talking out of turn

Забавно, потому что даже несмотря на то, что у Стива статус регионального менеджера на уровне безиллиона — не безиллиона, Эд, я не думаю, что это вообще число, — но определенно безиллиона Family Videos, при этом он еще и ходит на вечерние курсы, как чертов супергерой — нет ничего супергеройского в том, чтобы пойти в чертов колледж на четыре года позже, чувак, люди делают это каждый чертов день— Биллион Family Videos, и при этом он еще и справляется со своими занятиями, как чертов супергерой — даже несмотря на все это, и все эти годы опыта рекомендации только самых коммерчески успешных фильмов своим преданным клиентам? Стив до сих пор ни черта не ценит кино. Эдди находит это милым. Это сводит Робин с ума, даже за двести миль отсюда. Что на самом деле только способствует тому, что Эдди находит это милым. Стив всегда откладывает для Эдди новинки из последних поступлений. Он же такой заботливый и послушный муж. Они по глупости ввязались в странную игру-спор с Робин о том, насколько актуален (или нет) Шекспир, — потому что она точно использовала карту платонической родственной души, чтобы заставить Стива помогать ей по телефону зубрить Барда для семинаров, и, возможно, Эдди жаловался на то, как часто она занимает его ранее припрятанное "время с мужем", типа, однажды, — и поэтому теперь каждый раз, когда выходит даже самый отдаленно «вдохновленный» фильм, они получают приказ посмотреть его для "вдохновения". Эдди признает свою ответственность — возможно, они смогли бы избежать этого, если бы он так долго не рассуждал о музыкальном образовании. Или: Стив, вероятно, мог бы уклониться от этого и отправить Эдди наедине с обязательным самосовершенствованием. Но Стив не протестовал, лишь жаловался наравне с Эдди на то, как много он пережил и страдал вместе с ним, как и от всего остального в этой жизни. Он не скажет этого вслух, особенно ей, но Эдди в каком-то смысле благодарен за это периодическое, но верное напоминание о том, что у него есть то, что они строят. Жизнь, которой он сможет жить. Жизнь, которой они смогут жить. Но остальные фильмы — поскольку Стив региональный менеджер, и поэтому всегда есть фильмы — это в основном те, которые ему приходится проверять на уместность или что-то еще, чтобы крутить во всех магазинах, потому что, по-видимому, политика компании заключается в том, что ни один Family Video не открывает свои двери без фильма в процессе показа, достаточно громкого, чтобы, возможно, привлечь внимание, но не слишком навязчивого, чтобы действительно быть замеченным. И Стиву просто нужно подписать, что в релизе VHS нет никаких нецензурных выражений или обнаженных сисек, прежде чем они попадут в список просмотра. Это много блокбастеров, летних хитов. А еще почти все романтические комедии. Эдди вроде как думает, что для него это ближе к работе, чем для Стива, но со временем он смягчился в отношении жанра, в большинстве случаев. Особенно в отношении фильмов, потому что, что бы они ни смотрели, они каким-то образом сворачиваются калачиком, чтобы сделать это. Иногда в постели с пиццей, попкорном или и тем, и другим, но чаще всего без одежды. Это беспроигрышный вариант. Итак, Эдди больше не так громко говорит о деталях того, что показывают на экране, сосредоточив свой рот на более важных вещах, например, на том, что этот рот принадлежит Стиву, и при этом усердно работает над тем, чтобы заглушить любые недалекие протесты, типа «я должен посмотреть это от начала до конца, чтобы мы не показали случайный сосок и не попали в суд», ну, знаете, — глупые глупости, по сути. Но сегодня вечером они развлекаются. Даже почти в одежде. Безумие. Сцена, где Мег Райан изображает свой фальшивый оргазм, возможно, побудила Эдди попытаться выжать из своего мужа несколько настоящих оргазмов, но Стив отшвыривает руку от штанов — никаких исков! Мне нравится моя работа! — но Стив идет на компромисс. Они кормят друг друга пиццей, исходя из того, насколько убедительно — или абсурдно — они могут устроить свои собственные фальшивые шоу. В конце концов, у них обоих уникальная квалификация, чтобы судить. Хотя Эдди и дуется добрых пятнадцать минут, когда его попытка подражать ритму песни Wham приносит ему всего один кусочек пепперони. Но Стив угощает его поцелуем