talking out of turn

К тому времени, как он появляется в дверях кухни, она уже снимает каблуки. — Мама. Диана Харрингтон не из тех женщин, которых можно застать врасплох в разговоре. И она действительно полагает, что продержаться два десятилетия, ни разу не поймав сына с поличным, — лучшее, на что может надеяться большинство матерей. Она, по общему признанию, вернулась неожиданно: их приезд не состоялся бы до следующей недели, если бы все прошло по плану. Секретарша Ричарда — не та молодая женщина, с которой Диана застукала его вчера вечером, что уже достаточно шокирующе, — но другая всегда отправляет Стиву заказные письма, чтобы убедиться, что тот знал об их возвращении в Хоукинс. Так что ее приезд был неожиданным. И она услышала шум и крики, осторожно войдя во двор уже после наступления темноты из-за того, что ее рейс был задержан, — в гараже, где, как она ожидала, будет припаркован BMW Стива, стоял очень подозрительный и незнакомый фургон, и хотя ее сын всегда так старательно заботился о своей машине, та стояла на подъездной дорожке, и на приборной панели были отпечатки обуви, которые Диана могла видеть через окно. Это, в сочетании с разбросанными как свидетельство драки незнакомыми предметами одежды, поношенной кожаной курткой и парой джинсов, более темных, чем все, что она когда-либо видела на своем сыне, а затем бейсбольной битой, упавшей, возможно, около входной двери, при том, что никто в этом доме никогда не играл в бейсбол — хотя Стив, будучи мальчиком, хотел, но «плавание привлекло бы внимание колледжа, Стивен», — всегда настаивал Ричард — все это заставило ее броситься на шум вверх по лестнице в комнату Стива, расправив плечи и забыв, что у нее нет никакого оружия для защиты. А затем Диана открыла дверь и услышала… Ну. Точнее услышала слова, сопровождавшие какофонию звуков, в паре с образом ее сына на другом мужчине. И оба они были совсем не прикрыты простынями, почти сброшенными с матраса. Они замерли, увидев ее, и она замерла, увидев их, в замедленной съемке осознавая, что ее сын на самом деле не находится в смертельной опасности и не сражается с незваным гостем. Нет… даже не близко. Но, когда парень, лежащий внизу, поднял глаза и встретился с ней взглядом, она увидела абсолютный ужас, а затем ее ноги вспомнили, как двигаться, и она бросилась обратно к лестнице, задыхаясь, стуча каблуками на каждой ступеньке ее безумного спуска. Она инстинктивно проверила, нет ли вина на кухне, потому что ей не хотелось идти за ним в подвал. Диана действительно не знала, не откажут ли ее ноги, учитывая, как быстро адреналин покидал ее. От шока ее осталось только упасть на стул за кухонным столом. И она уставилась вдаль, где ее внимание привлекали маленькие аномалии, словно своего рода сироп, словно оцепенение: закуски, к которым Стив никогда раньше не тяготел, но даже без учета меняющихся вкусов, количество сбивает с толку. Коробки из-под пиццы, ожидающие разбора для мусора, — и их тоже было слишком много — вечеринка, может быть, но тогда почему в доме больше никого не было? Вся стена за столешницами, змеящаяся по комнате, выстроена пустыми бутылками из-под Yoo-hoo, как и все остальное, как современное искусство, своего рода заявление. Несомненные следы девушек в доме: резинки для волос и неоновые заколки, хаотично разбросанные по комнате. Лак для ногтей возле маленькой корзинки, предназначенной для ключей. Ланч-бокс молодой девушки, открытый в углу, кажется сломанным, но он стоит там, как будто его хотят починить. Тот факт, что обеденный стол, в основном для показухи, был растянут до максимальной длины, превысив как вместимость столовой, так и пространство, отведенное для него здесь, со всеми давно заброшенными бумажками, добавленными туда, и стульями, окружающими его со всех сторон, почти неподходящими. Потертости на дереве в основном отполированы, но некоторые — безнадежны. Как будто здесь действительно жили. Затем холодильник, на котором никогда ничего не висело, теперь практически весь обклеен… полароидами. Рисунки, несколько карт, может быть. Списки дел, только парочка со списками продуктов из того, что можно прочитать. Красочные магниты с буквами, как будто для малыша. Результаты школьных экзаменов с разными оценками, но и с разными уровнями сложности — разные классы, может быть? Календарь, со множеством заметок. Как будто жизнь здесь была достаточно насыщенной, что каждый день был заполнен до краев. Это не… она не понимает— Именно в пустом моргании, в этом замешательстве Стив зовет ее. Она сожалеет, что это точно такой