talking out of turn

Стив считает, что его муж слишком сильно о нем беспокоится. Это не жалоба, совсем нет — ну, может быть, иногда… Стива слегка раздражает, когда его опекают с ног до головы, это да. Но тот самый первый раз, когда Эдди беспокоился о нем по-настоящему? Это, типа, одно из главных воспоминаний об их отношениях для Стива. Не из-за причины, а из-за того, как этот момент нанес более сокрушительный удар, чем то, что изначально вызвало беспокойство. Потому что та забота будто направила гребаный прожектор на эту… эту пустоту внутри груди Стива, которую он никогда раньше не замечал, пока она не начала заполняться теплом. И да, конечно, это заставило Эдди волноваться еще сильнее, потому что, Стив чертовски хорошо это знает, на его лице появилась самая озадачивающая, вероятно, безумная ухмылка, которая только могла его обезобразить, от этого чувства, от того, что он ощутил себя таким живым и таким любимым, когда он думал, что уже познал все возможные способы быть любимым с Эдди — и это чувство? Это чувство заставило Стива схватить Эдди за лицо и выцеловать его душу абсолютно новым способом — а он-то думал, что давно уже изучил все эти способы, — после чего Эдди был настолько ошеломлен, что, вероятно, объявил его здоровым. По крайней мере, достаточно, чтобы позволить Стиву, хихикая, оттащить его в их постель. Суть в том, что Стив в принципе не против, когда о нем беспокоятся, до тех пор, пока Эдди не переживает из-за этого всерьез. Но одна вещь, к которой Эдди периодически возвращается — и если он до сих пор не завязал хоть немного волноваться об этом, Стив считает, что это теперь постоянная черта — это черепно-мозговая травма. Наиболее заметно и раздражающе: вещи, которые Эдди считает связанными с сотрясением, касаются всегда-то-так-себе-и-сильно-избирательной памяти Стива. Не просто так Стив окончил школу с уверенным «C+» (а колледж, когда пришло время, всего лишь, типа, на балл выше). Но вот, сейчас, больше чем через десять лет их отношений: у Стива есть чертовски надежный план, чтобы хотя бы… попытаться унять часть этих беспокойств. Лучшее, что ему удавалось до сих пор, — это указывать на то, что он не так уж отличается от Эдди в том, что его память никогда не подводит, когда дело касается того, что и кого он любит, и он помнит заботы и обязательства Эдди лучше, чем сам их владелец, чаще всего — это обычно успокаивает Эдди до ворчания и небольшой повышенной ласки до конца дня, и Стив никогда не против такого компромисса. Но… На этот раз у него есть козырь в рукаве. Нестандартный ход. Все еще связанный с Эдди, но таким способом, который далек от привычных талантов Стива. И он отбарабанил это идеально. Используя свою прекрасно работающую память. Потому что вот в чем дело: Стиву не нравится Шекспир. Он не ненавидит Шекспира, но не понимает, в чем прикол. Его втянуло во все эти просмотры фильмов из-за Робс, потому что это касалось двух его самых любимых людей в мире, а не потому что он хотел оценить искусство или еще какое-то дерьмо; он думал, что это закончится, когда он наконец определится с карьерой, не связанной с постоянным доступом к фильмам, или когда ему больше не придется видеть еще один зеленый жилет в своей гребаной жизни. Но нет. Потом он думал, что это умрет, когда Робин выпустится: все началось с того, что он помогал ей готовиться, так что в этом был смысл, верно? Неверно. Она должна была пойти в магистратуру, где все еще фигурировал этот бред. Не то чтобы Стив не был безумно ею горд, но… После этого он просто принял свою судьбу. Вся эта тема с адаптациями-переосмыслениями-пережевываниями Шекспира будет его личной ношей до самого конца дней. По крайней мере, с ним был Эдди, чтобы страдать