гораздо лучше всех пепперони в мире, как только прекращает попытки игнорировать щенячьи глазки Эдди, так что… Все хорошо. Стив… ему, наверное, все равно придется пересмотреть, прежде чем одобрить или вернуть для показа в магазине, но… Честно говоря, это просто божественно. Со Стивом так всегда. Все, блядь, так, и Эдди — самый счастливый человек на свете, ведь может это знать. Держать это в своих руках. Не просто хранить это близко к сердцу, но и вплести туда, чтобы оставить это там навсегда. Непрекращающееся и никуда не идущее — или, если бы это когда-нибудь случилось, оно бы забрало с собой и Эдди. И это сделало бы это просто божественным по умолчанию. Он прижимается к Стиву еще ближе, вытягиваясь на кровати вдоль всего его тела и мягко опираясь на его бедро, утруждая себя тем, чтобы снова посмотреть фильм, где… — Подожди, — и фильм почти закончился, нужно было смотреть время на часах у кровати, но два главных героя не… не в одном месте. Эдди не то чтобы сопереживает персонажу Билли Кристала, но… это романтическая комедия. Он почти уверен, что, хотя он и не следит за ними намеренно, он уже догадывается, что конец у них, блядь, довольно предсказуемый. — Погоди, они что, не… Стив наклоняется, чтобы встретить Эдди, который слегка приподнимается, привлекая его внимание, тихо целует его и… в общем, к черту Билли Кристала, серьезно. Стив отстраняется, поцелуй все еще жирный, как пицца, и восхитительный, а Эдди, как всегда, таращится на него, моргая, прежде чем видит, что фильм перешел… может быть, в бальный зал? Но Мег вернулась, так что… Эдди не ошибся в формулировке. Это хорошо. Он понимает, что сейчас будет признание, и… Бинго; как раз вовремя. И это не лучший из лучших, но Эдди слышал и хуже. Он видел и гораздо худшие, с тех пор как Стива повысили. Как минимум три худших в неделю. Но говоря о Стиве: этот чертов романтик с кровоточащим сердцем смотрит на разворачивающуюся сцену с такой идеальной маленькой улыбкой. Он очарован. Не то чтобы Эдди был лучше в плане влюбленной романтики, но заткнитесь, сейчас не об этом речь. Но его Стиви очарован. Так что можете поспорить на свою задницу, Эдди замкнется и обратит на нее внимание. А потом бросится на колени своему возлюбленному и сделает все возможное, чтобы поднять эту чертову речь как минимум до уровня лучшей за неделю. Как минимум. А если он еще и хочет большего, на целую кучу всего; чтобы передать свою интерпретацию от всего своего сердца, к сердцу, которое он любит больше всего? Ему позволено поставить человека, которого он любит, — и любит больше, чем он может подобрать слово, понятие, это не любовь больше всего на свете, потому что это самое обширное и всеобъемлющее, что есть, это чувство, больше всего на свете— Ему позволено поставить человека, которого он любит, превыше всего остального, укорененным в основе всего сущего, пропитанным воздухом, в жизненную силу гребаного космоса: ему позволено предпринять глупую попытку высмеять фильм, который идет сейчас, насколько он может вспомнить, — и ему также позволено сделать его чем-то связанным с тем, что его душа всегда хочет сказать, с тем, что душа Стива должна всегда знать без тени всякого чёртова сомнения — Ему позволено делать несколько дел одновременно. Особенно когда Стив выполняет девяносто девять и девяносто девять и девять процентов задач. — Мне нравится, что ты спишь голышом зимой и тебе нужно двадцать одеял, вместо того чтобы просто надеть штаны, — Эдди обнимает Стива за талию, утыкается носом в его живот и, удобно приподняв футболку — даже не специально! — так, что было бы грехом перед единственным богом, которого Эдди признает, не лизнуть его до пупка и не задушить его смех мокрой полоской, когда Стив вскрикнет и попытается от него отмахнуться. — Мне нравится, что ты так старательно моешь голову, но когда ты моешь мою, ты такой… — он выдавливает эту часть, дыша прямо в живот Стива; затем Эдди отстраняется, медленно садится, по одной конечности за раз, чтобы почти без проблем переползти на колени Стива, а то и вовсе сесть на них, не прерывая контакта. Ни на секунду. — Так осторожно, так дотошно, но совершенно по-другому. Эдди медленно переходит к тому, чтобы оседлать мужа, целуя его грудь, медленно поглаживая локоны, более жесткие, чем те