нас ждёт неизвестное будущее

К середине июня Игнат начинает вести себя как отец Игоря. Нарушать обещания. – Игорюнь, – говорит он с чувством. – Братиш, это ж бизнес. Если на месте стоять, то ни черта и не срубишь. В переводе с виноватого Игнатовского «на месте стоять» – это «с тобой, Игорёк, в грядках на дядьфединой даче копаться весь июнь, как я обещал месяц назад, прости, братан, ну». Они сидят на ступеньках в подъезде, между вторым и третьим – лето жаркое, влажное как никогда, и единственное спасение сейчас здесь, в сыром запахе подвала и полутьме лестничной клетки – и хрустят свежим батоном из пакета. Игорь вообще домой купил, но голод напал раньше. – Колбаски, – говорит Игнат с набитым ртом. Он мокрый весь от жары, Игорь чувствует, когда они касаются плечами. – Игорёк, дай колбаски, ну чё ты. – Ты как черная дыра, – сетует Игорь. – Что я отцу скажу? – Да дворняг своих подкармливал, скажи, как всегда и все дела, – Игнат гавкает в ухо, хохочет. – В общем, не, Громчик, накрылась наша с тобой каторга на дядьфединой даче. Сейчас надо в будущее вкладываться. У тебя вот какое будущее? В ухе звенит, Игорь отодвигается, пихает Игната локтем. Колбаса ломтями, жирная, пачкает пальцы. Но вкусная – до ужаса. – Простое будущее, Игнаш. Дача. Я дядь Феде обещал. Ты, кстати, тоже. Игнат ворчит про долг, которым платежом красен, вздыхает показательно. – Допустим. А потом, после грядок, – что, армия? Потом – как батька, в менты. Все у тебя простое такое, Игорюня, я не могу. Простое. Он всегда смешит Игната – прямой и выверенный курс жизни Игоря. Игнату подавай экспрессию, страсть, риск – ну и деньжат побольше. Игорю – ну, у Игоря все есть. Именно так он говорит Игнату. И дядь Феде. И отцу. И себе. Врать Игорь плохо умеет. Не научился за всю жизнь. Даже себе. Внизу, в подъезде хлопает дверь. Игнат кусает батон воровато, как некормленный кот, сует оставшийся огрызок Игорю в руки – на, на скорее, вдруг твой. Крошки везде – на футболке Игоря, на джинсах. Даже в кедах, кажется, колются. И руки, в колбасе этой. Папка, наверное, бровь поднимет красноречиво, как увидит. Он умеет. – Опа, – Игорь моргает растерянно. Не папа. – Детишки. Караулите? Папа поднимается следом, отодвигает дядю Юру Смирнова плечом, не церемонясь, – ну ты встанешь, конечно, Юр, не пройти, не проехать – отбивает кулак сначала Игорю, потом Игнату: – Чего сидим, парни, не гуляем? – Там жарко, дядь Кость, – тянет Игнат жалобно. – А Игорёк, голова садовая, ключи дома забыл, не попасть нам. Сидим тут, как бедные родственники. Вот хоть вы спасти пришли. – У, – говорит дядя Юра насмешливо. С Игорем они не пересекались, не болтали уже где-то полгода – или больше, наверное, больше, – но тон этот Игорь помнит прекрасно, он всегда, ну, такой. Лёгкий. Будто дядь Юре смешно все и сразу – и страдания Игната, и ситуация, и этот темный прокуренный подъезд. – Бедолаги вы, пацаны. Ну-ка, дай, Игорёк, я тоже. Как вы там это сейчас делаете? Игорь отбивает Юрин кулак – тяжёлый, пальцы прохладные. У папки вот руки всегда горячие – дядь Федя говорит, нормальное кровообращение, как у быка здоровье у тебя, Костик. У Игоря вот тоже, холодные обычно. – Правильно? – спрашивает Юра. Улыбка у него широкая, зубастая, даже вечно радостный Игнат так не скалится. – Без обид, Игорёк, видел я приветствия и покруче. Игорь хихикает – получается смущённо, тоже не очень круто. Юра – ну, это Юра. Живая легенда для Игоря с детства, как герои из комиксов. Папкин напарник и друг, неуловимый, непобедимый и не до конца понятный. Дядь Федя выражается проще – «ну и позер ты, Юрка». – Там ещё вот так рукой, – показывает Игорь. Игнат за его спиной топает за папкой по лестнице, громко жалуясь на жизнь непростую. – Папа неправильно делает, слишком просто, но мы с Игнатом не поправляем. А то он вообще не станет. Юра хохочет – погоди, дай попробую правильно – даже рукава рубашки засучивает, чтобы чище было, и папа ворчит с площадки сверху, что если они на лестнице решили поселиться, то пожалуйста, он дверь закрывает. И помнится, ключей у кого-то