рядом. И чтобы иногда оценивать с ним симпатичных людей в составе актеров. И, конечно, чтобы целоваться с самым красивым человеком как подростки во время действительно скучных частей. Это определенно помогало. Короче говоря: Робс вернулась из своей исследовательско-волонтерской штуки с Корпусом Америки, как думает Стив, называется та большая организация; она все еще была не уверена, что хочет получить PhD, а те последние удары по Хоукинсу научили ее многому о самоорганизации и помощи при катастрофах на ходу, так что преподавание в регионах, где были нужны все три навыка, ей пока подходило. Но она закончила свое последнее задание и вернулась в город, так что Стиву не пришлось бронировать билет на самолет, а ей не пришлось выпрашивать дополнительные выходные для ВРД (Выходные с Родственной Душой, конечно; без обсуждений, где бы они ни были, раз в месяц как минимум, и они чертовски придерживались этого почти тринадцать лет): так что он был с ней. И, по всей видимости, последний шекспировский фильм, который Робин собиралась задать ему, как раз стал доступен для аренды. Он заставил ее пойти в Блокбастер, потому что, хотя он там никогда не работал, сеть есть сеть, и Стив отдал Family Video куда больше времени, чем она. Так что этот запах видеопроката был чем-то, чего он обычно избегал как гребаной чумы. Она была настолько взволнована фильмом, что даже не поспорила с ним просто для прикола; он не знал, успокоиться ему или испугаться. Однако оказалось, что фильм был милым. Он узнал сюжетные моменты, которые делали его «Бардовским» или типа того, почти сразу, и Робин сияла, глядя на него, такая гордая, вскрывая вино получше качеством гораздо раньше, чем они обычно начинали, словно в награду. Но именно задание со стихом — ему пришлось спросить, но он подозревал еще до того, как Роб подтвердила, что это особая штука в форме стихотворения, которой славился Шекспир, хлопая в ладоши и осыпая его похвалами, которую он был слишком прозрачен для нее, чтобы даже пытаться скрыть, как блаженно он ее впитывал, даже если из-за этого он почувствовал себя вдвое моложе — но именно это его и зацепило. Пленило. Дало ему идеи. Потому что, конечно, из них двоих Эдди был словесным кудесником. Это буквально то, что оплачивает половину их счетов: Corroded Coffin добились достаточно, чтобы открывать концерты по всей стране для нескольких крупных имен, когда они все поняли, что такой образ жизни им не подходит. Они все еще играют сами по себе, в основном как хобби, но Эдди сделал написание песен и продюсирование своим делом, и его имя теперь узнают. Его песни востребованы, потому что он чертовски хорош со словами. Стив как-то спросил его, не сложно ли видеть, как другие люди поют его строчки для толпы. «Неважно, вырастет ли это однажды до сотен тысяч или даже миллионов», — он убрал волосы Стива с его лица и улыбнулся так мягко, что Стив до сих пор видит это за своими веками; — «С какой стати мне должно быть важно, что они кричат за меня, если есть ты, который кричит мое имя так, как никто другой не сможет даже попытаться?» И Стив перекатил их обратно на матрас и целовал так, словно хотел гребаным образом поглотить его, потому что знать что-то и услышать это, произнесенное именно такими словами, било… било иначе. А потом этот гребаный сукин сын добавил последний штрих: «Кроме того, Стиви-детка», — он промурлыкал в линию горла Стива, медленно целуя вверх к его уху: — «Слова, которые значат что-то стоящее, — это слова для тебя, и только для тебя». Стив не планировал трахать Эдди снова тем вечером. Уж точно не так глубоко, долго, голодно и полно, что на следующее утро он все еще был немного… нетверд в походке. Но сердце Стива чертовски разорвалось