же взгляд, который она бросает на него поначалу. Это не имеет к нему никакого отношения. Она просто… она слишком много и слишком долго отсутствовала, она знает. Но когда ее ребенок зовет ее, она всегда сразу же смотрит на него. Так будет всегда. — Мы не думали, что ты вернешься так скоро. Он не извиняется за то, как она его нашла; что она увидела или кого. Диана неожиданно, но несомненно и безмерно гордится перед лицом этого. Она прочищает горло, все еще немного застряв в медленном тумане патоки… этого. Всего этого. Всей этой неожиданной жизни. — Ты… — она сглатывает, моргает, силой воли отталкивает цепкие пальцы транса, все еще затуманивающие глаза, мысли; ей нужно увидеть сына… — в безопасности? Челюсть Стива немного отвисает, и это так… явно. Он… он теперь мужчина, и он смотрит на нее так, будто не доверяет ей, не совсем, и все это немного разбивает ей сердце, так или иначе. Но он выглядит так, будто не доверяет ей, хотя хотел бы. Как будто у нее есть надежда что-то спасти. Как будто он нашел что-то, — скорее всего, кого-то — что он ценит сильнее, лелеет ближе, опасаясь всего, что может причинить ему вред. Это… это тоже разбивает ей сердце. Тот факт, что она — то, чего следует опасаться, ради людей, которых любит ее Стив. — Почему это твой первый вопрос? Стив спрашивает… слишком пусто. Она оплакивала этот грех своего мужа, втайне больше, чем большинство других, — то, как он медленно и осторожно изнашивал Стива, чтобы тот соответствовал форме, которая больше всего нравилась Ричарду, а не той, в которую Стив превратился сам по себе. То, как Стив выпячивает бедра и скрещивает руки, прислоняясь к дверному косяку, — так непохоже на то, что Ричард бы терпел, — делает это сбалансированно и выдержанно; она хочет верить, что эта версия Стива укоренилась, стала его истинным повседневным «я». Что он оставил позади ту ограничивающую форму. Но он задал ей вопрос и смотрит на нее — справедливо — в ожидании ответа. Которого он заслуживает. И она даст ему честность — не в последнюю очередь потому, что ей действительно повезло, что она так долго не могла поймать сына на месте преступления, и гораздо больше не повезло, что она, вероятно, смогла так долго избегать правды в основном потому, что до сих пор просто не была рядом. — Любые вопросы о том, серьезно ли это, или что ты чувствуешь к нему, не имеют значения, — говорит она, сохраняя тон открытым и теплым, но удваивая и то, и другое, когда глаза Стива сужаются; он ищет любой намек на неискренность или, что скорее, на что-то нацеливается, и, что гораздо хуже: на осуждение. — Не только потому, что это не мое дело, главное, чтобы ты был счастлив, — и она имеет это в виду; всем сердцем она имеет это в виду, даже если Стив не поймет, ведь не имел достаточно шансов узнать ее сердце настолько, чтобы распознать это — ее сердце для него, счастье собственного мальчика — самое горячее желание, — но Диана делает свой голос еще теплее, безмерно открытым оттуда, чтобы продолжить; — но скорее потому, что ты уже больше ответил на них. Стив смотрит на нее, взгляд все еще такой пустой, пустой, но… не такой, как раньше. То, как пустота может измениться, выходит за рамки способностей Дианы выразить словами, но ей это и не нужно, на самом деле; она видит что-то более мягкое, что-то более перспективное в этой пустоте. И Диану Харрингтон никогда, никогда не обвинят в том, что она не нашла возможности поощрить наилучший вариант развития событий. Тот, при котором ее сын, возможно, сможет смотреть на нее без подозрений. — Я здесь уже почти полчаса, Стив, — она старается называть его тем именем, которое, как он всегда говорил родителям, он предпочитает больше, и делать это без лишнего шума, не делая акцент на чем-то меньшем; она всегда злилась, когда Ричард использовал полное имя, как правило, против его желания. Его глаза все еще немного расширяются, когда она говорит это как данность. Ей следовало бы сильнее бороться с Ричардом в мелочах; мелочах, которые значили все. Чувство себя их сыном. Но в том, что она ему должна, и даже больше: — Ты не торопился объяснять, — Это самое важное, потому что она хорошо читает людей, не была бы успешна вне своего брака, иначе, просто домохозяйка, готовящая ужин, — и она думает, что у ее сына такой же дар, просто, может быть, направленный по-другому, и, может быть, безгранично расширенный, если намеки вокруг дома — это то, о чем она правильно догадывается, — и она так впечатлена тем, как ни одна часть Стива не извиняется. Даже намекает на то, что пытается дистанцироваться от