me and the devil.

      Три.       Три оглушительных удара башенных часов было достаточно, чтобы Хан Джисон пересёк двор стремительным шагом, перепрыгивая через кривые булыжники, и юркнул в щель рассохшейся деревянной двери дома духовенства. Сразу за задним входом, едва державшимся на петлях, начиналась кухня — вечный источник жара и пара. Энн, смотрительница дома, трудилась там днём и ночью, заботясь о том, чтобы живущие в этом доме мужчины были сыты и ухожены. За бесконечными часами в книгах и молитвах Джисону не раз доводилось сталкиваться с её заботой: высокая, с впалыми щеками и седыми волосами, Энн стучала в его дверь поздними вечерами, когда он пропускал ужин или если свет в его комнате оставался включён слишком долго.       Сколько раз она вытаскивала его из церкви за ворот, заставляя поесть, несмотря на его щуплую фигуру, талия у него была не шире его же предплечья. Он сидел на табурете у плиты, торопливо ел всё, чем она наполняла миску, а в это время слушал, как она отчитывает других священников, ругала их за то, что слишком гоняли мальчишку.       Воскресенье было большим днём. Джисон не мог сдержать восторга — он обожал воскресенья. Всё должно быть идеально. И всё всегда было идеально. С тех пор как он получил это место стажёра, всё стало именно таким: идеальным.       Иногда, когда он ловил себя на том, что задумчиво смотрит в окно на зелёные поля, на выложенные бежевыми и песочными плитами дворы, усыпанные розовыми и фиолетовыми цветами, — он начинал задумываться: может, именно поэтому ему до сих пор не предложили повышение? Всё ведь уже идеально. Если бы он поднялся выше, им пришлось бы искать кого-то нового, кто смог бы встать на его место — а оно стало уж слишком велико для простого стажёра. Трое священников, живущих в доме, служащие в церкви через стену, давно привыкли к Джисону и его одержимости совершенством. И именно эта одержимость заставляла его считать себя… неисправимым.       Он избаловал их до предела. И если он продолжал рваться вперёд — к своей мечте, к тому, чтобы стать проповедником, чтобы доказать этим старшим мужчинам, что он достоин, что может не только читать собственные проповеди, но и жать руки прихожанам после службы, принимать их благодарность, слова признательности — он делал это… назло им. Хотя никогда бы в этом не признался.       Это чувство он глотал его всю свою жизнь. Не влюблённость в совершенство, нет. А постоянную, давящую, почти болезненную потребность быть настолько хорошим, настолько невозможным, чтобы с ним никто и рядом не стоял.       Только один священник выше его мог сравниться в гонке за звание идеального стажёра. Кристофер — мужчина лет на пять старше Джисона, всегда носивший коротко подстриженные, аккуратно уложенные вьющиеся волосы. Джисон заметил, что тот любил расстёгивать верхние две пуговицы чёрной рубашки, когда засиживался в кабинете с книгой допоздна — самокрутка тлела между полными губами, сжатыми, пока глаза бегали по разбросанным по странице словам. Кристофер гордился тем, что именно он нанял Джисона, взял его под своё крыло, шутил с другими членами прихода за рюмкой, что Джисон уже превзошёл его самого по всем ожиданиям. Именно тогда Джисон понял: его время ещё не пришло. До этого момента.       Вот уже почти два года он выполнял изнурительные поручения — часами убирался, готовил всё для службы, следил, чтобы каждая минута богослужения шла точно по расписанию. Сегодня ему велели встретиться с Кристофером после того, как он закончит дела в ризнице. Он расставлял книги одну за другой, аккуратно развешивал чистые ткани, перебирал сотни свечей, вытирал пыль с позолоченных антикварных предметов — и как только башенные часы пробили три, давая понять, что он свободен, Джисон сорвался с места.       Он шёл к этому годами. Он жертвовал сном ради этого. И вот оно — наконец-то здесь, в каких-то минутах от того, чтобы упасть прямо в его изящные руки. Пролетая через кухню, он не забыл поприветствовать Энн, которая ответила ему лишь лёгкой улыбкой. И, не замедляя шаг, Джисон уже начинал гадать: что ему доверят первым? Вряд ли воскресную мессу — до неё всего два дня, слишком мало времени на подготовку. К тому же, проводить её должен был Кристофер.       Пройдя налегке по короткому коридору, который слева вёл в прачечную, а справа — в небольшую ванную, Джисон вошёл в вполне просторную гостиную, где легко разместились три больших дивана вокруг стола из яблоневого дерева, стоящего напротив камина с конструкцией, напоминавшей мостовую за окном. Справа от него — стеклянная стена, отделанная тёмным деревом, кабинет, комната с каштановой аркой, книжными шкафами вдоль стен и удобными креслами с мягкими подушками, в которых однажды уснул Джисон. Паркет поскрипывал под утопленными в нём синими коврами, на которых стояла вся мебель — по дому было невозможно прокрасться незаметно.       За камином находилась лестница, выполненная из того же дерева, что и пол, и вела на второй этаж, где четыре спальни легко вмещали всех жильцов. Кристофер жил в комнате прямо у лестницы, две другие, слева от него, занимали двое других священников: Хёнджин — тихий человек, который раньше немного пугал Джисона, и Чонин — самый старший и мудрый. Эти три комнаты находились рядом с лестницей и были достаточно просторны, чтобы вместить ещё по одному человеку без ощущения тесноты. Комната Джисона была задвинута в самый конец: нужно было подняться по лестнице, повернуть направо, пройти по коридору и завернуть за угол. Ванная комната прерывала череду спален, но, по сути, казалось, что комната Джисона вообще не на плане дома. Там точно не нашлось бы места для ещё одного человека.       С повышением, впрочем, многое могло бы измениться. Чонину только что исполнилось тридцать с лишним — вряд ли он хотел бы провести всю свою жизнь в доме с тремя другими мужчинами. Хотя он и казался самым преданным вере, следовавшим каждой мелочи в каждом писании, словно от этого зависела его жизнь, Джисон не мог представить, что Чонин останется здесь навсегда. Возможно, повышение означало бы и другие перемены.       Проходя мимо лестницы, он успокоил своё бешено стучащее сердце глубоким вдохом, вгоняя воздух глубоко в грудь, вновь и вновь убеждая себя не возлагать слишком больших надежд. Просто не могло быть, чтобы это было что-то другое — Кристофер сам попросил встретиться с ним, назначил точное время и всё такое. Это просто обязано было быть оно.       Потянув ворот рубашки на пуговицах, Джисон вошёл в тёмный коридор, остановившись перед белой деревянной дверью с золотой ручкой. Сквозь щели, через сломанное замочное отверстие под ручкой доносился запах сигарет и мускусного одеколона. Кристофер был здесь, он уже был внутри. У Джисона сердце подскочило к горлу.       Джисон обхватил холодный металл ладонью и, задержав дыхание, открыл дверь, шагнув в залитую солнцем комнату. Лучи пробивались сквозь белые льняные занавески. Он невольно улыбнулся и, прикрыв дверь за собой, задержал руку на дереве, прежде чем обернуться к Кристоферу.       Сигарета висела у него на губах, и светящийся кончик подрагивал, пока его улыбка становилась ещё шире.       — Джисон! — его глубокий, мелодичный голос эхом разнёсся по комнате, полной стульев, таких же, как диваны в гостиной, отражаясь от книжных полок и шкафов с бумагами.       Улыбка Джисона померкла, когда его взгляд наткнулся на ещё одну фигуру в комнате — каштановые волосы и кресло, повернутое к Кристоферу. Он сделал пару шагов вперёд и сосредоточился на своём наставнике.       — Кристофер, — выдохнул он, кивнув, будто в поклоне, но тот лишь отмахнулся от этой формальности и поманил его пальцем. — Я пришёл так быстро, как смог, — Джисон двинулся через комнату, не сводя взгляда с цели.       — Верю, — сказал Кристофер, и что-то хитрое скользнуло в уголках его губ. Пепел с сигареты осыпался на деревянный пол. Джисон подошёл к столу, и священник указал ему на стул справа от себя. Другой мужчина сидел слева — так же в брюках и рубашке на пуговицах, как и Джисон, только его руки и шея были увешаны серебряными украшениями.       Бросив взгляд на мужчину, который пока не удостоил его ни одного взгляда, Джисон снова посмотрел на Кристофера и сел на край продавленного сиденья, чувствуя, как в груди начинает копиться любопытство.       