от этого дерьма, да? И Эдди двигался медленно, готовя им обоим завтрак, ухмыляясь как та гребаная кошка, что съела сметану, словно он был настоящим победителем, нося пеструю коллекцию синяков в форме рта Стива на большей части своей кожи словно гребаный Грэмми, но… лучше. Так что, да. Эдди обходителен со словами так, как Стиву никогда не достичь, но Стив… Стив обычно говорит свое сердце другими способами, и все тут. Но той ночью, когда Эдди произносит эту известную истину так, как он это делает, теми словами, что он выбирает? Она впивается в него как самое драгоценное клеймо в центре его груди, просто этот грандиозный, мироформирующий зуд, который он… которому он хочет соответствовать. Найти слова, которые он может добавить, своим собственным голосом, как надо. Которые, возможно, заставят Эдди почувствовать хотя бы долю того, что эта идеальная гравировка простой, до глубины души, преданности Эдди, оставленная на сердце Стива, делает каждую гребаную секунду. Он обдумывал это какое-то время — не то чтобы это куда-то девалось, или он существовал хоть момент в мире без того, как это пробивается через его тело, питая его гребаные клетки. Ничто не подходило — до тех пор, пока не появилось гребаное стихотворение в гребаном шекспировском фильме. И… как оно обострило притупленную временем память о том случае, когда Эдди присвоил киномонолог, только для Стива. Вот как Стив оказался здесь, сейчас, и он чертовски уверен, что у него все в шоколаде — «дети» (которыми они всегда останутся) и так достают его, дразня «стариканом», хотя он едва перешагнул тридцатилетний рубеж, но им просто нравится этот давний прикол; больше всего Стив хочет одарить своего мужа всей той любовью, которую его сердце может вложить в слова — меньше, чем может Эдди, но только по навыку, а не по чувству, и, возможно, в целом столь же глубоко, потому что это не дается Стиву естественно, требует дополнительного времени, дополнительной заботы в формировании — это самая важная часть. Но сочетать это с небольшим осязаемым доказательством, что ему не нужно мчаться на МРТ за государственный счет из-за долгосрочных эффектов межпространственного повреждения мозга каждый раз, когда он забывает взять ключи — а обычно это потому, что его муж целует его по утрам слишком, блядь, тщательно, чтобы можно было ожидать, что он вспомнит свое гребаное имя? Стив любит своего мужа так, как не знал, что любовь вообще может работать или существовать, до того как они нашли друг друга. У Стива бывают сильные мигрени, но у него нет раннего слабоумия. В нем все еще достаточно соревновательного духа, чтобы он раз или два в месяц присоединялся к любительской игре в баскетбол, но, когда он не может выместить его традиционным способом, он, возможно, любит высовываться в потребности просто… доказать себя как-нибудь, время от времени. Итак, в том, что он давно усвоил как концепцию, понятную им обоим с его возлюбленным: он собирается сделать этот хет-трик, мудаки. DVD как раз только что вернули, и он лежал на столе, словно ждал именно Стива — он прошел через ад ради Эдди и сделал бы это снова и снова; но он все равно не хотел проводить в прокате ни секунды дольше, чем было абсолютно необходимо. Вот как он оказывается с Эдди, все еще распластанными, кожа к липкой-от-пота коже, после долгого и очень щедрого сеанса многозадачности, где они смотрели фильм параллельно с реальной демонстрацией, типа, про-уровня 69-я одновременно. Они оба высушены досуха и вялы от потребности в восстановлении, последнее также относится к их губам — Стив вообще не чувствует своих — но, как всегда: оно того стоило. И не только из-за удовольствия-за-пределами-слов; в той же степени из-за того, как ноги