того, во что она забрела. Даже не ради вызова — больше как само собой разумеющееся: и это впечатляет ее, как свидетеля. Насколько он высок, когда она все еще представляет угрозу, как бы это ни было больно. Но поскольку она умеет читать людей, она понимает, что он не видит причин, которые она так быстро и ясно вычислила, несмотря на всю остальную неясность. — Тебе не стыдно, — и он совсем не смущен, и Диана надеется, что она не выглядит так, будто ожидает, что он должен быть; молится, чтобы она звучала хотя бы наполовину так же радостно, как она себя чувствует от мысли, что он вырос в этого мужчину— — Значит, я предполагаю, что ты провел это время, заботясь о нем, — она немного подается вперед, наклоняет голову вперед и изо всех сил пытается проецировать эту радость, за него, за то, что, как она думает, он нашел, за то, что она видит в его глазах, глазах, которые она больше не узнает, — ее вина, снова, ее вина — но она может увидеть это: любовь. Ее мальчик влюблен. И даже если она не могла прочитать это по нему— — И мать никогда не захочет видеть своего ребенка в таком состоянии, — и Стив двигается, чувствуя себя немного неловко, даже когда Диана закусывает губу, чтобы не улыбнуться, как это напоминает ей того крошечного мальчика; — но, прежде чем уйти, я слышала тебя, не только звуки, но и слова, — и она оставляет это, потому что они оба достаточно хорошо знают эти слова, люблю тебя, люблю тебя так сильно, умру за тебя, снова и снова, ты — все мое сердце и душа, ты как раз подходишь мне, ты создан для меня, мы навсегда, мы всегда, я люблю тебя— И, конечно, люди говорят дикие вещи в порыве страсти. Но… как ни странно, дело в обстоятельствах? И как плохо она справлялась с задачей материнства на протяжении многих лет? Тем не менее, можете назвать это материнской интуицией. — Итак, — она наконец слегка хлопает в ладоши, но уже на пути к тому, чтобы сложить их, опираясь на них подбородком, — эти вопросы в любом случае не понадобятся. Стив ничего не говорит; ей это не нравится. Но с другой стороны, она не уверена, что надеется услышать от него, что даже подошло бы к моменту. Она думает, что просто хочет услышать, как он говорит еще немного. И кроме того, она дала ему его ответ. Она… может быть, она не имеет права, но она все равно хотела бы знать для собственного спокойствия: — Ты ведь в безопасности? В конце концов, это опасно в их дни. — Мы в безопасности, — отвечает он быстрее, чем она ожидает, и это большее облегчение, чем ожидалось: Диана думала, что это будет как возвращение с края обрыва, но все равно это больше. Он кивает, и она принимает, что это все, что она получит, не верит, что действительно заслуживает большего, но: что-то. Что-то в нем, то, чего она не знает и не может начать видеть; или, может быть, что-то в том, как она смотрит на него, в ее лице, в том, что выдает ее выражение — он говорит больше, он дает ей маленькие драгоценности того, кем он стал: — Он мой первый, вот так, — и он поднимает подбородок, защищаясь; или нет. Не так. Защищая. И он принимает эту позу, как будто это его вторая натура; легко, как дыхание. Она ненавидит, что должна быть причина, более важная, чем просто ее отсутствие — или даже ограниченное присутствие Ричарда. Она чувствует потребность знать и в то же время равнопротивоположную потребность не давить на это, чтобы пробудить эту первоначальную причину. Она не угроза. Ей нужно послушать, пока. Впитать его слова. — И Хоукинс, — его рука тянется, чтобы широко жестикулировать, уставшим от мира образом, которого она не ожидает, пока не видит; это так далеко от его лет — прежде чем он снова сложит обе руки на груди, будто защищаясь. — У него не было возможности, раньше здесь… Так что. Слова отрывистые. Но они… эти слова. Твердые. Реальные. Ее мальчика нигде не найти, кроме как в качестве основы для этой командной силы, этого присутствия мужчины, сияющего, лучезарно хорошего человека, стоящего перед ней. Он совсем не похож на своего отца. Это все, на что она надеялась, что может произойти из их отсутствия — несмотря на это. Из-за этого. — Хорошо, это хорошо, — выдыхает она, кивая себе, — ее сын, в безопасности, взрослый, защищающий себя и своего любовника, может быть, возлюбленного, от бед, которые эта жизнь может им наслать, этот хороший человек… Затем она пересматривает свои слова и чувствует, что немного бледнеет. — Нехорошо, что этот город такой, — она жестикулирует и понимает: то же самое сделал Стив, для того же самого, тем же самым образом; «но», — она смотрит на него, немного умоляя, но его