Священник вытащил сигарету изо рта, поднялся на ноги, поправил ремень и обошёл старый резной деревянный стол, который стоял в этом доме духовенства уже десятки лет. В этом столе была вписана история — она была начертана на нём, вбита в древесину: шёпоты прежних священников, оставленные для будущих — чтобы помнили, чтобы берегли. Он опустился в скрипящее кресло и сложил руки, положив крепкие руки на столешницу.       Карие глаза Кристофера метались между двумя сидящими перед ним, а на его мягких губах заиграла тень улыбки.       — Джисон, хочу представить тебе нового члена нашего прихода, — произнёс он, вглядываясь в стажёра. Стараясь сдержать тяжёлый вдох, Джисон сложил руки на коленях и плотно сжал губы.       Ну вот и всё.       Они нашли нового стажёра. Кого-то, кто займёт его место. А ему вручат что-то новое. Интересный выбор, скажет потом Джисон Кристоферу, особенно учитывая, как выглядел этот человек: прямая чёлка, слегка раздвинутая к центру лба, серебряные украшения, обвивающие суставы, цепочки, сплетённые так, как Джисон ещё никогда не видел. Челюсть — острая, точно повторяющая изгиб носа, черты лица вырезаны с такой точностью, будто над ним работал сам Микеланджело.       Шея — тонкая, обвита серебряной цепочкой, сидящей на ней как влитая. Ниже — ещё одна. А под ней — крест. Простой, блестящий, ничем не примечательный. Не тот, что висел на шее у Джисона — золотой, усыпанный настоящими камнями. Каждое утро он прятал его под рубашку. Этот крест достался ему от деда, семейная реликвия. Когда придёт время, Джисон передаст его своему внуку — может, после свадьбы или когда тот продолжит семейное дело и станет служить Богу в церкви.       Но этот парень выглядел… солидно. Волевое лицо, правильная поза, хотя ноги были скрещены, внимательность, пока Кристофер говорил. Его тёмные глаза — глубокий карий, может, цвет красного дерева или тёплого шоколада — всё замечали. Всё анализировали. Он был словно статуя, и когда повернул голову в сторону Джисона, тот чуть не отпрянул обратно.       — Это Ли Минхо, — произнёс Кристофер и протянул руку в его сторону.       Взгляд, ещё мгновение назад изучающий, вдруг стал холодным. Тёплый шоколад мгновенно стал горьким. Джисону не понравился этот вкус. За считанные секунды этот человек превратился из потенциально интересного знакомства в того, кто чётко обозначил границы — и не сказал при этом ни слова.       Теперь, глядя прямо на него, Джисон мог как следует рассмотреть, насколько тщательно вылеплен был Минхо. Полностью симметричное лицо, брови — ровные линии над глазами, словно ещё один барьер. Губы — верхняя чуть полнее нижней, придающая мягкость его острым чертам. Это был человек, с которым лучше не шутить. Все эти маленькие сигналы, красные лампочки в голове Джисона вспыхнули и дали понять ему достаточно.       Минхо пришёл по делу. Он получит, что хочет. И Кристофер ошибся, когда взял его.       — Приятно познакомиться, Минхо, — сказал Джисон, чуть наклонив голову.       Что-то изменилось в его челюсти — словно внутри что-то сдвинулось, заняло своё место, когда его аналитичный взгляд снова упал на лицо Джисона. Затем он улыбнулся — только уголки губ приподнялись, округлив скулы.       — Взаимно, Джисон, — сказал он. Он, похоже, моргал нечасто. Его ресницы коснулись щеки, может, три раза с тех пор, как он впервые посмотрел на Джисона.       Под этим взглядом было жарко. Быть объектом чьего-то изучающего взгляда совсем не весело. С самого детства Джисон всегда был тем, кто наблюдает, а не тем, за кем наблюдают. Если все, кого он когда-либо изучал с таким вниманием, чувствовали то же, что чувствовал сейчас он, — он бы пожалел о каждом таком случае. Словно Минхо протянул руки через стулья и обхватил Джисона за горло. Тепло медленно поднималось по его груди, он надеется, что щеки не начали розоветь. Воздух вдруг стал чем-то чужим. Темнота в его глазах, горечь, в которой сквозило что-то обаятельное, лишали Джисона всякой мысли. Он чувствовал себя крошечным. Минхо смотрел на него меньше минуты, а уже установил своё превосходство. Занял своё место.       Джисон только и смог, что втянуть в себя воздух, когда Минхо обернулся, чтобы улыбнуться Кристоферу.       — Он переехал сюда из Соро, — сказал священник, кивнув в сторону Джисона. — И будет работать рядом с тобой. Я хотел официально вас познакомить здесь, — размыкая губы, Джисон выпрямился, подоткнул лодыжки под стулом и скрестил их. — Я уже рассказал Минхо, насколько ты замечательный, Джи. Сплошные пятёрки в школе, почётные грамоты, награды, дипломы — всё это великолепие из каждого учебного заведения, куда ты ступал и которое делал своим, — Кристофер усмехнулся Минхо. — Он — лучший из лучших. Ты многому у него научишься. И однажды, так как у нас теперь есть место, ты станешь одним из нас.       Станешь одним из нас.       Джисон прищурился, взглянув снова на Минхо — тот обменивался с Кристофером улыбкой, показывая идеально ровные зубы.       Сегодня был тот самый день, когда Джисон должен был стать одним из них.       — Мы найдём для тебя место в одной из комнат наверху, — продолжил Кристофер. — Возможно, ты будешь жить с Хёнджином или со мной. Чонин, поскольку он здесь уже давно, получил своего рода привилегию, не знаю, как точнее это назвать. Я бы сказал, что ты мог бы жить с Джисоном, но, боюсь, там маловато места. Хотя, если подумать, это было бы идеально, правда ведь? — Кристофер улыбнулся Джисону, который теперь смотрел на него с нахмуренными бровями. — Вы двое будете проводить много времени вместе, было бы логично делить комнату, Минхо, тогда бы ты стал профи в два счёта.       Джисон никак не мог уловить суть происходящего, не мог распознать ситуацию. Разобрать её на части, собрать обратно — всё было слишком просто. Слишком просто, чтобы придумать логичное объяснение тому, почему ему не дали повышение. А теперь, когда Минхо приехал, его приняли сюда, в дом, точно так же, как и Джисон был принят два года назад Кристофером лично… Или, может быть, это оно и было.       Последнее и финальное задание Джисона.       Ли Минхо.       Но что-то в этом не ощущалось правильно. Будь то, как Минхо держался, или то, как его глаза, казалось, пожирали Джисона прямо на месте. Это будет вызов. Каким бы угрожающим он ни казался, Джисон мысленно готовил себя к этому — привести Минхо в порядок, превратить его в нечто соответствующее качеству Хан Джисона. Каким бы болезненным это ни казалось Минхо, на его лице неизменно появлялась тень тревоги каждый раз, когда его взгляд скользил по Джисону. Он сжимал челюсть, когда Кристофер говорил, продолжая рассказывать очередные истории о Джисоне и его достижениях.       Он прибыл из Соро, этот человек, из ушей которого, казалось, валил пар злобы. Город, плохо обустроенный, с единственной церковью в центре того безумия, которое они называли «сообществом». Джисон бывал там дважды. Один раз — самостоятельно, когда ещё учился в университете, и второй — с Кристофером, сопровождая своего наставника по делу, связанному с передачей частных документов, которые Джисон до сих пор не имел возможности прочитать собственными глазами.       Та поездка произошла всего несколько месяцев назад, где-то весной. Тогда он подумал, что Соро не так уж плох. Цветы вдоль улиц напомнили ему о здешних местах — Авиде, доме. Деревья, зеленее некуда, выстраивались вдоль улиц с растрескавшимся асфальтом и запахом безысходности. Тяжесть сразу навалилась на грудь, стоило машине пересечь границу Тамое, соседнего города, и углубиться в Соро. Это было не самое приятное место — по части людей и нравов. С самого детства Джисону говорили держаться от него подальше.       Единственная причина, по которой он решился поехать туда самостоятельно, после того как ему исполнилось восемнадцать… Его собственное, чистое, импульсивное любопытство. Джисону нужно было знать. Рядом с его коварным стремлением к совершенству, всего на одну ступень ниже, восседала его ненасытная жажда знаний.       