не было. – Страшный ты, Костян, – Юру ничем не взять, кажется, все ему смешно. Тянет руку к Игорю – помочь подняться. – Идём, Игорёк, почаевничаем за твой выпускной. Сто лет не виделись. – Виделись, – говорит Игорь неловко. – Я к папе заходил в отдел, видел тебя, дядь Юр. Вчера. И на прошлой неделе. Ты не смотрел просто. Лестница узкая, от Юры пахнет табаком, порохом и – почему-то – Невой. Игорю жарко – даже в футболке. Под тридцать градусов на улице, вот и жарко. И нечего тут. – Так подошёл бы, – Юра удивляется, хлопает по плечу. – Не чужие же, Игорёк. К дядь Феде своему всегда ж заходишь, да? Ну. Да. Юра каждый раз выглядит чертовски занятым в отделе. Важным. Как будто мир спасает по строгому графику. Игорь не хочет отвлекать. – Чаи гоняет твой дядь Юра, – говорит папа тогда. Игорь позволяет себе это быстрое «адядьюраздесь». – Вместо рапортов. Иди поздоровайся, ничего, отвлечется. – Ага, – кивает Игорь. – Ага, пап, сейчас. Где по-тихому сваливать через папкину курилку, он знает. Потом как-нибудь. Поздоровается. Игорь соглашается виновато – было, да. Постеснялся. – Ну и забыли, – говорит Юра весело. – Забыли. Ты куда так вымахал, Игорёк, папку перегнал уже? – Папку не папку, меня точно перегнал, – дядя Федя налетает на них сзади, обнимает за плечи обоих сразу. Он теплый, свой, он говорит «Игореша, ну как ты?», и Игорю хорошо сразу, как в детстве. С дядей Федей всегда так, он свой и родной. Как якорь. И папку на плаву держит, и Игоря. – Давайте, пойдем, пойдем. Костян, ты чего это дверь запер, гостеприимный ты хозяин? Их с Игнатом не сгоняют с кухни специально, но получается все равно, как-то само собой – как в детстве, за детским столом. Игнат валяется на кровати Игоря, носки драные, листает комиксы – тебе там на полу удобно, Игорюнь? – и вполне довольствуется своим положением. Батон им отдали – дядя Федя хохочет над несчастным огрызком в целофане ещё минут пять после того, как Игорь забирает смущённо. Юра шутит про растущие организмы и голодающее Поволжье – не поощряй разбойников, ворчит папа, тебя, Федя, тоже касается. Их с папкой просторная квартира внезапно кажется тесной. Дядя Федя в одиночку занимает кучу пространства, громкий и деятельный, освобождает притащенные с собой пакеты, ворчит на папку, что холодильник пустой – чем у тебя ребенок питается, Костик, а, Игорёк, он тебя кормит вообще? – папа мягко огрызается, привычно и по-домашнему. Юра смеётся. Рассматривает полку со школьными наградами Игоря – это приятно, честно, Игорь даже подходит показать, это десятый класс, а это совсем дурацкая олимпиада была, – поддакивает папе и дядь Феде, обоим сразу – чтобы не обидно – и смеётся. На всю квартиру, наверное, даже на всю улицу, через открытое окно. Этот смех Игорь знает с детства. Он как будто родом из тех редких вечеров на кухне, когда маленькому Игорьку надо бы спать – а он слушает из-под одеяла – совсем недетские Юрины истории про свирепую банду и два последних патрона в магазине. Про то, какими скользкими от кровищи были крыши на Сенной во время захвата неуловимого киллера. Про то, что «не цените вы меня, братцы, все вам шуточки, а кто тебя вчера, Костян, от пули прикрыл?» – это страшно, очень, страшно думать про пули, которые могли зацепить папу. – В тебя ж она и летела, – говорит тогда папа со вздохом. – Эта пуля. Кто придурка того раздраконил? Потом папа, что Игорёк не спит, замечает, конечно. Шикает на Юру недовольно – голову пацану забьешь своими байками, кто потом успокаивать полночи будет? – и идет сидеть рядом, на полу у кровати, пока Игорь не засыпает. Игорь, ну, скучает немного. По этим временам. Юра заходит редко теперь – реже, чем дядь Федя. Это… нормально, наверное. Для взрослых. Игорь надеется, что они с Игнатом окажутся умнее. Не разбегутся. По правде говоря, у Игоря только Игнат и есть. Игнат – единственный и неповторимый – шлёпает его свернутым в трубочку комиксом по макушке: – Игорюнь, ты не мечтай. Ты нам вон у бати выпроси тоже по стопочке. Не дети уже, можно. Тем более, они вон за тебя пить собираются. Без тебя-то.