волосы, о которых говорит Эдди, но — и он, наверное, унесет это с собой в могилу, если Стив не спросит его прямо, — волосы на груди Стива под губами Эдди, теперь подстриженные между грудными мышцами: они его любимые. Без вопросов. — Как это заставляет мои нервы покалывать, как грудь распирает, — и Эдди делает глубокий вдох, чтобы наполнить эту распухшую грудь; — мне не хватает дыхания, — и хорошо, что он сделал это долго, потому что теперь руки Стива зарылись в его волосы, массируя кожу головы — легче сохранять ясность ума, когда нет воды, чтобы смягчить прикосновения, но серьезно: только-только. И это не меньше возбуждает, не меньше требует гула где-то в глубине, рядом с гребаной душой Эдди, типа, типа… — Как священный ритуал или что-то в этом роде, — Эдди не собирается стонать, но, типа, что, блядь, ему еще делать? — Это оргазмично, — выдыхает он, снова прижимаясь губами к центру груди Стива, пытаясь вернуть себе контроль или хотя бы выровнять игровое поле и начать немного сводить Стива с ума, чтобы соответствовать. В конце концов, они всегда должны совпадать. — Точно так же, как если бы я уткнулся носом в этот твой, так удачно растянутый, алтарный коврик, вот здесь, — и Эдди так и делает, чертя восьмерки по волоскам над тем, как сердце Стива начинает биться чуть быстрее под языком Эдди; — просто ждешь, когда я, блядь, помолюсь. И он не собирался тереться своей половиной — или, точнее, тремя четвертями — члена о член Стива, когда ему наконец удалось обхватить ногами его бедра. Как будто это не было запланировано. Его тело, возможно, сделало это инстинктивно. Это вполне возможно. Стон, который он вырывает у Стива, — это совершенство, в любом случае. — Мне нравится, что ты так сильно кастомизируешь свой сэндвич в закусочной на углу, что тебе приходится платить за дополнительные опции, — Эдди покусает шею Стива, линию, по которой кровь бежит от ключицы прямо к скуле. — И если бы мы не были клиентами одного и того же гребаного места уже много лет, они бы, наверное, запретили нам заходить к ним из-за это, но вместо этого они любят тебя, потому что знать тебя — значит любить тебя, и они могут просто потратить дополнительное время, необходимое для выполнения твоего заказа, на то, чтобы расспросить о наших гребаных собаках. У них нет собак. Пока, по крайней мере. Они присматривали за соседскими собаками как-то раз — один раз — чтобы построить хоть какое-то дружеское сосуществование, когда только переехали, и пара, владеющая продуктовым магазином, их просто обожала, а теперь они спрашивают о них каждый раз, когда он и Стив заходят. У них не хватает духу поправлять их, и слава богу, что их соседи вегетарианцы или что-то в этом роде, и им продуктовый магазин ни к чему. — Люблю, что нет ни единого раза, когда я, долго находясь вдали от тебя, не почувствовал бы твой одеколон на своей одежде, но даже больше того, просто люблю… — и Эдди скользит чуть выше, зарывается лицом в сгиб шеи Стива и глубоко вдыхает, наслаждаясь им, просто этим, этим… — твой аромат. Вся эта соль, мускус и чисто мужской, но с этой базовой нотой, почти как запах приближающегося дождя, утренней росы: растущие растения. Жизнь и возможности в ее основе. Все хорошее, упакованное в одно дышащее тело, с которым Эдди каким-то образом просыпается каждое утро и называет своим. — И люблю, что ты последний человек, с которым я разговариваю перед сном. Эдди отвечает поцелуями, спускаясь от подбородка Стива к его груди. Улыбка не сходит с лица, когда Стив обнимает его, устраиваясь обратно в центре, потому что, как бы ему не повезло и как бы он не был благодарен называть Стива своим, Эдди гораздо больше повезло, и он благодарен, что Стив называет его своим в ответ. Типа, он до сих пор удивляется, как, черт возьми, это могло произойти, и каждое утро возносит благодарность вселенной за это, на случай, если там есть кто-то, кто, возможно, сыграл свою роль в этой чудесной жизни, которую Эдди суждено прожить. — Я люблю то, что буду спать у тебя на груди до конца своей жизни, — шепчет он, подпевая сердцу Стива, ровно и уверенно, и это… блестящее символическое доказательство всего, что Эдди любит и чем дышит. Всего, что имеет хоть какую-то ценность в конце дня, во всем мире Эдди. — И все потому, что я не знал, что