Ли Минхо пришёл из Соро, из той самой церкви, в которой Джисон побывал с Кристофером несколько месяцев назад. Более того, он, возможно, даже был там, когда Джисон переступил порог перекрученной деревянной двери с акцентами из потускневшей бронзы и облезлого золота. Кафельный пол нужно было срочно перекладывать: узор облупился, цвета выцвели от лет, прошедших под грязными подошвами. Казалось, никто даже не удосужился протереть швы между плиткой. Сердце Джисона было в шаге от того, чтобы провалиться в пятки, когда он запрокинул голову, глядя вверх, к высоким потолкам, и увидел, как на орнаментах лежит слой пыли, а на люстрах с мерцающими лампочками свисают паутины.       За своей церковью Джисон годами ухаживал сам — без чьей-либо помощи, разве что со случайной пятиминутной уборкой после службы, если священник находил время. Как кто-то мог и хотел бы допустить, чтобы их священное место, их убежище, так запустилось — это сводило его с ума. Это лишь подогревало ту страсть, которую он испытывал к своей собственной церкви. Он бы никогда не позволил ей прийти в такое состояние, какое он увидел тогда. Он бы не вынес этого. Священник он или стажёр — Джисон собирался заботиться о том, что он любит.       Минхо был из этой церкви. Он должен был быть оттуда. Если он был у них практикантом или кем-то в этом роде, если он работал на них, это означало, что он имел отношение к тому, что церковь стала такой запущенной. Заброшенной. Неухоженной. В шаге от разрушения, достаточно одного порыва ветра.       Это будет испытанием. Джисону придётся следить за ним, как ястреб.       — Мне очень приятно быть здесь, — сказал Минхо, его голос пронзал, словно игла в кожу, как и всё остальное в нём. Он поднялся на ноги, брюки ослабли на бёдрах. Протянул руку Кристоферу, который тоже встал из-за стула, и священник энергично пожал её.       — Проведи оставшееся время сегодня, знакомясь с местом, — сказал Кристофер с широкой улыбкой, от которой по коже Джисона пробежал холодок.       Как он мог так безмятежно держать его за руку, ни на секунду не задумавшись, кого именно пускает в этот приход…Они ведь вместе вошли в ту церковь. Вместе ощутили ту тяжесть. А теперь Кристофер держал его за руку и впускал в свой дом. В их дом. В дом Джисона.       Минхо поблагодарил священника, затем обернулся к Джисону, который мгновенно вскочил на ноги. Подошёл ближе, горечь в глазах была читаема, Минхо протянул руку и Джисон пожал её почти автоматически, не зная, что ещё делать. Его хватка была крепкой, тугой, лишающей возможности сопротивления. Ладонь Минхо полностью закрывала руку Джисона, пальцы достигали предплечья, ими, вероятно, можно было бы обхватить запястье Джисона кольцом. Во многих смыслах Минхо был гораздо крупнее него. Стоя, он возвышался над Джисоном на несколько сантиметров, смотрел на него сверху вниз, не мигая.       Та самая энергия, от которой ранее перехватывало дыхание, вернулась. Тяжесть осела на груди, в венах зазвенело покалывание, появилось нервное напряжение. Джисон резко выдернул руку, засунул её в карман и опустил взгляд, поклявшись, что услышал, как Минхо усмехнулся себе под нос, разворачиваясь к Кристоферу, который вновь сел за свой стол.       — Спасибо за эту возможность, Отец, — сказал Минхо с улыбкой на губах, которую Джисон мог услышать. Кристофер, слегка кивнув, улыбнулся в ответ и указал на дверь. Бросив ещё один взгляд на стоящего перед ним Джисона, Минхо моргнул, и с его лица мгновенно исчезла всякая улыбка. — Мне подождать тебя снаружи?       Джисон прочистил горло и прижал ладони к бёдрам, не вынимая рук из карманов. Откинув волосы в сторону, он встретился с глазами Минхо и, слегка заикаясь, прошептал:       — Я сам тебя найду.       Три секунды тишины и Минхо вышел из комнаты. Его шаги отстукивали по деревянному полу, пока дверь за ним не захлопнулась.       — Джисон, — тихо произнёс Кристофер, позволяя тому не спешить с ответом. К его удивлению, Джисон не колебался ни секунды. С руками, прижатыми к ногам, он стремительно двинулся к столу, нахмурившись. Кристофер застыл, с приоткрытым ртом, так и не успев подобрать слов.       — Ни слова предупреждения, — прошептал Джисон, сжав челюсть. — Ты хоть понимаешь, как… — Он оборвал себя, вонзив большой палец между передними зубами. Кристофер ждал с невозмутимым спокойствием, непривычным для человека, оказавшегося лицом к лицу с такой вспышкой эмоций. — Почему ты решил застать меня врасплох? — Джисон глубоко вдохнул, опуская руку. — Я уже два года здесь. Я полностью справляюсь со своими обязанностями, и ты просто подкидываешь мне вот это.       Кристофер сместился в кресле, откинувшись на спинку.       — Это решение пришло внезапно, Джи. У меня не было другого выхода. Я знаю, какие высокие требования ты предъявляешь к себе, и ты знаешь, как мы тебя ценим. Но прошу тебя, не давай волю гордости.       Джисон сглотнул и опустил взгляд на столешницу.       — Прояви немного смирения. Минхо приехал из места, где ему не смогли дать приюта. Сейчас ему нужна наша поддержка. Прими его, покажи ему дом. Ты ведь помнишь, каким был твой первый день здесь?       — Помню, — прошептал Джисон, встретившись с ним взглядом. — Мне было двадцать, скоро исполнялся двадцать один. И в сердце у меня жило желание служить тебе, Хёнджину и Чонину, служить Господу и идти по пути веры.       На лице Кристофера появилась тёплая улыбка.       — С одной-единственной сумкой на плече я оставил родителей, которым посвятил все свои предыдущие годы, и отдал себя целиком — тебе. Христу.       Кивнув, Кристофер задумчиво поводил рукой в воздухе, а потом направил её в сторону Джисона, озвучивая очевидное, чего тот сам не осознал.       — Джисон, — выдохнул он, прикасаясь пальцами к переносицы. — Я искренне восхищаюсь твоей преданностью. В этом ты, безусловно, превосходишь всех нас.       Он посмотрел на юношу — в его больших, чуть печальных глазах цвета мокко отражалось всё: недоумение, боль, обида. Мягкие волосы спадали на лоб, придавая ему почти детскую беззащитность.       — Я понимаю, чего ты ждал, приходя сегодня, — сказал Кристофер уже тише. — И мне жаль, что я не смог оправдать этих ожиданий.       Джисон сжал кулаки, стараясь подавить гнев. Он знал, что это не вина Кристофера. Тот лишь исполнял приказы — такие решения принимаются не здесь, а епископом, а Кристофер лишь проводит их в жизнь на своём приходе. Так устроена церковная иерархия по всей стране: Джисон знал своё место, и знал, какое место занимает Кристофер. Хотя в этом доме решения чаще всего обсуждаются между ними втроём, в большинстве случаев это просто распоряжения, которые они обязаны выполнять.       Хёнджин часто говорил, что у него слишком мягкое сердце, чтобы быть тем, кто сообщает людям плохие или даже хорошие новости. Он не хотел брать на себя такую ответственность — знал, что Кристофер умеет говорить ясно и убедительно. У него был дар донести мысль. Раньше этим занимался Чонин, но позже сам отказался от этой роли. Когда появился Кристофер, он спокойно передал ему обязанности, будучи уверен, что тот справится. И Кристофер, как и Джисон, с первых дней это доказал.       — Ты заслуживаешь этого, — сказал священник, и Джисон немного оттаял. — Поверь мне, Джи. Если кто и должен быть с нами наравне, так это ты, — он сделал паузу, заставив юношу поднять глаза, и затем тихо добавил: — Осталось только одно последнее дело. Обещаю.       — Он из Соро, Крис, — Джисон выговорил с беспокойством, которое тут же отразилось на его лице, на мягких щеках.       Священник опустил голову на пару секунд.       — Знаю, — прошептал он.       — Церковь Святого Дениса, — продолжил Джисон. — Мы оба там были. Он ведь оттуда, так?       — Он прямо за дверью, Джи. Почему бы тебе самому у него не спросить? — Кристофер наклонился вперёд, сцепив руки поверх серой папки, на обложке которой значилось: 1959. Полный отчёт за прошедшее время — учёт, история, всё зафиксировано. Где-то среди этих бумаг наверняка были и документы Минхо, так же как у Джисона они лежали в папке под надписью 1957.       — Может, вы подружитесь, — добавил священник. — Он ведь ненамного старше тебя. Неужели тебе и вправду приятно всё время проводить с такими стариками, как мы?       Джисон улыбнулся, и Кристофер ответил той же тёплой усмешкой.       — Тебе всего тридцать, а мне только исполнилось двадцать четыре. Разница небольшая.       — Ах, — священник вскинул подбородок и брови. — Вот как ты думаешь, — он сжал губы, бросил взгляд на закрытую дверь и тяжело выдохнул. — Иди, Джисон. Я рядом, если что-то понадобится. Но я уверен — ты справишься и сам.