Эдди изгибаются вокруг спины Стива, а его голова устраивается, чтобы видеть телевизор в основном вверх ногами, где он покоится близко к члену Стива, смотря с подушки на внутренней стороне его бедра. Это до тошноты по-домашнему, Стив хочет, блядь, утонуть в этом. Бесконечно. — Я бы спел тебе серенаду. Взгляд Стива отрывается от Эдди, на которого он пялился уже некоторое время, потому что… с какой стати ему смотреть куда-то еще? Он наблюдал за его реакцией на сцену с упомянутой серенадой; чуть не фыркнул, когда Эдди сузил глаза и заявил: — Мои волосы и мой голос намного лучше, — таким тоном, что был слишком увлечен этим моментом, а затем Стив особенно наблюдал, как нос Эдди сморщился от настоящей эмоции, когда Джулия Стайлз читала свое подростково-ангстовое стихотворение классу, не совсем слезы, но с Эдди, в такие моменты, это даже лучше: Стив чувствует себя очень уверенным в своем плане. Ромкомы редко выводят его мужа из равновесия. Тот факт, что он показал любую реакцию помимо желания посмеяться, говорит о многом. Стив позволяет себе взглянуть на экран, однако, только для того чтобы понять, скоро ли конец: почти. Хорошо. Но— — Ты бы спел мне серенаду с трибун старшей школы Хоукинса в середине 80-х? Эдди хмурится. — Я не был бы настолько тупым, чтобы сделать очевидным для плебеев, с которыми мы делили эти высасывающие душу стены, что это для тебя, — Эдди драматично вздыхает, прежде чем повернуть шею, чтобы посмотреть Стиву в глаза: — Но если бы мы были вместе тогда? Черт возьми, да, я бы сделал это, — и его взгляд искрится, когда он добавляет: — И просто потому, что они не могли этого знать, не значит, что я позволил бы остаться хоть тени сомнения в твоей голове. И черт побери, если сердце Стива не спотыкается о себя и не кувыркается вокруг ребер на несколько секунд от влюбленной, мальчишеской ухмылки, брошенной ему снизу — боже правый. Хорошо, блядь, что титры начинают идти, потому что черт возьми, если Стив сможет удерживать свои собственные слова хоть на минуту дольше после этого. — Я ненавижу, как закрываю глаза, — Стив говорит быстро, потому что… потому что, черт побери, это слишком огромно, сейчас. Оно всегда такое, но… Но прямо сейчас что-то давит на его грудь, настойчиво. Словно в том, чтобы любить Эдди больше десятилетия, быть его партнером все эти годы, все еще есть что-то новое, что можно почувствовать. Эдди поворачивается к нему, отцепляет ноги и переворачивается, начинает устраиваться на животе и разворачиваться, приподнимается на руках, чтобы лучше видеть; рот Стива немного пересох, его дыхание слегка дрожит от откровения этого чувства. Но его слова все еще выходят четкими; решительными. — Чтобы заснуть и не видеть твоего лица. И Эдди замирает, глядя на него так, словно тоже видит что-то, что хранится ближе, чем его собственное сердце — настолько знакомое — и в то же время словно снимая слой, о существовании которого никто из них не знал, который мог все еще оставаться неоткрытым. Стив знает, что находит новые причины любить своего мужа каждый день, невозможно делать что-либо меньшее. Но это нечто большее. Более глубокое. Типа: сердце Стива застряло и качается с силой, полное до предела, у основания его горла — настолько глубокое. Он не моргает — он не лгал. Ни одно из написанных им слов не было ложью. Привилегия спать с Эдди в обнимку всегда дается ценой того, чтобы потеряться в разглядывании, впитывании видения того, что значит быть живым рядом с Эдди Мансоном. Он не верит, что есть бог, не после того зла, что они познали. Но если там есть что-то, отвечающее за благословения: они очень реальны. Потому что Эдди — это оно, и ничто иное. — Я ненавижу, когда твои песни ослепляют меня, — те, что он