на самом деле означает слово «любовь», пока не почувствовал ее к тебе. Я знал, что, по-моему, такое любовь, но… — Эдди качает головой, что на самом деле является всего лишь скольжением его губ туда-сюда по груди Стива, сосок к соску и обратно, вызывает восхитительные мурашки, которые Эдди, возможно, немного облизывает, потому что он, черт возьми, может это сделать. — Ты научил меня правде, — изумляется Эдди, как всегда, когда останавливается, чтобы полностью осмыслить честную правду своего мужа — своего гребаного мужа. — Ты научил эти циничные глаза видеть сквозь всю дымовую завесу и дерьмовые стены, которые я возвел. Он медленно целует грудь Стива, желая его губ, но любит это тепло, это идеальное уютное гнездышко, где сердце, жар, любовь и жизнь сливаются воедино, и только Эдди может это познать. — Ты научил это испуганное сердце спокойно отдыхать, полностью доверять. Эдди отодвигается, чтобы иметь возможность провести рукой Стива по своей груди, пока говорит это, чтобы вся суть слов не могла быть неправильно понята как нечто меньшее, чем она есть на самом деле. — Любить без запретов, фильтров или каких-либо ограничений, — он снова прижимается носом к груди Стива, прежде чем придвинуться еще ближе, прижимая руку Стива к своей груди тяжестью своей груди, чтобы он мог поцеловать Стива в подбородок, не в последнюю очередь для того, чтобы насладиться распущенными ресницами Стива, глядя на него сверху вниз. — Как ты и заслуживаешь. А еще приятно ощущать, как он сглатывает, и блеск в глазах Стива заставляет его пульс на шее биться чаще, и Эдди слегка наклоняется назад, чтобы поцеловать и это место, позволяет его голове откинуться к изгибу этой великолепной шеи, выдыхая, переполненный глубокой, до мозга костей, радостью, которая всегда переполняет его так близко к его Стиви. Но он не закончил свою речь, и если уж на то пошло: что в характере Эдди уступает только артистизму? Это любить Стива всего и быть таким же громким и ликовать по этому поводу каждое мгновение, каждый вздох, всеми возможными способами. И вот он шепчет ответ в шею Стива: — Никогда не хотеть ничего другого, — он снова целует эту дразнящую пульсирующую точку; — или меньше, — затем он отвлекается, чтобы поцеловать выпуклость кадыка, просто так; — чем каждая частичка этого, — он заканчивает поцелуем в подбородок Стива, прежде чем приподнять его чуть-чуть, чтобы встретиться взглядом; но что важнее на данный момент: губы к губам. — Никогда больше, — выдыхает он, когда рот Стива приоткрывается, и Эдди, ну. Эдди не шутил, когда говорил, что использует все доступные ему возможности, каждым вздохом, чтобы кричать во всю вселенную о своем обожании Стива Харрингтона. Если тот факт, что сам Стив является наиболее подходящим примером всей вселенной Эдди, как можно ожидать, что он будет делать что-то, кроме как поклоняться этому гребаному рту в меру своих возможностей, так долго, как он может? Пока они не запыхаются, задыхаясь, и не вцепятся в рубашки — ни один из них не может объяснить, зачем они вообще все еще в них, — вероятно, ради еды, того, что от нее осталось, все давно остыло — но сейчас они доказывают свою храбрость, это уж точно, тем, как они оба держатся и хватаются, словно каждый из них — последняя нить, которая у них есть во всей этой чертовой смертной сфере, и они могли бы ею быть, это достаточно близко в сердце Эдди, чтобы означать одно и то же; но они дышат так, будто больше никогда не смогут вздохнуть и заняться сексом, если захотят, если захотят, не тогда, когда могут смотреть друг на друга и заново узнавать, что значит видеть душу друг друга в глазах. Но теперь это просто чистые отражения: такие переплетенные — совершенство, снова. Совершенство. Это во взгляде; как они наконец возвращаются на землю. Снова учатся дышать. Но подача Эдди все еще сырая от чувства, когда он оборачивает переплетение двух самых ярких черт характера, на которые он действительно претендует, чувством: — Я пришел сюда сегодня вечером, — он немного хрипит, прочищает горло, улыбается в эти слова, потому что улыбка Стива становится ослепляющей; — потому что это также моя кровать, — и Стив чертовски хихикает, боже, этот звук никогда не перестанет переписывать ритм пульса Эдди, каждый чертов раз; — И мое теперь гораздо