***

      Джисон вышел из кабинета, тихо прикрыв за собой дверь — всегда старался не нарушать спокойную атмосферу, царящую в доме. Священники здесь двигались так же — бесшумно, с выверенной целью и уважением к другим мужчинам, проживающим за бетонными стенами. После разговора с Кристофером его тревога насчёт Минхо немного поутихла — но лишь до того момента, как он завернул за угол в тускло освещённом коридоре и увидел его.       Минхо стоял, опершись спиной о стену напротив, сложив руки на груди прямо поверх креста, свисавшего с шеи. Одна нога упиралась в стену, вторая была вытянута вперёд. На лице — тот самый холодный, каменный взгляд. И тут же, будто разговора с Кристофером вовсе не было, Джисона снова охватило то самое чувство. В одном лишь взгляде Минхо словно мог проглотить его целиком, выплюнуть, а потом снова поглотить, добивая окончательно. Обычно Джисон чувствовал себя уверенно даже перед совершенно незнакомыми людьми — в этом была одна из причин, по которой он считал себя способным проповедовать в любой аудитории. Но сейчас он нервничал. Особенно теперь, когда они остались вдвоём.       И всё же, под всей этой ледяной маской, на лице Минхо угадывалась тень усмешки — напоминание о той снисходительной насмешке, что ускользнула с его губ раньше, тихой, почти незаметной, настолько, что Кристофер бы и не услышал. Джисон задумался: поверил бы ему Кристофер, если бы он рассказал?       — Эм… скажу прямо, — Джисон постарался дышать ровно. — Я, честно говоря, не готовился сегодня к экскурсиям.       Минхо перевёл взгляд с неловкой улыбки Джисона обратно ему в глаза.       — Как-то это не по-звёздному, тебе не кажется?       Джисон приоткрыл рот, не зная, шутка это или нет.       — Я просто… никто не предупредил, что ты приедешь. Я не успел...       Улыбка Минхо стала чуть заметнее, пальцы впились в ткань белой рубашки на руках.       — Расслабься, Хан Джисон. Я прикалываюсь, — он оттолкнулся от стены и сделал шаг ближе. — К тому же, ты ведь можешь что-то высрать и на ходу, разве нет?       — Эм… — Джисон вздохнул, глаза расширились. — Здесь на территории не принято выражаться.       Взгляд тёмных, почти чёрных глаз снова прошёлся по лицу Джисона с каким-то прищуренным вниманием.       — Конечно, — едва слышно произнёс он, чуть сузив глаза. — Прошу прощения, Хан Джисон.       — Можешь звать меня просто Джисон, — тихо усмехнулся тот, склонив голову.       — Сколько тебе лет, Джисон?       Под тяжестью взгляда Джисон перенёс вес с ноги на ногу.       — Только исполнилось двадцать четыре, чуть больше недели назад.       Минхо остался неподвижным, словно статуя.       — С днём рождения.       — Спасибо, — прошептал Джисон. — А... тебе?       — Мне исполнится двадцать шесть примерно через месяц.       — Отлично, — Джисон сглотнул. — Обязательно отметим, Хёнджин у нас фанат всего связанного с традициями и вниманием к деталям. Можно сказать, он у нас душа коллектива.       Минхо отвернулся, и с этим движением словно снял с Джисона удавку. Тот наконец почувствовал, что может нормально дышать. Пока Джисон говорил, Минхо разглядывал стены и соседнюю комнату.       — Кристофер — это ум, как ты, наверное, уже заметил. Если есть вопросы или с чем-то не можешь справиться — сразу к нему. Чонин… его редко увидишь, разве что за молитвой или за ужином, но он наш учёный. Наставник. Я многому у него научился, и до сих пор учусь. Если когда-нибудь понадобится...       Минхо резко обернулся к нему, перебив:       — А ты? Что скажешь о себе, Хан Джисон?       — Что? — Джисон запнулся, покачал головой. Минхо провёл языком по внутренней стороне щеки.       — Ну же. Только не начинай сейчас прикидываться скромником, — усмехнулся Минхо. Настоящая улыбка. И от неё у Джисона подкосились ноги. — Ты ведь сам — смесь всех троих, не так ли?       Джисон никогда об этом не думал. Он был сам по себе. Конечно, его вдохновляли старшие, но сравнивать себя с ними он бы не стал. Всё, что он делал было его собственным выбором.       — Я... Я бы не сказал так, — нервно усмехнулся Джисон. — Эти трое — исключительные. Лучшие, кто были у нашей церкви за последние годы. Мне с ними не сравниться.       Минхо опустил взгляд на его обувь и медленно провёл глазами вверх по телу. Джисон едва сдержался, чтобы не сжаться в комок от смущения.       — Интересно, — пробормотал он. В его голосе теперь звучало не раздражение, а почти детское любопытство. — Хан Джисон из Авиды, принадлежащий церкви Святого Иосифа Каласанца, блестяще окончивший обучение и получивший место рядом с лучшими и самыми яркими?       С горлом пересохшим, Джисон кивнул.       — Это… это я.       — Такое чувство… — Минхо сделал паузу, шагнув ближе. Между ними осталась всего пара дюймов. Джисон задержал дыхание. Минхо поднял руку над его головой, отмерив в воздухе расстояние. — Такое чувство, что тебе место здесь, — тихо сказал он.       Джисон заморгал, бросив взгляд то на его руку, то на лицо — там вроде бы угадывалась улыбка. Минхо переместил руки к плечам Джисона, завис над ними и потом раскинул руки в стороны.       — И вот тут тоже, — они встретились взглядами. Джисон сжал губы, Минхо моргнул, всё ещё глядя на него сверху вниз. — Ты такой...       — Маленький? — едва выдавил Джисон, стиснув губы.       Минхо прищурился, уголки губ чуть приподнялись.       — Хм. Нет. Я хотел сказать — неловкий, — Джисон ахнул, распахнув глаза, отчего Минхо рассмеялся. — Но «маленький» тоже подойдёт. Может, ты и правда немного самокритичен, Хан Джисон.       — Называй меня просто Джисон, — пробурчал он, скривившись.       Минхо сжал губы, кивнул.       — Хорошо, Джисон, — он отступил на шаг и кивнул в сторону коридора. — Ну давай, звёздный ученик, покажи своё мастерство. Считай, это экзамен. Насколько идеальной будет экскурсия?       Одним лишь словом он разрушил образ «вроде бы нормального», который Джисон пытался себе о нём составить. Здесь, в этом коридоре, за считанные минуты Минхо вновь всё спутал, отменив эффект от всего, что было в кабинете — но тем же словом снова всё запутал и переплёл.       Он — испытание.       Ли Минхо. Вызов.