губы чуть-чуть извиваются, его плечи немного более расслаблены на фоне дерева. — Я поняла. Диана кивает, шмыгает носом, а затем вздыхает. Это не… уже поздно. Она измотана. И она не знает, как разговаривать со своим собственным сыном. — Замечать мое отсутствие — не его сильная сторона, — она хватается за самую простую тему, которую можно развить, потому что это, вероятно, очевидно, но: ей нужно убедиться, что Стив знает, что Ричарда здесь нет, и он не в пути. Все выглядело бы совсем иначе, если бы он открыл дверь Стива. — Тем не менее, он может быть здесь в ближайшее время, а может и нет. Но на случай, если… — она многозначительно смотрит на лестницу. Они не могут продолжать держать дверь открытой, по крайней мере. — Конечно, — говорит Стив, торжественно и одновременно потрясенно из-за того, что она намекнула, что он вообще рискнул, и его тон немного напрягается. — Сегодня вечером мы собирались быть здесь в последний раз, учитывая, что я думал, что ты вернешься на следующей неделе. Это не порицание. Но, кажется, что так должно быть. Или хочется, чтобы было именно так… Потому что… Потому что Стив теперь мужчина в доме, не так ли? Неважно, чье имя указано в документах. Это его владения. Он знал, как достаточно быстро вернуться к тому, как все здесь было раньше, чтобы никто из его родителей не заметил, если бы они придерживались своего расписания, если бы Диана не действовала импульсивно, слишком устав от неблагоразумия своего мужа, — но даже если он будет скрывать это, это дом Стива. Диана обнаруживает, что хочет знать все о способах и причинах всех изменений, которые видит. И обо всем, чего она еще не знает. — Ты так вырос, — говорит она очень мягко, глаза покалывают; — Мне жаль, что я это пропустила. Этого недостаточно. Слов недостаточно. — Мне тоже, — говорит Стив и снова: не в упрек. Хотя он должен здесь быть. Он хочет здесь быть. Но тот факт, что это не так, может означать, что он хочет встретиться посередине. Может быть, он послушает, если она покажет, что имеет это в виду, если она продемонстрирует, как она заботится, даже если этого недостаточно — это никогда не было полным отсутствием. Это никогда не было ничем. — Ты никогда не берешь трубку. Она на самом деле не хотела этого говорить, и уж точно не так, как будто это вываливается: почти по-детски. Вздорно. Боже, но день без сна ее настигает. Обычно она гораздо более сдержанна, чем сейчас. Более утончена. Но потом: это? Это ее сын. Стив настолько ошеломлен, насколько он и должен быть, и она знает, что ошиблась, когда он немного упирается, когда его тон становится жестче, как будто он… как будто он очень хорошо натренирован ругать непослушных детей. — Прости? Да, каким-то образом это именно тот тон, которым очень хорошо ругать непослушных детей. Она понятия не имеет, откуда взялся этот навык, но, черт возьми, она хочет узнать. Она хочет знать, связано ли это с заданиями и рисунками на холодильнике. Она хочет знать, не резинки ли это от бывших подружек, а от детей, о которых он заботится, и как они оказались под его защитой, его непоколебимой забота. Его прищуренный взгляд, — более уместный в настоящем — когда она сама сидит, больше похожая на своенравного ребенка. Но она начала это, и не в ее природе не доводить начатое до конца. — Когда произошло так много ужасных вещей, — говорит она тихим голосом, пока ее разум прокручивает разрушительные заголовки последних нескольких лет; — когда я звоню, чтобы проверить, как только узнаю, что произошло, и это всегда сообщается с такой задержкой, это бессовестно, — она даже звонила в мэрию по этому поводу, она не должна была видеть местонахождение своего сына в огне спустя недели, когда она проверяет, потому что она проверяет. Потому что Стив им не говорит, и вопреки некоторым ее ошибкам: она волнуется. Она постоянно волнуется, потому что она мать, и она будет волноваться, пока не успокоится в своей могиле: она будет волноваться о своем сыне до последнего вздоха. Тот факт, что их город, кажется, регулярно приближается к апокалипсису, теперь, конечно, не помогает, но она бы волновалась в любом случае. — Но я звоню, чтобы узнать, нужна ли я тебе, — начинает она и немного удивляется тому, как сдавило ее горло, сколько чувств ее одолевает. Но лишь немного удивлена, если быть полностью честной. Она делает глубокий вдох и начинает снова: — Я звоню, никто не отвечает. Лента в аппарате заполнена больше года. Она знает. Потому что линия просто звонит, проигрывает ужасное сообщение о выходе из космоса — а на собственной линии Стива никогда