пишет для Стива, и другие — хотя он клянется, что каждая песня написана для Стива, и, черт, Стив на самом деле верит ему, эти глаза слишком полны Эдди, сердцем и душой внутри, чтобы думать, что он имеет в виду что-то меньшее. Плюс, Стив давно отточил почти до идеала умение распознавать, когда Эдди… преувеличивает. Но здесь… Эдди имеет в виду и верит каждому слову как неоспоримому факту. Сердце Стива само выкручивается, словно сжимать его снаружи просто недостаточно, когда он думает об этом так, сфокусированно и без фильтров. Он сглатывает, возвращается к своему стихотворению — ненавидя песни Эдди за преступление их неизбежного ослепления — как только его сердце успокаивается достаточно, чтобы сосредоточиться на чем-либо, кроме одних глаз Эдди, он тянется к ближайшей руке Эдди, подтягивает его, чтобы тот сел, а затем медленно и аккуратно разводит его пальцы: — И я скучаю по изяществу твоих пальцев, — и он обводит их, от кончиков до суставов, пока этого недостаточно, и он проскальзывает их один за другим между своих губ, позволяет вздоху Эдди и участившемуся дыханию пронзить его нервы, его синапсы, пока он снова сосет каждый палец, точно так же. — Я ненавижу твои большие глупые щенячьи глаза, когда они прячутся, чтобы моргнуть, — и это очень похоже на сон: это просто потеря в обмен. Эти глаза освещают весь мир Стива; то, как эти ресницы рассыпаются, словно звездная пыль, когда они закрываются, стремясь к скулам — это само по себе восхитительно. Ничего меньшего или большего. Просто разные чудеса света. Стив просто жаден. Он нуждается в этом. Хочет всего и всегда. Имеет это; и все же чувствует, как боль сжимает его грудь, острая и резкая, пусть и на мгновения, когда любая часть скрыта. Словно часть его сердца, которая замирает в биении, без кислорода, без искры — неполная. Он любит слишком сильно для чего-либо меньшего, в этой единственной любви, которая не просто принимает то, как Стив держит ее, показывает ее — не просто позволяет это, но наслаждается этим. Встречает это с ликующим восторгом. Сердце Стива болит у основания горла от того, как оно трепещет при этой мысли, от ясного доказательства в глазах Эдди, которые не моргают, которые не открываются он него ни на сантиметр: которые впитывают Стива, словно они не делали этого больше десятилетия. Это так же опьяняюще, как и всегда. Это никогда не приедается и не тускнеет. Сердце Стива танцует немного сильнее, а боль ощущается как огромный дар. — Я ненавижу, когда ты уезжаешь по работе, — Стив продолжает — говорит это с чувством, словно это когда-либо больше, чем на день или два; Эдди заставляет людей приезжать к нему, к ним, потому что из них двоих он переносит любую дистанцию еще хуже; — Так сильно, что я не могу толком думать. Но Стив все еще чертовски близок к тому, чтобы быть вторым по тому, как на него влияет любая дистанция. И непременно извиняется за это. — Я ненавижу, что не могу дотянуться, — и он делает именно то, что говорит, потому что прямо сейчас может, так близко, как только сможет, и он подхватывает левую руку Эдди: — И вырвать мое сердце наружу, — и Стив прижимает ладонь Эдди к своей собственной груди, сильно, смотрит вверх, чтобы встретить эти щенячьи глаза, словно гирлянды из огоньков, блестящие, застигнутые полным потоком слез перед их падением: — Чтобы оно билось рядом с твоим, где ему и место, — и он тянется другой рукой к груди Эдди, чтобы накрыть тяжелый барабанный бой там, который есть все, ради чего Стив живет, все, что он любит: — Чтобы петь, чтобы держать, чтобы кричать. И сердце Эдди танцует, трясется, рапсодирует под прикосновением Стива. Это та же самая натянутая до предела экстаза струна в горле Стива, он это каким-то образом