***

      Кафедральный собор тянулся в сереющее сентябрьское небо, величественный и тёплый одновременно, уютно устроившись на краю огромного зелёного участка. За ним, спрятанный шпилями и башнями, стоял дом духовенства. Вокруг — кривые булыжные дорожки, что огибали здание с обеих сторон и соединялись у широких лестниц, ведущих к изящным резным дверям. Эти двери из старого дерева были так тяжёлы, что, чтобы их распахнуть, приходилось использовать обе руки. Фасад из тёсаного камня, два этажа церковной постройки, окружали ухоженные клумбы, живые изгороди, аккуратно подстриженные кусты.       По другую сторону булыжной дорожки в ряд стояли деревья, с интервалом в четыре фута, их ветви нависали над тропинками, образуя подобие кронированного коридора — прохладное укрытие от солнца. Совсем скоро зелень уступит место тёплым оттенкам — жёлтому, оранжевому — и листья засыплют дорожки, принося с собой уют.       Когда осенью шёл дождь, камни становились скользкими, и перебежать от здания к зданию превращалось в целое испытание. Джисону понадобилось три падения с книгами в руках, прежде чем он понял: листья пытались чему-то научить его.       Каждый раз, проходя по узкой полоске камней между церковью и домом, он вспоминает: нужно не торопиться. Сделать вдох. Думать.       Круглые камни словно посмеивались, тихо покачиваясь под его ногами, пока он шёл по ним с Минхо позади. Тот держался на пару шагов сзади, плёлся молча, и вместе они прошли сквозь дом, миновали кухню, где мимо них скользнула Энн, и вышли под пасмурное небо.       — Она вечно на кухне, — заметил Джисон, протискивая тяжёлую заднюю дверь дома, чтобы Минхо мог выйти. Дерево скрежетало, цепляясь за бетон ступеньки. Минхо, оказавшись на улице, запрокинул голову назад, безмолвно оглядывая церковь. — Энн добрая, — сказал Джисон, обеими руками захлопнув за собой дверь и подойдя к Минхо. — Если ты добр с ней.       — Похоже, тебе это далось не сразу? — спросил Минхо, лишь глазами бросив взгляд в его сторону.       Джисон пожал плечами.       — С тех пор как я здесь, она всегда была приветлива. Кристофер говорил, что мне повезло — я не застал её строгость в первые недели. Чонин и он сам — да, они с этим столкнулись. Пока не заслужили её доверие.       Три шага.       Джисон взялся за сверкающую дверную ручку, повернул её и без труда дёрнул на себя. В лицо ударил плотный, тяжёлый воздух, пропитанный мускусом и запахом ладана. Обернувшись через плечо, он с удивлением заметил, что Минхо уже стоит рядом, заглядывая внутрь. Его челюсть была плотно сжата. Джисон вздрогнул, развернулся и вошёл первым.       — А что насчёт Хёнджина? — спросил Минхо, плавно прикрывая за собой дверь. Он придержал её рукой, почти беззвучно. Внутри царил сумрак. Мягкий свет пробивался сквозь витражи на окнах, сдержанный, приглушённый, еле заметный.       Джисон, будто вернувшись на привычное место, будто не был здесь всего час назад, начал приводить вещи в порядок, выровнял книги, бросил на Минхо любопытный взгляд.       — А что с ним?       — Ты о нём не упомянул, — произнёс Минхо тихо, так тихо, как ещё не говорил.       Они находились в ризнице — помещении вполовину меньше самого храма, что находился за портьерой в арке и за двойными дверями. Воздух здесь был недвижим. Любой звук едва слышный, но ощутимый. Казалось, комната поглощала шум, став своего рода убежищем. Ткани, развешанные по стенам, книги на полках — всё это глушило мир.       Минхо двинулся неспешно, руки в карманах, глаза скользили по помещению, изучая хаос, который, впрочем, обладал своей системой. Взгляд его возвращался к Джисону не раз — тому вечно не нравилось расположение вещей.       — Потому что они с Энн начинали так же, как и мы, — сказал Джисон, встав на носки, чтобы дотянуться до верхней полки и выровнять книги в линию.       Минхо остановился у стола, заваленного деревянными ящиками всех размеров. Он провёл пальцем по краю одного, щёлкнул позолоченной защёлкой и приоткрыл крышку. Внутри лежали три толстые кремово-белые свечи, идеально гладкие, ни разу не зажжённые. Когда Джисон повернулся к нему, вытирая руки о брюки, Минхо уже закрыл крышку и посмотрел прямо на него.       — Хёнджин пришёл в наш приход ещё ребёнком, — подошёл Джисон, его внимание упало на стол, где он защёлкнул замок на ящике и провёл ладонью по крышке, будто стирая пыль. — Он всю жизнь живёт в Авиде, его родители были прихожанами. Он знал, чего хочет, с самого детства. Начал помогать церкви ещё в десять лет.       Минхо усмехнулся.       — Значит, есть кто-то более амбициозный, чем ты?       Джисон распрямился, позволяя себе уловить ту самую усмешку, что едва появилась на лице Минхо. Что-то в нём дрогнуло. Он не мог понять — было ли это раздражением, злостью или и тем и другим сразу. Но чувство это не было парализующим. Он справлялся с ним. Он не собирался позволить ему взять верх. Проглотив его, сжав пальцы на крышке деревянного ящика, Джисон кивнул и моргнул.       — Наверное, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       Он напомнил себе: Минхо — это испытание. Он и должен бросать вызовы. Но усмешка на лице Минхо лишь усилила внутреннее сопротивление.       — А сколько лет Энн? — спросил Минхо, опуская взгляд на стол, замечая сжатый кулак Джисона. Его густые ресницы ложились на скулы, подчёркивая и без того резкие черты. Джисон вздохнул.       — Никто не знает, — сказал он, и Минхо снова посмотрел на него.       Тот буквально светился в цветных пятнах от витражей. Тёплые тона играли на его коже, будто наполняя её мягким внутренним сиянием. Тени обрисовывали чёткие линии скул и подбородка, подчёркивая почти скульптурную правильность лица.       Раздражение Джисона начинало меняться. Оно становилось чем-то другим, почти горьким. Он никогда не завидовал чужой внешности. Его вера этого не позволяла.       «Все люди равны перед Богом.»       «Мы созданы по Его образу и подобию.»       «Каждое человеческое существо любимо Им.»       Слово Божье никогда не заставляло Джисона чувствовать себя ниже кого-либо, и он никогда не оказывался в ситуации, в которой чувствовал бы себя менее значимым. Стоя здесь с Минхо — с самой первой секунды, как он его увидел, если быть точным — он начинает подозревать, что именно это за чувство. Зависть. Зависть к тому, насколько симметрично были расставлены его черты лица, зависть, вызванная тем, каким полноценным мужчиной он был. Сильный, широкий, выше Джисона. Мужчина, черты лица которого уже обрели зрелость, и который знает, как правильно уложить волосы. Мужчина, который умеет подобрать такие слова, чтобы сбить Джисона с привычного пьедестала, с которого тот два года спокойно смотрел на мир, живя в уверенности, что делает всё идеально.       Джисон порой забывал причесать свои кудри по утрам, особенно когда было много работы. Кудрявый беспорядок падал ему на лоб, чёрные пряди касались бровей, если только они не откидывались назад в процессе работы, спустя часы. Он не был высоким, да и не считал себя сильным. В сравнении с большинством мужчин, включая всех троих из дома духовенства, Джисон, наверное, весил вдвое меньше каждого из них. Одежда висела на нём, ремни отчаянно цеплялись за его талию, чтобы брюки не спадали. Он был маленьким.       С самого детства он не был объектом чьей-либо симпатии — не то чтобы это было его целью, и даже мыслей таких особо не возникало. Девочки в школе иногда обращали на него внимание, но он проводил свои дни, не нуждаясь в этом, в отличие от других мальчиков.Эта тема его не тревожила — у него была учёба, ему казалось глупым, как его старые друзья тратили время, бегая за девчонками. Мало ли он знал, что его пухлые щёки, мягкие волосы и хрупкое телосложение — именно то, что девочки хотели себе.       Чувство неполноценности. Вот что давал Минхо Джисону. Вот какой урок ему предстояло усвоить.       Выпятив грудь, или попытавшись это сделать, Джисон кивнул в сторону занавеса.       — Продолжим?       Минхо расслабил лицо и моргнул.       — Ты так и не рассказал мне про эту комнату.       Господи, почему он вообще так разговаривает?       — Уж такой-то специалист, раз уж получил работу в этом месте, наверняка знает, что это за комната, Минхо, — сказал Джисон и резко захлопнул рот. Свернув в сторону, он торопливо отдёрнул занавес в арочном проходе.       За аркой тянулся узкий длинный коридор, уходящий направо и налево — оба конца вели к переднему холлу церкви, где двойные двери и парадная лестница обрамляли вход. Вдоль коридора располагались двери в офисы, небольшие комнаты, где хранились записи или где священники занимались исключительно делами церкви. Пол за пределами ковровой сакристии был выложен мрамором и сиял в свете, пробивающемся через узкие прямоугольные окна под самым потолком.       