не было аппарата. Все, что она получает, — это бесконечные звонки, а ее сердце каждый раз колотится от страха, что это не просто потому, что лента заполнена. — Я, — начинает говорить Стив, затем закрывает рот, но его взгляд устремляется на аппарат, или нет: рядом с ним. О… что-то похожее на телефон, может быть, из-за размера, но на самом деле это скорее металлический блок, с ручками, кнопками и лампочками… Может быть, что бы это ни было, это то, как люди, которых Стив знает, могут с ним связаться. Огромный пейджер, номера которого у нее нет. Она понимает это, может быть, даже заслуживает этого. Это не притупляет боль. — Я научилась звонить начальнику полиции, — говорит она, опуская разговор, когда надеется, что значительность того, что она зашла так далеко, передаст то, насколько серьезно она все это воспринимает, все это чувствует; — кто-то должен иметь страшную обиду на этого человека, мне однажды сказали, что его убили! Она совершенно не ожидает фырканья, которое вырывается у Стива при этом. — Можно сказать и так, — бормочет он, и на несколько секунд на его лице появляется кривая, почти безумная улыбка. Она никогда не видела такого взгляда у своего сына, и тот не задержался достаточно долго, чтобы она успела рассмотреть его, прежде чем в глазах Стива появляется серьезность. Он берет разговор в свои руки, что Диана с радостью назовет прогрессом. — Не знал, что ты позвонишь Хопу. Хоп? — И его жене, по мере необходимости, — она слегка фыркает, намереваясь передать свою решимость хотя бы получить какое-то подтверждение жизни своего первого и единственного ребенка. — Я не знала, что ты дружишь с местными правоохранительными органами. Она не уверена, является ли это чистым плюсом или минусом, но улыбка — маниакальная, как бы она ни была склонна — по крайней мере предполагает первое. — Он, — улыбка Стива теперь мягче, более… привычная. Искренняя. — Он во многом как член семьи. И Джойс тоже. Диана жаждет узнать, как так получилось. Больно предполагать, что отчасти это было потому, что кровные родственники Стива просто отсутствовали. Но— — Я знала Джойс Байерс, когда мы только переехали сюда, — тихо говорит она, ее собственная искренняя улыбка кривит губы; — Я помню ее как жесткую женщину. Решительную, — она вспоминает, как беременная Джойс вела коляску, ни разу не останавливаясь по пути за продуктами; — но всегда наблюдательную, особенно в отношении того, что нужно другим. Она всегда была доброй. Лицо Стива непроницаемо, но она может различить в нем привязанность. Хотя бы некоторые вещи не должны меняться в этом городе. Но хватит о прошлом. — Вернемся к твоему джентльмену наверху, — Диана поднимает бровь, но следит, чтобы это было мягко. Приветливо. — У вас все серьезно, да? Ей даже не нужно пытаться звучать мягко или приветливо, говоря это. Потому что она очень надеется, что ее сын не будет рисковать тем, кем он является, ради обыденности; она еще больше надеется, что права, когда видит в нем любовь. — Я думаю, — наконец говорит Стив после долгой, задумчивой паузы — он всегда был осторожен с важными для него словами. — Я думаю, если «тот самый» вообще существует? — Затем он смотрит на нее, встречается с ней взглядом и — о да. Она увидела правду, когда заметила в нем любовь. — Это он, — и то, как уверенно Стив говорит это, почти заставляет ее плакать. — А если все-таки не существует, — добавляет он, пожимая плечами, как будто реальность относительна, просто семантика; - это в любом случае он. Диана не борется со слезой, которая падает, скатываясь к ее улыбке, когда она встает и осторожно приближается к Стиву: хочет обнять его, удержать его; она не уверена, разрешено ли ей. Он не подходит к ней. Но и не отстраняется. — Ты уедешь отсюда? — она тянется к его руке, и он тянется в ответ. Ее сердце бьется немного сильнее из-за этого. Он кивает. Ее ребенок. — Когда дети закончат школу. Что не имеет смысла, но объяснило бы так много мелочей и деталей, которые она уже подметила на кухне. Он… он создал семью. В отсутствие той, в которой он родился; даже просто глядя на ее остатки, она может сказать, что эта более яркая. Она подвела его, во многих отношениях, и все же он все равно стал таким человеком. — Ты знаешь, куда поедешь? — спрашивает она, ее голос лишь немного сдавлен. — Пока нет, — и его голос становится мягким, нежным в ответ: он всегда был мягкосердечным ребенком, и Ричард пытался отучить его от этого как от слабости. Но этот мужчина тянется к другой ее руке и сжимает обе в знак утешения — он какой угодно, но не слабый. — Есть и