знает. Он держит взгляд Эдди, прерывает его лишь на мгновение, когда слеза прорывается наружу, и он наклоняется, чтобы освятить эту каплю между своих губ. Стив использует следующий момент, чтобы наклониться, поцеловать Эдди мягко, нежно; чтобы почувствовать его губы, прежде чем целовать вниз по шее Эдди, дрожащий подъем и падение его груди, чтобы прижать губы к каждому промежутку между его собственными пальцами, раскинутыми над сердцем Эдди, задерживает свои поцелуи, чтобы гребаным образом чувствовать его на каждой остановке, словно в ритуале. Хотя, по правде говоря: возможно, не совсем словно, вообще-то… — Я ненавижу, когда ты уходишь от меня, — и Стив и правда так чувствует, неважно почему или как надолго: на встречу, за продуктами, чтобы запереть дверь перед сном — мир без Эдди, и мир Стива всегда страдает от этого факта, независимо от причин; — Хотя ты никогда не делаешь этого по своему желанию. По крайней мере, это так. Он не принимает как должное то, что ему достаточно повезло иметь рядом мужчину, который скорее отрезал бы себе конечности, чем захотел бы оставить Стива. Что это извращенная форма преданности, которой они могут делиться в равной мере. — Но больше всего я ненавижу все моменты, когда я дышу, — голос Стива становится тихим, нежным, деликатным, потому что это суть всего. Поистине всего этого, его самого: — Когда воздух не разделен с твоими легкими, — самая худшая вещь, и, если оглянуться достаточно далеко, на время, когда это было его нормой… это удушающе. Это маленькие иголки в его венах, качающиеся с кровью, чтобы скрести каждый его дюйм, порезы неизбежны. Представлять жизнь без этого мужчины не просто невозможно, не просто разбивает сердце Стива еще больше: это, блядь, неосуществимо. Стив не мог бы быть тем человеком, Стив не мог бы быть… человеком. Эта любовь сформировала его всего. И слава богу. — С твоим пульсом, с твоим прикосновением, — Стив скользит рукой к сердцебиению Эдди сбоку на шее, губами касается противоположной стороны. — Твоим теплом, твоей душой, твоими губами, — он продвигается губами к подбородку Эдди, наслаждаясь тем, как тот вздрагивает, немного постанывая, пока Стив чувствует, как он вибрирует прямо под своей кожей, пока Стив обводит те губы крошечными поцелуями, дрожь Эдди изливается все сильнее с каждой секундой, пока Стив выдыхает последние слова в его раскрытый, едва дышащий рот: — С твоим голосом. Эдди двигается прежде, чем Стив успевает даже подумать об этом, несмотря на то, что Стив был явно посвящен задаче поклонения ему, но Эдди — это молния в бутылке, единственный и электрический, целующая Стива яростно и полно; руки Стива упираются в грудь Эдди для равновесия и чувствуют, как его сердце колотится, нахуй, дико, пока Эдди тянется, обвивается вокруг Стива и ощупывает его вокруг костей, словно наносит Стива на карту того каркаса, что его держит, словно твердые части, что хранят мягкие, священны для этой задачи сохранения, иначе это ощущается ничем иным под рукой Эдди, и так у Стива не было бы выбора, даже если бы он захотел — конечно, он не хочет, никогда не захочет, но суть ясна — делать что-либо, кроме как целовать Эдди глубже, влизываться и пробовать на вкус его гребаную душу. Это никогда не перестанет быть захватывающе дух изумляющим, никогда не перестанет расплавлять всю грудь Стива, даже когда она бесконечно раздувается: то, как его обожают. Как Эдди доверяет свои мягкие части абсолютно, с такой открытостью, такой уверенностью. Сердце Эдди все еще скачет как у зайца, все еще птица под руками Стива, и ощущать такое доверие, ему просто… это никогда не перестанет быть тем в жизни Стива, за что он больше всего благодарен. Тем, ради чего он отдал бы свое