Джисон проскользнул через двойные двери — их резкий скрип отозвался эхом в просторном святилище, в церкви. Спрятавшись за алтарём, высоким мраморным сооружением, которое тянулось до потолка, Джисон поднялся по пяти ступеням, отделанным тем же мрамором, что и пол, и остановился на мгновение. Закрыв глаза, сложив руки на груди, он вдохнул свежий воздух, пропитанный ностальгией, и выдохнул вместе с тихим, почти беззвучным шёпотом молитвы, той самой, которую ему передал отец, а тому — его отец.       «О Иисус, мой Царь и Господь, по милости Небесного Отца и силой Святого Духа, веди меня в праведности, пока я служу Тебе сегодня у Алтаря, дабы всегда быть достойным Твоего присутствия.»       С раннего детства эти слова были врезаны в его память, и Джисон повторял их вслух — будь то шёпотом или с уверенностью в голосе — всякий раз, когда проходил мимо алтаря или приближался к нему. Священное место. Самое загадочное из всех для Джисона. Тело и кровь Христа, Библия, прикосновения к которой оставили руки священников, живших задолго до него, до Кристофера, до Чонина.       Сейчас на алтаре — не зажжённые кремовые свечи, стоящие в золотых канделябрах, таких же, как бра по безупречным стенам церкви — те самые, которые Джисон неоднократно заменял и начищал до блеска. Алтарь, свободный от всяких предметов, кроме свечей — ведь мессу сейчас не проводили — искрился в солнечном свете угасающего дня. С обеих сторон, вдоль стен, казавшихся бесконечно высокими, располагались одинаковые витражи, рассказывающие историю Христа, Девы Марии и её жизненного пути с единственным сыном. Сейчас было около четырёх часов дня, и солнце лилось сквозь окна, заливая светом каштановые скамьи, которые Джисон особенно любил, когда те были полны улыбающихся лиц — юных и пожилых.       Проходя перед алтарём, высоко над церковным залом, и глядя вниз, на скамьи, он представлял, что чувствовал бы, стоя здесь перед полным залом людей. Перед верующими, такими же, как он, чьи жадные уши внимали бы каждому его слову. Его проповеди. Его толкования Писания, оставленного для ищущих путь. И он дал бы им этот путь. Провёл бы их. Увёл бы туда, где царят надежда и безмерная любовь.       — Это место огромное.       Джисон в очередной раз вздрогнул, вжав голову в плечи.       — Прости, — пробормотал Минхо, и по его голосу Джисон понял, что он улыбается. Когда он обернулся, на лице Минхо едва ли можно было что-то прочесть. И это было даже хуже. Он стоял на алтаре в самой красивой и престижной церкви города, и, войдя сюда впервые, не выказал и крупицы восхищения. — Я не хотел тебя напугать.       — Ты очень… тихий, — вздохнул Джисон, покачав головой. Быстро сунул руки в карманы. Отвёл взгляд к алтарю за своей спиной, к ангельским статуям, венчающим его и стоящим рядом, и снова вдохнул глубоко, с тоской. — Ты всегда такой молчаливый, Минхо?       Под полом послышался шорох шагов. Джисон понял, что тот приближается.       — Наверное, да, — ответил Минхо.       Он приблизился, встал рядом, положив ладонь на алтарь. Не останавливаясь, он пошёл дальше, обогнув алтарь, проводя пальцами по холодному мрамору, пока не оказался напротив Джисона. Теперь их руки лежали друг напротив друга, пальцы широко расставлены, будто хотели охватить как можно больше поверхности. Три фута между ними, физическая дистанция казались ничем, когда Джисон встретился с ним взглядом: воздух между ними словно исчез.       — Твоя церковь в Соро, — тихо произнёс Джисон, стараясь говорить вполголоса, хотя в пустом зале звук разносился без малейшего усилия. — Церковь Святого Дениса.       Глаза Минхо скользнули к мрамору, подбородок оставался гордо поднят.       — Оттуда ты приехал, ведь так?       Тот кивнул, и его карие глаза вновь встретились с Джисоном — теперь вцепившись в него, как захват.       — Я хотел спросить, будет ли в порядке… Я бывал там прежде, и…       — Я знаю, что бывал, — прошептал Минхо. Джисон мгновенно сжал челюсти. В голосе Минхо не было изменений, но именно это и не понравилось Джисону — как легко эти слова слетели с его губ. — И я знаю, что ты собираешься сказать, Хан Джисон, — каждая пауза между его словами порождала в животе Джисона тревогу. — Не судите — и не будете судимы. Не осуждайте — и не будете осуждены.       Джисон опустил голову.       — Я знаю эти слова, — прошептал он. — Прими мои извинения. Я не хотел задеть.       — Ты, и правда, живёшь по правилам из книги, да? — спросил Минхо почти на выдохе, после недолгой паузы.       Джисон удивлённо посмотрел на него, глаза распахнулись, заискрились. Он увидел, что Минхо смотрит на него с напряжённым ожиданием, в его взгляде читался интерес, природу которого Джисон не мог уловить.       — Ну конечно, я думал, что ты сможешь вытянуть из меня информацию, которую хочешь, или ты будешь сопротивляться с помощью чего-то более умного, более абстрактного, чем Матфей или Лук, но… Простые слова из простых отрывков, и ты уже покорён.       Пальцы Джисона на алтаре сжались в кулак. Минхо это заметил.       — Эти слова не простые. Они священны. Как и сами отрывки.       — Конечно, — отозвался Минхо, начиная обходить алтарь с другой стороны, приближаясь с определённой настойчивостью. — Слово Господне, — остановившись рядом, он посмотрел на Джисона. Тот поднял к нему лицо. — Тебе никогда не приходило в голову: а что, если они ошиблись?       — Никогда, — прошептал Джисон.       — Неужели ты никогда не смотрел со стороны, никогда не оспаривал текст, никогда не думал своими собственными мыслями? Никогда не задумывался, почему мы ограничиваемся правилами в отрывках, написанных и переведенных людьми прошлого снова и снова, где что-то могло быть неправильно истолковано?       Та самая злость, которую Джисон так старательно прятал, вспыхнула в груди. Кровь закипала под кожей, на лице отразилось недоверие. Перед ним стоял человек, с которым он должен был делить своё служение. Человек, говорящий слова, о которых Джисон даже не пытался думать за всю свою жизнь. Он никогда не смотрел по ту сторону. Ему этого никогда не хотелось. Любопытство ни разу не пыталось увлечь его на путь, противоречащий всему, что он знал.       — Я бросаю тебе вызов, — продолжил Минхо. — Это не только откроет в тебе сострадание, которого ты даже не представляешь, но и расширит твой взгляд как проповедника. Как ты собираешься стоять здесь перед сотнями несовершенных людей, ищущих ответы, если сам не понимаешь, где они ошиблись, чтобы оказаться на этих скамьях? Каждый человек, которого ты встречал и будешь встречать на проповеди, согрешил в той или иной форме. Даже если ты — нет, Хан Джисон.       Джисон сглотнул и, заставив свой голос звучать хоть немного увереннее, произнёс чуть громче шепота:       — Ты мне больше нравился, когда молчал.       На лице Минхо вспыхнула улыбка, обнажившая зубы — и у Джисона перехватило дыхание.       — А мне ты нравишься таким, какой ты есть, Джисон.       Он задержал взгляд ещё на несколько секунд, прежде чем перевёл его в сторону дверей, ведущих в приёмный зал, казавшихся отсюда бесконечно далёкими.       — Хор поёт оттуда, верно? — он кивнул в сторону второго яруса, где над церковным залом открывался балкон, отодвинутый далеко назад за всеми скамьями, чтобы пение могло обрушиваться сверху на прихожан.       — Да, — ответил Джисон, не в силах придумать ничего, чтобы оправдаться или возразить. Минхо это прекрасно знал — и именно это убивало Джисона в десять раз сильнее. Насмешливое выражение на лице мужчины вызывало у него тошноту.       — Проводи меня, — сказал Минхо, глядя прямо на него. Зная.       Юноша вздохнул и бросил взгляд на балкон, уютно устроившийся под расписанными небесами потолка кафедрального собора, где святые и ангелы кружились среди бело-голубых облаков.       — Энн скоро позовёт нас к ужину. Не стоит задерживаться. Это твой первый ужин здесь, для неё это важно.       Это многое объясняло. Например, почему она возилась на кухне с самого раннего дня. Такое случалось лишь по особым случаям. Джисон должен был догадаться, что Минхо вот-вот появится.       Минхо засунул руки в карманы и, не убирая с лица улыбку, произнёс:       — Часы ещё не пробили пять. Когда пробьёт — вернёмся. А пока я не закончил, — Джисону не нашлось, что сказать. Он был полностью обезоружен, усмирён. — И с тобой я тоже ещё не закончил.