другие люди, с которыми нужно принимать это решение. Они должны оставаться рядом, — добавляет он, есть что-то спокойное и легкое в том, как он это говорит, и Диана даже не думает, что знает или может утверждать в ее возрасте, но есть что-то живое и непоколебимое в ее прекрасном мальчике, когда он потирает большими пальцами ее костяшки; — по крайней мере, достаточно близко, — добавляет Стив, с небольшой шуткой, которую она не понимает, но все равно наслаждается тем, что вообще видит это. Она может и не в состоянии приписать себе большую заслугу за то, кем стал ее сын, этот столп стоял перед ней, давая простое утешение там, где он едва ли должен ей — но она все еще вынашивала его в своем теле, она все еще любит его в своих клетках. Она… Не будет преувеличением сказать, что она немного благоговеет. — Прежде чем ты решишь, какой дом тебе подходит идеально, — начинает она, готовая перечислить главные соображения по поиску дома и нахождению хорошего района, открытого и принимающего во всех отношениях, чтобы направлять своего мальчика как можно вернее, используя все, что она знает, но он сначала прерывает ее смехом. Его смех отличается от того, каким она его помнит в прошлый раз. Более свободный, но и каким-то образом заработанный тяжелым трудом. Как будто он был ребенком, но с синяками от поездки назад. Сильный от этого. Достойный большего, но тем не менее более чем немного душераздирающий. — Мам, — и его голос такой теплый, что она может плакать еще сильнее; — он мой дом. Правильный, идеальный, — и он так серьезен, так укоренен в этой истине, что она чувствует себя приподнятой просто от близости. — Все остальное просто мелочи, — фыркает он, закатывает глаза и машет рукой: пренебрежительно. Все остальное — показуха, или даже меньше. И она отпускает его руки, чтобы потянуться к нему, рискует и боится, что была глупа, когда он колеблется секунду, прежде чем сдаться. Стив обнимает ее в ответ. Этот мужчина в ее объятиях — гораздо крупнее, чем она могла бы поднять, даже если бы была здесь каждую минуту. Это унизительно. Но это еще и прекрасно. Она не хочет отпускать его, теперь, когда он у нее есть, но в этот момент она остро осознает, что не смогла бы его поднять — и Ричард раздавил бы его силой, даже если бы не осознавал этого. Ее муж не совсем плохой человек, но он ужасно беспечен. Не всегда был таким, но с возрастом он определенно стал еще хуже. Ей нужно действовать до того, как он придет сюда; на случай, если он придет. На всякий случай. Она целует щеку Стива — даже без каблуков она не маленькая женщина, но она меньше его — и идет туда, где она бросила сумочку на столе, чемоданы все еще стоят у двери. Ее чековая книжка всегда внизу, поэтому она достает ее, открывает, смотрит на бухгалтерскую книгу баланса и подтверждает, что может выписать это немедленно, без проблем. В разделе заметок она пишет, вытащив ее из копии: "для идеального соответствия". — Тогда ты и твое идеальное соответствие, — говорит она с улыбкой, поворачиваясь туда, где она оставила Стива стоять, наблюдая; — ты заслуживаешь самых удивительных условий для того, чтобы твоя история развернулась, — она протягивает ему чек и на этот раз целует его в лоб, теперь уже в пределах досягаемости, пока он смотрит вниз, чтобы прочитать то, что держит: — и не меньше. Она держит руки на его плечах, пока у него отвисает челюсть: — Мам, это слишком, — пытается протестовать он и выглядит честным — он никогда не был так озабочен деньгами. Не как его отец. Но у них есть деньги, разделяет ли Стив их одержимость или нет. У них они есть. А это значит, что Диана может поделиться с ним в любом случае. — Это максимум, который я могу дать сейчас, с учетом того, что это с моего счета, — объясняет она, немного извиняясь, потому что, хотя Стив, кажется, считает эту сумму экстравагантной, это меньше, чем капля в море. — Я знаю, что это немного, но если ты планируешь остаться здесь, по крайней мере на некоторое время, я отдам тебе остальное так быстро, как смогу, — обещает она ему; — твое наследство, деньги от твоего дедушки, — она замолкает, теребит губу. — Я не могу гарантировать, что твой отец не вычеркнет тебя из завещания, если узнает, — ей не хочется говорить это, но ему нужно знать; — но пока я здесь, я сделаю все, что смогу. И она имеет это в виду, от всего сердца. И она имеет в виду не только деньги. Они так долго торговали в основном долларами, это самый быстрый способ действовать, самая простая форма поддержки, но… она, может быть, отвыкла. Но она имеет в виду не только деньги. — Тебе не