли? — Я был неправ, — говорит Гарет, низко и грубо, вырываясь тяжело и жестко. — Я отстой. Эдди ничего не говорит на это. Этого достаточно для ответа-и-его-части. — Если он так много значит для тебя, он никуда не денется, — Гарет собирается с мыслями, чтобы сказать, не так жестко, как он думал, — потому что кажется, что этот парень может быть не всем, кем Гарет его создал в своей голове. — И мы никуда не денемся, так что, — и рот Эдди кривится от этого, что кажется победой. — Приведи его, еще раз, — Гарет хотел бы крутить палочки, что-то делать руками, когда он предлагает оливковую ветвь, или… наоборот, возможно, или что-то совсем другое — как это называется, когда ты один не прав? — Если он захочет, — Гарет обнаруживает себя добавляющим в спешке, потому что… что, если, может быть, они — нет, он... что если он уже потерял шанс наладить отношения с парнем, если Эдди все это время чувствовал, что его собственные друзья — это люди, от которых нужно защищать того, кто звучит-определенно-больше-чем-бойфренд? — Скажи ему, что ему не нужно уходить и возвращаться после тренировки или прятаться наверху во время Не-Адского пламени, — продолжает Гарет, в основном потому, что он… встревожен. Неустойчив. Он теребит нитки в своем одеяле, пока не проделывает совершенно новую дыру, прежде чем сглотнуть. — Он заслужил лучшего, — Гарет тяжело выдыхает, проглатывая хотя бы немного своей собственной гребаной гордости, горькой как ад; — дай нам шанс, чтобы попытаться узнать его получше. — Его глаза быстро поднимаются к Эдди, который сейчас за ним наблюдает, поэтому Гарет смотрит ему в глаза, когда говорит это: — Чтобы дать вам обоим шанс. Дыхание Эдди немного сбивается. Но он не отводит взгляд. — Спасибо, — и Эдди не звучит как маленький, определенно. Но Гарет не думает, что когда-либо слышал, чтобы его друг звучал так… искренне. Как будто действительно от всего сердца. — Не упоминай это, — говорит Гарет, как бы автоматически, прежде чем он захочет ударить себя, потому что: хреново просто говорить это перед лицом того, что Эдди мог бы позволить Гарету проникнуть в самую крошечную часть себя, о которой Гарет даже не подозревал, что он, возможно, всегда упускал возможность узнать ее. — Мы любим тебя, Эд, — говорит Гарет, и теперь его голос тихий; — мы были так напуганы, когда, — и он не может этого сказать. Он, черт возьми, не может этого сказать— — Я тоже, — Эдди бросает ему спасательный круг; он хороший, черт возьми, друг, вот и все на этом. И он снова получает легкую версию этой тупой ухмылки — но даже не намного меньше… — Он спас меня, понимаешь? — говорит Эдди, весь такой большой и мечтательный. — Ага, — Гарет старается не звучать так, будто он хочет закатить глаза так сильно, что это окрашивает его тон — но он действительно хочет. Эдди рассказал им эту часть только миллион и пять раз. — Не только от землетрясения, он… — Эдди качает головой, выражение лица становится интроспективным: — Я бы не вырвался обратно, несмотря на всю эту чушь, врачей, лечение, восстановление. Он качает головой, снова удивляясь, но… это не что-то новое — все еще Харрингтон — но как будто под другим углом. И он делает это так, словно существует… почти бесконечное множество углов. — Я даже не знаю, приложил бы ли я усилия, чтобы снова научиться ходить самостоятельно, — Эдди говорит прямо, не приукрашивая; — или, черт возьми, снова играть, — и Гарет чувствует вес этого, тяжесть, невысказанную мысль: «На самом деле я бы не вернулся без него». И хрена ли Гарету это нужно? — Он толкнул меня, — и то, как Эдди это говорит, это как будто ближе к приятному воспоминанию, и, черт возьми, как; — и был там, чтобы поймать меня, — и, может быть, может быть, влюбленность так сглаживает те моменты, когда ты чуть не умер в процессе; — и он был там, чтобы сделать это чем-то лучшим, как бы это ни было больно. Гарет может… Гарет может уважать это. Он не знает, может ли он полностью понять это, до сих пор, но. Он может уважать это. — И он все еще, — Эдди снова удивляется, он снова улыбается той улыбкой могу-разбить-себе-лицо; — просто во всех этих, — он качает головой, застряв в собственном сознании: — этих новых и менее ужасных чертовых способах, — затем он сглатывает, будто у него ком в горле, и Гарет не понимает почему, пока не вылетают следующие слова: — Хотя все еще кажется, что это вопрос жизни и смерти, — говорит Эдди, и на этот раз его голос немного мягче, явное ощущение, что он говорит о чем-то чертовски близком к святому; — Никогда раньше не понимал, как кто-то может быть всем твоим сердцем, но потом он… — Эдди замолкает, смотрит на Гарета, практически не краснея. Но это так близко, черт возьми. — Извини, — Эдди хрипло прочищает горло, отворачивается, и в эту секунду Гарет понимает. Или же замечает что-то еще, чего не осознавал или не ценил, и это совершенно чертовски неправильно — совершенно новый слой вины. — Не надо, — говорит он, имея это в виду. — Мы были местом, где ты мог чувствовать себя в безопасности, — и он имеет в виду именно это, хоть и не без необходимости прикреплять словами, почти как физическое требование, вызывающее рвоту, — потому что, ну. Он имеет это в виду и это… Много. Он имеет в виду эту часть многого. Но. — Мы были местом, где ты мог быть в безопасности, и ты не чувствовал, что можешь… Потому что они были фриками. И, возможно, никто из них не выходил-выходил, но они знали, кто кому нравится, знали друг друга. Они всегда были готовы прикрыть друг другу спины. В этом и был весь смысл. За исключением этого раза, когда они… не были готовы. — Это было хреново, нет, мы… — и Гарет снова собирается с духом, потому что это не совсем так, и он хочет сделать лучше, хочет быть лучше: — Я был хреновым. И, может быть, часть этой решимости, этого намерения и решения снова стать кем-то безопасным и заслуживающим доверия, с этим, для Эдди и человека, которого Эдди мог бы так сильно любить? Может быть, часть этого заметна, потому что Эдди смотрит на него, прищурившись, в течение нескольких долгих секунд, прежде чем он ломает корешок блокнота, переворачивает его на страницы, где есть только музыку, спрятав слова, и стучит по центру страницы. — Поможешь мне подтянуть эту часть? — просит Эдди, как предложение мира, хотя это должен делать не он. — Хочется, чтобы все было идеально, понимаешь? — и на этот раз Эдди действительно краснеет, но это почти как будто он должен, чтобы так мило улыбнуться, прислушиваясь к признанию, которое приходит, независимо от того, насколько оно очевидно: — Я хочу, чтобы все было идеально, для него. И Гарет видит все это таким, каким оно есть: приглашение. Осторожное, обнадеживающее продолжение доверия, которое Гарет предавал по-своему, не желая этого. Не думая обо всем этом в целом. — Конечно, — соглашается он, протягивая руку, и снова, он имеет это в виду. — Давай сюда. И на этот раз, когда Эдди улыбается, это все еще осторожно. Но надежды больше, и Гарет думает, что это значит, что он наконец-то на правильном пути.