собственное бьющееся сердце, чтобы сохранить здесь, в безопасности. Даже Стиву требуется секунда, чтобы моргнуть и вернуться в мир реальности, когда Эдди наконец отрывается, черные точки перед глазами Стива требуют немного времени, чтобы рассеяться из-за воздуха, который оказался столь тривиальным перед лицом… ну, любви к его мужу и ответной любви к нему. Естественно. — Ты написал для меня стихотворение? — спрашивает Эдди, запыхавшись, хрипло, и Стив встречает его блестящие глаза, все еще плавающие, кажется, даже его щеки выдают, сколько слез уже упало. — Да, — Стив кивает, пытаясь перевести дух, но не спеша; все эти вдохи — воздух, разделенный с Эдди, и он ничего не преувеличивал раньше: эти вдохи? Бесценны сверх всякой меры. Сладостны, как ничто другое. — Ты написал для меня стихотворение? — Эдди выдает снова, хрипя, глаза больше, тон выше. — Я попытался, по крайней мере, — Стив отвечает с крошечной ухмылкой, проводя руками вверх, чтобы вытереть лицо Эдди, влажные изгибы его скул. — Стиви, — стонет Эдди, уклоняясь от его рук, чтобы снова завладеть чужими губами, и если сердце Стива замирает от неожиданности, когда он снова ныряет, — конечно, замирает. Как иначе? — Боже мой, я люблю тебя, — бормочет Эдди в губы Стива, его конечности дрожат, даже когда они прижимаются друг к другу. Стив чувствует, как муж опирается на него, тяжело дыша, хватая ртом воздух, дыша наполовину через рот Стива, через его легкие. Идеально. Стив закрывает глаза и позволяет им плотнее прижаться друг к другу, позволяет груди Эдди провиснуть и удерживаться там, пока не перестает так легко чувствовать, как их сердца бьются в унисон, сквозь неудобство плоти и костей. Затем он нежно целует Эдди еще раз. Еще. — Ну же, детка, — Стив хватает Эдди за руку, переплетает их пальцы и наклоняется, чтобы взять пульт и выключить экран с долгим возвращением к меню дисков. — В душ, потом в кровать? — Стив обхватывает щеку Эдди, целует его в губы, когда тот тихонько стонет, просто чтобы прикоснуться, и Стив… Стив не знал, что одной его посредственной поэзии было бы достаточно, чтобы сделать его мужа таким… аффектированным, таким перенасыщенным чувствами, которые Стив, черт возьми, прекрасно видит, видит, как они изливаются из него даже сейчас, в тишине, когда он ведет его в ванную и включает душ, чтобы согреться, расчесывая волосы Эдди пальцами, чтобы их было легче мыть. Они входят, и там, где Стив, возможно, ожидал, что Эдди соберет свое либидо, как часто вдохновляет душ в его партнере, Эдди томно, магнетически тянется к прикосновениям Стива, пока Стив моет его, но становится сосредоточенным и скрупулезным, когда отвечает тем же, касаясь тела Стива под струями так благоговейно, и черт возьми — это Стив чуть не начинает рыдать от нарастающего чувства в груди. Если они целуются под водой, пока она не остынет, ну: не похоже, что это случилось впервые. Стив обнял Эдди под одеялом, выключив перед этим свет. Эдди прижался к нему под подбородком; руки Стива крепко обнимали его. Если бы Стив не знал Эдди так хорошо, он мог бы подумать, что тот уже задремал. Но Стив знает Эдди так же хорошо, как собственное сердцебиение. Поэтому, когда Эдди сонно бормочет после долгого молчания, когда они просто дышали, плотно прижавшись друг к другу, это не так уж и удивительно: — Но у меня волосы лучше, чем у киношника, правда? Стиву почти удается сдержать смех, но он знает, что Эдди прекрасно его почувствовал, ведь грудь Стива прижата к его позвоночнику. — А мой голос? Эта часть звучит немного настойчивее, и, черт возьми, Стив его обожает. — Гораздо лучше, детка, — Стив наклоняется, чтобы поцеловать еще чуть влажные локоны у виска Эдди, и низко добавляет: — Никаких состязаний.