нужно, — снова начинает Стив, звучит смиренно, но она не хочет, чтобы он даже принимал то, что по праву принадлежит ему, и сверх того, что-то, что просто близко к тому, что он должен и заслуживает. — Очень мало из того, что я сделала в жизни, было тем, что я должна была сделать, — она снова прижимает его к себе, обнимает его; - и слишком многое из того, что я сделала, было меньше того, что я должна была сделать, — и она крепко прижимается к нему даже прежде, чем его руки ответят ей объятием. - Я поступила с тобой неправильно, мое маленькое étoile, — бормочет она; она всегда называла его так. Она не говорит по-французски, даже не знает, правильно ли она это произносит, но она совершенно уверена, что он был зачат во время ее медового месяца в Париже. Это было ее собственное заветное маленькое имя для него, когда он рос в ней, когда она чувствовала его и говорила с ним в своей утробе, так близко к ее сердцу, как он всегда оставался. — Позволь мне сделать это, — шепчет она немного слишком отчаянно; или, может быть, даже недостаточно отчаянно; — Мне жаль, что так поздно. Она слышит, как щелкает горло Стива, как он сглатывает, как он кивает, но ничего не говорит. Она находит еще одну дикую и яркую эмоцию, которую можно связать с сыном: уважение. Такое… такое огромное уважение. — Я так горжусь тобой, — говорит она, как будто это может даже царапнуть поверхность того, что ощущается как встреча с совершенно новым человеком, в некотором смысле, а затем с мальчиком, который сворачивался калачиком возле нее, когда болел, который был мягким до того, как сформировался, сомневаясь во всем, что было в сердце. — Я едва знаю тебя, и это разбивает мне сердце, но это только мои проблемы, — и это так. Это ее собственные проблемы. Она — причина, по которой она только что встретила Стива, теперь уже мужчину, с этим сердцем, выставленным напоказ, как вызов, как предупреждение — наглым и достаточно полным, чтобы стоять грозно. Великолепного. — Но я вижу, что ты больше не моя маленькая étoile, — она снова целует его в щеку один, другой раз, немного дрожа от таких ярких чувств, которые, как она знала, уже очень долгое время были похоронены внутри, но она не… не думала, что их так много. — Ты, — она отстраняется лишь настолько, чтобы посмотреть ему в глаза, обхватить его щеки ладонями, и заявляет со всем этим дрожащим чувством в ней: — Ты взрослое солнце, soleil braveux, — и она не говорит по-французски. Совершенно. Так что, вероятно, сказала что-то неправильно. Но это не может иметь большего значения, чем то, что она имеет в виду именно это. И даже больше. — Если ты найдешь в себе силы дать мне шанс, — она судорожно вздыхает; — иметь привилегию по-настоящему узнать моего сильного, храброго сына, — она гладит его по скулам, лелея его; — и куда он положил свое львиное сердце? Потому что, дарует он ей это или нет: ей нужно, чтобы он знал. Ей нужно, чтобы он знал, что она понимает, что узнать своего сына — значит узнать любовь. Встретиться со Стивом — значит встретить мужчину, который ждет в его постели. И она хочет знать и то, и другое, больше всего на свете. — И в любом случае, где бы ты ни оказался, — потому что ей нужно, чтобы он знал и эту часть — она не его отец. Ее любовь и ее преданность не условны. — Ты будешь знать, где меня найти, — она еще раз целует его в висок и яростно шепчет: — Я приду так далеко, как от меня потребуется. Она придет. Она обойдет весь мир пешком, если придется. Она и так уже потратила столько времени, она… — Люблю тебя, мам. И с этими словами, этими словами, которые переполняют сердце, она притягивает его обратно к своей груди, и он позволяет ей, падает в нее впервые за долгое время, после того как сказал эти слова впервые за долгое время— — О, дорогой, — выдыхает она, почти плача; — Возможно, я не показывала этого так, как должна была, или даже так, как хотела в глубине души, — и ее сердце бьется в груди, и все, что она может сделать, — это прижать свою маленькую звездочку, свое мужественное солнце все ближе, чтобы он знал. — Но я надеюсь, ты никогда не сомневался, что я люблю тебя больше жизни, — и жизнь дала ей гораздо больше благословений, чем испытаний, но ни одно из них не сравнится с ее малышом, ничто даже не может надеяться на это; — что вся моя любовь в этом мире сосредоточена на тебе, — и это правда — ее семья почти ушла, никого близкого не осталось со стороны, и ее муж, ну. Даже если бы они все были там, когда ее брак был в самом расцвете: как только она обнаружила, что беременна, все это было второстепенным. Была