более мудрое сердце вне себя от радости, что я разделяю это с тобой, что это наше. Взгляд, который он получает, огонь и преданность в глазах Стива: это дерьмо не просто переписывает его сердцебиение. Оно останавливает и возобновляет все это гребаное шоу, это так захватывающе. Так безупречно. — Что это остаток моей жизни, нашей жизни, и все, чего я когда-либо хотел, я когда-либо буду хотеть, это начинать каждый день рядом с тобой, встречать каждую бурю, держа твою руку в моей, слушать биение твоего сердца, как колыбельную, — и Эдди снова сползает вниз, чтобы снова устроиться на молитвенном алтаре волос на груди Стива, чтобы услышать эту потрясающую песню и позволить ей вплестись все плотнее — все ближе, все плотнее — в собственное сердце Эдди. Всегда рядом. Никогда не далеко друг от друга. Никогда один без другого. Никогда. — Потому что когда ты понимаешь, что каким-то образом получил все, о чем только мог мечтать, и даже больше, потому что действительно нашел любовь всей своей жизни? — он поднимает голову и смотрит на Стива, который, конечно же, уже смотрит на него. — И убедил его полюбить тебя так же сильно и страстно? Стив моргает слишком часто, чтобы Эдди мог не заметить, насколько он близок к слезам, но Эдди его доконал: он уже спутал волосы на груди Стива, все они чертовски соленые. — Ты никогда не колеблясь впитываешь все это, каждую минуту. Каждую секунду. Каждый день рядом, — Эдди обнимает его, менее собственнически и более справедливо… просто нуждаясь, желая, любя и дыша, иметь и хранить, как гласят клятвы для всех, но для них они значат нечто невыразимо большее. — Всю оставшуюся жизнь, во всем, — шепчет Эдди с благоговением, словно представляет себе, как люди притворяются, что испытывают чувства к богу, думают, что имеют в виду религию, но все они ошибаются, потому что это так, только так: только так он может сформулировать эту невыразимую мысль: — Навсегда. То, к чему он никогда не сможет подобрать слов, потому что их нет, но он проживет самую благословенную, блядь, жизнь, пытаясь, каждый день, каждый удар сердца, каждый вздох. Какая же у него охрененная жизнь, и он будет с нетерпением ждать ее отныне и навсегда. — Ты только что все это вспомнил, — говорит Стив, проговаривая это почти стоически, как будто чувствует слишком многое и все еще держится за все это дерьмо, пока не решит, как все это выпустить — Эдди обожает все в Стиве, и как же он обожает это, этот особый способ, которому тот научился, что прорываться сквозь многолетнюю скрытность, чтобы сделать выбор того, как он хочет проявлять свое сердце, свою любовь; — ты достаточно вспомнил, чтобы обыграть это в, — Стив делает глубокий вдох и щиплет себя за брови, прежде чем обратить свои водянисто-сияющие глаза на Эдди с полузадушенным выражением: — в чертово признание? Эдди прижимает большие пальцы к глазам, чтобы поймать льющиеся слезы. — Я видел, как твои глаза наполнились слезами, — признается Эдди грубее, чем хотел, но не менее, чем ожидал; — поэтому я понял, что должен быть внимательнее. Он обхватывает лицо Стива ладонями, следя за тем, чтобы слезы не попали на эти прекрасные скулы. — Я обращаю внимание на то, что важно, — потому что внимание никогда не было его сильной стороной, но… Но есть еще Стив. — Я знаю, что ты внимателен, — тихо и серьезно бормочет Стив — он всегда верил в Эдди, как никто другой из тех, кого он знал; а затем он шмыгает носом, сглатывает, выдыхает, пытаясь взять себя в руки, и говорит: — Но это же просто глупый фильм. И это Эдди не оставит просто так. Поэтому он держит руки на лице Стива, смотрит ему в глаза и делает все, чтобы Стив слушал его как можно внимательнее: — Ты — самое важное, что есть в моем мире, в целом мире, — и это, черт возьми, само собой разумеется; он — самая важная часть чего угодно. — Нет ничего глупого в том, что хотя бы намекает на тебя. И если Стив набросится на него так быстро и мощно, что он столкнет коробку с пиццей на пол, все в порядке, ведь она все равно уже холодная. (А если фильм исключат из регионального списка для показа в магазинах, Эдди знает, что официальное оправдание — непристойность, симуляция оргазма. Он знает, что на самом деле это потому, что Стив плачет на ним, без сомнения. Но только если досматривает до титров.)