нас ждёт неизвестное будущее

– Пойду я, братцы, – говорит Юра. Двигает стул со скрипом, зевает широко. У него под пиджаком отчетливые очертания кобуры – всегда с собой. Игорь – маленький – спрашивает однажды, спит ли дядя Юра со своими пистолетами. С гранатой под подушкой ещё, говорит тогда Юра серьезно, я человек предусмотрительный, Игорёк. – Пойду, пока совсем не размазало меня по вашим хоромам. Хороший ты хозяин, Костик, я и забыл уже, хоть падай и спи у тебя тут, как в старые-добрые. Но я человек приличный, ограничусь воспоминаниями. Он криво кланяется – выходит театрально, Игнат и дядь Федя ржут, не сговариваясь. Выпрямляется, но за косяк держится. – Ты точно дойдёшь? – папа совсем уставший, разомлевший непривычно. Он так и остаётся после одного из последних тостов, с рукой на плече Игоря, тяжёлой и горячей – второй в окно курит лениво. Игорь не признается – он же не маленький уже – но он бы сидел так хоть всю ночь. Вот так. С папой. Со всеми. – Я под градусом, Гром, – Юра фыркает. – Под пулями гонял. А ты боишься, что я лестницу не осилю? Папа закатывает глаза: – Я боюсь, что ты спьяну дел наворотишь. Под лозунгом «Всем лежать, работает полиция Санкт-Петербурга». А нам потом разгребать. Всем отделом. – Очень может быть, – соглашается Юра покладисто и важно. – Очень может быть, Гром. – Па, – решается Игорь, пока Юра натягивает кожаную куртку, ругаясь на вешалку, болтающуюся на соплях – да почини ты ее уже, Костян, пришибет кого-нибудь. – Я дядь Юру провожу чуть-чуть? По лестнице. Чтоб дел не наворотил. Папа хмыкает – Игорь любит его этот редкий, короткий смешок, когда папа согласен с ним полностью, когда папе смешно и хорошо. – Пойдем, Игорёк, – отзывается Юра из прихожей весело. Качается от одной стены к другой на каблуках. – Поболтаем хоть. Там погодка – блеск. – Яиц на завтра купи внизу, в круглосуточном, – говорит папа. Голос у него смазанный и мягкий, от выпитого и подступающего сна. Лохматит Игорю волосы – кудрявый ты стал совсем, когда стригли мы тебя последний раз? – И смотри, чтобы Юра не навернулся где-нибудь. В подъезде тихо – только трубы гудят надсадно. – Ты, Гром-младший, совсем взрослый стал, – говорит Юра. Он как будто трезвеет немного на лестничной клетке, встряхивается, зевает и ежится. – Я тебя помню ещё с хомячьими щёчками и синяком под глазом. Кто тебе тогда вмазал, помнишь? – Одноклассник, – Игорь смеётся – это смешно теперь, с высоты его восемнадцати лет и различимого уже вдали, ясного будущего. Тогда – было сродни катаклизму. – А ты сказал, что он «мелкий мамкин ублюдок», и научил меня бить в нос, а потом сразу в корпус. Чтобы не быстро очухался. – Похоже на меня, – Юра фыркает. – Ну золотые ж слова, Игорёк, скажи? – Золотые, – соглашается Игорь. – Я таких вообще не знал тогда. Юра хохочет, тянется потрепать Игоря по голове, как папка минутой раньше. – Ты серьёзный такой был, прям как Костик. Только маленький. Но папка твой дикий, конечно. Ты другой, ты знаешь? Он качается вперёд со смешком – Игорь ловит в панике за локоть. – Спокойно, – говорит Юра, цепляется в ответ. – Спокойно, Игорёк, дай выпрямлюсь, ща. У него руки все равно холодные – даже после дядь Фединой наливочки. А она и мертвого подымет, говорит папа. И плясать заставит. – У тебя, Игорёк, – сообщает Юра уверенно. – Все ещё лучше, чем у нас, получится. Ты глянь на себя, огонь, а не пацан. И гром, и молния, да? Они сдвигаются к перилам, пропуская женщину с собачкой – добрый вечер, дурачится Юра, прекрасный вечер – и надо что-то сказать в ответ. Поблагодарить, наверное. Не краснеть как дурак, наверное. Юра фыркает на его тихое «спасибо». – Ты, Игорёк, не благодари раньше времени. Я, может, мудак последний. Ты папку-то спроси. Он тебе расскажет, как я однажды… – Не хочу про старое, – получается чуть громче, чем следует, Игорь сбавляет тон торопливо. – Я твои старые истории наизусть знаю, дядь Юр. Давай лучше про сейчас. Это… важнее. Юра поворачивается к нему лицом. Стоит на одну ступень ниже – смотрит снизу вверх. Игорь и не заметил, как вымахал, выше стал. – Сейчас? А есть у тебя, Игорёк, о чем сейчас миру рассказать? Такое прям – чтоб важное. Есть, думает Игорь, мрачно. Есть, что рассказать, а ещё больше, что от всего мира скрыть. Ни Игнату не расскажешь, ни папке. Даже папке. Тем более – папке. И хоть ты на луну вой. Главное, держи в себе. Само пройдет. Юра отлепляется от перил, зевает в ладонь устало. – Ладно, Игорёк. А то я ещё тут наговорю тебе всякого спьяну, а ты папке расскажешь. Пристрелит он меня тогда. – Не расскажу, – отзывается Игорь тихо. – И он не пристрелит, он пугает только. Они стоят ещё секунду под Юрино ворчливое «ой, не был бы я так уверен». Сверху лязгает дверь чужой квартиры – Генка, мусор возьми – эхом доносится телевизор. Юра отпускает локоть Игоря, поправляет ему рукав. – Ну, спокойной ночи, Гром-младший, – говорит он мягко. – Береги себя.