любовь, какой она ее знала, а затем момент, когда любовь разделилась на две вещи: ее ребенка и все остальное. Остальное было похоже на… показуху. — Если ты когда-либо был не уверен, — говорит она, нерешительно, потому что боится ответа, правды; твердо, потому что это возможность все исправить или, по крайней мере, начать: — пожалуйста, знай сейчас, лучшее, на что я еще способна, — она наклоняет голову к плечу Стива, вдыхает его, как раньше — он, конечно, не пахнет так же, как ребенок у нее на руках, но есть… есть что-то, что она узнает где угодно. — Ты был той любовью, которая провела меня через очень темные времена, моя блестящая звёздочка, — шепчет она, снова начиная плакать, господи, она не проливала столько слез уже много лет. — Я люблю тебя. — Стиви? Они оба поворачиваются, хотя Стив медленнее, спокойнее. Сначала Диана узнает волосы парня, стоящего в дверном проеме, по тому моменту, когда она их поймала, а затем по взгляду. Только немного менее напуганному, чем раньше, здесь и сейчас. — Извините, что прерываю, — мужчина проводит густым пучком волос по губам; — Я просто не хотел, чтобы вы были… И его взгляд останавливается на Стиве, и Диана узнает этот взгляд: защищающий. Оценивающий. Удостоверяющийся, что Стив в порядке. Возможно, ее сын был не единственным, кто искал угрозы своей любви. — О, — говорит она, глядя на парня, — она еще даже не знает его имени, но уже чувствует в нем нежность, когда снова обхватывает щеки Стива, но все еще смотрит на другого, испуганного мальчика прямо, даже когда она говорит со Стивом понимающе, но достаточно громко, чтобы во всей комнате было слышно: — Ты нашел мужественное сердце, которое соответствует твоему собственному, а? И Стив фыркает, улыбка растягивает его губы, как будто он не может сдержаться и не мечтает о том, чтобы хотеть этого, и когда он тянется к мальчику, тот отвечает точно так же. С любовью. Идеальное соответствие. Она сама протягивает ему открытую руку, если он захочет ее принять, внезапно охваченная материнским инстинктом, который она не чувствовала столь сильным раньше, для удвоения его целей. Но прежде чем он успеет принять ее или отвергнуть, прежде чем он окажется достаточно близко, чтобы решить, или даже достаточно близко, чтобы принять протянутую руку, которой Стив его манит; прежде чем все это она шепчет в ухо Стива: — Пожалуйста, скажи мне, что ты учишь его ухаживать за волосами. Эти кудри могут быть разрушительными при правильном уходе. И когда Стив ловит его любимую руку, он взрывается смехом. У Дианы теперь есть ясное ощущение, что это не первый раз, когда этот дом видит такую ​​безудержную радость, такую ​​неприкрытую заботу в том, как две ладони сплетаются вместе — есть ощущение, что это скорее рутина, чем что-либо другое, но Диана не видела этого. Уже… очень давно. Это чудесно. Это… Стив проделал здесь невероятную работу. Он построил невероятную жизнь. — Мам? — Стив встряхивает ее, возвращая к настоящему моменту; он наблюдает за ней, снова осторожно, но на этот раз еще и с надеждой. Это мощная смесь. Он бросает взгляд на парня, который теперь прижимается к нему, растворяется в его пространстве — у нее никогда не было этого с Ричардом. Настоящая любовь. Это все, на что она могла надеяться, для мальчика, который родился с самым большим сердцем для мира, который она когда-либо знала. Та, которая, казалось, только стала больше, как только она стала свободной и безопасной, если то, как ее сын встречает взгляды и нежно направляет свою идеальную посадку, чтобы превратиться в руку на его щеке; позволить ему обнять и успокоить, успокаивать и обещать: безопасность. И навсегда. — Это Эдди, — Стив не сводит глаз с Эдди, когда говорит это, и эти глаза говорят все, что кому-либо когда-либо нужно знать: любовь. Любовь, любовь и еще больше любви до разрыва. — Эдди, — тихо, но с сияющей радостью говорит Диана, благодарная за то, что Стив нашел кого-то, кто двигается, чтобы ясно показать, как подходит к их генам. — Мне жаль, что я ворвалась в твой дом, — говорит она, потому что знает, что увидела, и она имела в виду то, что чувствовала: это дом Стива. И Эдди и Стив принадлежат друг другу. — Но это абсолютная привилегия — познакомиться с тобой. Это правильно, если ямочки, скрывающиеся за страхом, означают то, что она подозревает, и тогда скептицизм смягчается до полного доверия в выражении лица Эдди рядом со Стивом: то, как эти ямочки появляются в конце, когда Эдди смотрит на нее и берет ее за руку, делает это ясным как день. Конечно: она всегда хорошо разбиралась в людях.