***

      В тёплой кирпичной кухне стоял обеденный стол на шесть персон, и этим вечером пять из шести стульев были заняты. Джисон сидел во главе стола, слева от него — Кристофер, справа — Хёнджин. Рядом с Хёнджином расположился Чонин, который, кажется, внезапно проявил живой интерес к новому члену их дома, Минхо, сидевшему на другом конце стола, прямо напротив Джисона. Под жёлтым светом лампы, закреплённой на потолке, мужчины ужинали, потягивали вино и смеялись.       Беседы текли сквозь воспоминания прошлого, Чонин не забывал напоминать Минхо об истории, которую тому следовало бы знать, прежде чем уйти на покой. Старший из них рассказывал — а его первый «наследник» неизменно поправлял, когда тот ошибался, а Хёнджин бросал на Джисона такие взгляды, что тот начинал тихо смеяться, когда Чонин снова путал детали.       — Тебе тридцать шесть, ты что, оставил свою память в первой половине тридцатых? — выкрикнул Хёнджин, протянув руку, чтобы столкнуть локоть Чонина со стола.       Мужчина с аккуратно уложенными волосами только фыркнул в ответ на выпад того, чьи волосы уже успели отрасти до шеи. На носу у Чонина сидели тонкие полуободковые очки; Хёнджин откинул голову назад, расхохотавшись, и успел поймать их, прежде чем они упали на пол.       — Серьёзно, Ян, возьми себя в руки. Неудивительно, что ты не можешь сделать собственную мать счастливой.       За столом раздались смешки, Кристофер едва не выплюнул вино на Хёнджина. Джисон смеялся вместе со всеми, ковыряясь в тарелке с мясом и овощами. Остальные, похоже, давно уже всё слопали как только еда появилась на столе. Даже Минхо, сидевший напротив, после того как посмотрел, как это делают старшие, наполнил тарелку и тут же принялся за еду. Будто жил с ними не один месяц, Минхо легко влился в разговор, смеялся, спрашивал именно то, что нужно, и именно тогда, когда надо.       На своём первом ужине Джисон не мог остановиться. Переполненный восторгом, он буквально заваливал всех вопросами, заявлениями, фактами. Старшие не успевали делиться информацией — если медлили, он начинал сам придумывать за них. В тот вечер они быстро поняли, что его мозг работает быстрее, чем рот. Большую часть времени он ляпал так, что хоть стой, хоть падай.       С Минхо всё иначе. Возможно, дело в возрасте. Джисон был ещё совсем ребёнком, когда начинал. Минхо уже имел годы опыта в другой церкви, он старше Джисона на пару лет — неудивительно, что ему легче даются такие вечера. Сегодня за столом он выглядел совсем другим Минхо, не тем, с кем Джисон провёл два предыдущих часа. Как только он пожал руки Хёнджину и Чонину, что-то в нём словно растаяло. За ужином он улыбался ему, и вся его напряжённость куда-то исчезла.       Но стоило Минхо бросить взгляд на Джисона, перебирающего еду в тарелке, сжав вилку так, будто она была его якорем, как стены снова поднимались.       Может, Минхо и прав. Может, Джисон действительно просто неловкий.       — Женщинам важна хорошая память, — сказал Кристофер, подхватывая тему, начатую в шутку про Чонина. Подняв бокал в его сторону, он натянуто улыбнулся и рассмеялся. Чонин переглянулся с Минхо, который делал глоток вина, с явным интересом следя за разговором.       — А ты у нас, Кристофер, знаешь о женщинах всё, не так ли?       — Ну ты и заноза! — Кристофер отмахнулся от него и откинулся на спинку стула.       Джисон прикусил нижнюю губу и взглянул на мужчину слева от себя. Тот, словно почувствовав этот взгляд, обернулся, в то время как остальные продолжали разговор.       — Он шутит, Джи. Не позволяй этим словам застрять у тебя в голове.       — Это давняя шутка, Джисон, — вмешался Чонин, переводя внимание обратно на себя. — До внезапного обращения к Божьей благодати, твой образец для подражания пользовался успехом у дам.       На губах Джисона появилась лёгкая улыбка, когда он взглянул на Кристофера.       — Ты мне об этом никогда не рассказывал, — сказал он, и старший только пожал плечами, отпивая ещё вина.       — Не считал нужным, — буркнул он. — Кроме того, — вздохнул он, выпрямляясь и ставя бокал на стол. — Именно из-за этого я так внезапно обратился. Женщины — прекрасные дары Господа, но если увлечься не той, о прощении просить будет мало, — Кристофер метнул в сторону Джисона взгляд, который дал ему понять, что они поговорит об этом позже, что сейчас не время.       — А что насчёт тебя, Джисон?       Вопрос пронзил его будто стрелой. Лицо Кристофера моментально оживилось, глаза метались по комнате, Хёнджин нахмурился, а Чонин громко хихикнул. Джисон встретился взглядом с тем, кто задал вопрос, и сжал вилку в руке до побелевших костяшек. Неуверенность, которую он и так ощущал рядом с этим человеком, удвоилась под тяжестью вопроса.       Пока он в мыслях искал ответ, старшие попытались ответить за него.       — Джисон — славный парень, — пробормотал Хёнджин.       — Наш Джисон точно не станет думать в таком ключе, особенно после всего, что с ним было, — сказал Чонин.       Кристофер выслушал их, затем добавил:       — Он настолько сосредоточен на одном деле, что я буду шокирован, если он…       Минхо с улыбкой поднял руку и закатил глаза.       — Дайте ему ответить самому, — усмехнулся он, и мужчины за столом с ним согласились. Как? Джисон не понимал. Потому что на его месте ему бы уже делали выговор до самого утра. — Похоже, вам тоже нужно кое-чему научиться. Посмотрим, что он скажет.       Четыре пары глаз впились в него, но Джисон мог смотреть только в те, что издевались над ним с другого конца стола. Он сидел развалившись на стуле, нога на ногу, серебряный крест свисал у него на груди — самодовольный, как никогда. В одно мгновение ему удалось снова затянуть его в церковь, прямо на алтарь, где он уже спрашивал его о грехах. А теперь — снова, только уже за столом, среди тех, кто стал для него семьёй.       Кристофер ещё мог признаться в том, что было с ним в прошлом, до того, как пришёл в церковь. Но Джисон? Ему не только нечего было говорить, не о чем признаваться, но и в пустоте, где мог быть этот ответ, росло отвращение. И Джисон не мог понять — к чему именно.       — Нет, — прошептал Джисон, опуская взгляд на полную тарелку, к которой так и не прикоснулся.       — Нет? — переспросил Кристофер, в голосе его звучала мягкость, сглаживавшая ту жёсткость, в которую превратился некогда уютный вечер. Джисон уронил вилку и бросил салфетку на стол. — Джи, — почти вскрикнул Кристофер, когда тот резко отодвинул стул.       Поднявшись на ноги, Джисон раскинул руки в стороны и обвёл взглядом мужчин за деревянным столом.       — Как вы все можете сидеть здесь и вести этот разговор? Я предпочитал истории, или когда мы обсуждали Священные Писания. А не женщин.       — Мы и не вели разговор. Это был всего лишь вопрос. Потом перейдём к другой теме, — сказал Хёнджин, делая жест рукой, будто уговаривая его вернуться на место. Джисон схватился за спинку стула и грубо задвинул его под стол, заставив бокалы задребезжать.       — Хан, сядь, — произнёс Чонин, бросив взгляд в сторону Минхо.       — Нет, извините, я не могу, — пробормотал Джисон, проводя рукой по волосам, убирая завитки со лба. Не дожидаясь ни секунды, ни одного примирительного слова, он развернулся на каблуках и поспешил прочь из кухни — через гостиную и вверх по лестнице. Он ушёл, оставив их в тишине, с тошнотой в груди и урчащим от голода животом.       — Упрямый у него характер, — сказал Чонин, покачав головой. — Даже шуток не выносит.       — Но… это ведь не была шутка, — произнёс Хёнджин, его голос — плавный и певучий — каждый раз завораживал Минхо. — Это был вполне уместный вопрос. У него есть полное право чувствовать раздражение или дискомфорт.       — Конечно ты так скажешь, — пробормотал Чонин, потянувшись за бокалом вина.       Хёнджин откинул голову назад.       — Ты же знаешь, какой он, Чонин. Ты же не первый раз его видишь. Джисон уходил из-за стола больше раз, чем я могу сосчитать. Даже когда у нас были гости, представители других приходов, другие священники. Ты знаешь Джисона, мы все его знаем. Он будет стоять на своём до конца, даже если это значит устроить сцену, — мужчина с длинными тёмными волосами скомкал свою салфетку и бросил её рядом с Джисоновой, поднимаясь со стула. — Дай я с ним поговорю, как обычно. Я его верну.       — Нет, — внезапно сказал Минхо, вежливо подняв руку. Три головы повернулись к нему. — Пожалуйста, — сказал он, вставая и аккуратно задвигая свой стул. — Позвольте мне. Думаю, я мог сказать ему что-то раньше, что спровоцировало это. Позвольте мне извиниться.       Хёнджин, переглянувшись с Кристофером, кивком указал Минхо путь.       — По лестнице направо, за угол.       Как только белая фигура скользнула в коридор, Хёнджин снова сел и сосредоточил взгляд на Чонине, затем перевёл его на Кристофера.       — Уже решили, где он будет жить?       — Я думал поселить его у себя, но, Хёнджин, если ты не против соседа по комнате…       Хёнджин сузил глаза и поджал губы: на его лице читались спокойствие и безмятежность, от него исходило спокойствие.       — Пусть живёт у тебя, Крис, — сказал он, потом перевёл взгляд на Чонина, тот одобрительно кивнул. — Он слишком быстро почувствовал себя как дома. Придётся держать его под присмотром.

***

      Вверх по лестнице, направо, за угол.       Пол скрипел на втором этаже куда громче, чем на первом. Минхо приближался к двери Джисона как можно тише. За тонкой деревянной панелью Джисон сидел на краю кровати, сгорбившись, уткнувшись лицом в ладони. Лампочка, свисавшая с потолка, мерцала, пока он глубоко дышал, наполняя живот, унимая пустоту и тошноту, живущие в нём бок о бок.       В голове снова и снова прокручивался день — как кассета, перемотанная назад и проигранная заново. Обычное утро, подготовка к выходным, к трём дням месс — в тихом спокойствии, когда не оставалось ничего, кроме как вполголоса напевать себе под нос, расставляя свечи и готовя книги. С нетерпением и волнением он ждал встречи с Кристофером, не имея ни малейшего понятия, что уже через несколько часов вся его вера окажется под угрозой.       Ему рассказывали истории вроде этой — как искушение входит без стука, без предупреждения, прокрадывается внутрь и соблазняет прежде, чем ты успеешь понять, что происходит. А когда понимаешь, уже поздно, остаётся только молить Господа о прощении. Оно посмотрело ему в лицо, произнесло слова, поселило в голове мысли, которые он с годами приучил себя отвергать. Когда такие слова исходили от красивого лица, они казались правдоподобными. Допустимыми. Его язык был убедителен, хотя Джисон отбивался от него, вытесняя из головы.       А потом, за ужином, втянуть старших в такой разговор... хотя начал его не он, а просто подхватил. Раньше при Джисоне они никогда так не говорили. Значит дело было в нём. В его влиянии, даже если он и не произнёс ни слова. От него исходила энергия, которая побуждала меняться других, даже самых сильных из сильных.       И дня не прошло как он приехал, а уже начал пропитывать собой весь дом и всех мужчин в нём. Джисон не собирался это терпеть. Он не позволит. Завтра он поговорит с Кристофером. Скажет ему, что сомневается, даже если тот будет думать, что всё дело в зависти. А это не так.       Раздался стук в дверь.       Опустив руки, он взглянул на неё и тяжело выдохнул. Он столько раз встречал Хёнджина вот так, в такой тишине, что просто ждал этого момента — стука. Соскользнув с кровати, Джисон сделал три шага по скрипучим половицам и сжал дверную ручку.       — Я знаю, что ты собираешься сказать, — сказал он до того, как открыл. — Можешь не утруждаться.       Он отступил, распахнул дверь, и дыхание застряло у него в горле.       — Правда? — спросил Минхо и в его бровях отразилась совсем другая эмоция, когда он стоял в дверном проеме, эмоция, которую Джисон не мог определить.       Джисон мечтал захлопнуть дверь перед его носом, но будто прирос к месту.       — Я думал, это Хёнджин, — пробормотал он.       — Я попросился прийти вместо него, — ответил Минхо, опуская руки на бёдра. — Он, кстати, встал на твою защиту, когда ты ушёл.       Джисон сжал челюсть и приподнял бровь. Минхо наблюдал.       — Он всегда так делает, — тихо сказал он, уверенно, и Минхо едва не усмехнулся. — Почему ты у моей двери, а не он? Возвращайся вниз и продолжай обсуждать грехи с мужчинами, которых я, как оказалось, плохо знал.       Минхо чуть заметно кивнул, на губах появилась тень улыбки, почти насмешка.       — Я хотел извиниться. Могу войти?       Джисон нахмурился, задумался, губы чуть надул. Минхо хотел войти, чтобы извиниться.       — Лучше не здесь, где все могут услышать. Я хочу поговорить о том, что произошло в церкви.       — Свои безбожные идеи оставь за порогом, Минхо, — бросил Джисон и начал закрывать дверь.       Минхо поймал её рукой — мягко, но твёрдо. Джисон отшатнулся, не ожидая этого.       — Всё пошло не так с самого начала, — сказал Минхо, заглядывая в комнату, цепляясь взглядом за Джисона. — Пожалуйста, выслушай меня.       — Между нами ничего не начиналось, — отрезал тот. — Ты сразу показал, кто ты есть и зачем пришёл.       На лице Минхо впервые с того момента, как Джисон его увидел, что-то дрогнуло. Холодная маска треснула, и в эту трещину ворвался воздух. Джисон резко вдохнул.       Ему вспомнились слова Кристофера: «Минхо пришёл из места, где ему не смогли дать приюта. Ему нужна наша поддержка.»       «Всякое раздражение и ярость, и гнев, и крик, и злоречие со всякою злобою да будут удалены от вас; но будьте друг ко другу добры, сострадательны, прощайте друг друга, как и Бог во Христе простил вас...»       — Ефесянам, четвёртая глава, — шепнул Джисон и отступил от двери, открывая её настежь.       Минхо моргнул, но, увидев, как Джисон отходит вглубь комнаты, понял: его впускают.       Он закрыл дверь тихо, будто боялся спугнуть тишину, обернулся не сразу. Когда повернулся, повторил вслух тот самый отрывок, а потом увидел, что Джисон ждёт. Лицо его было открыто, в нём — не укор, не обида, а готовность простить.       — Тебе не нужно этого делать, — заговорил Минхо, делая шаг вперёд. — Это я должен просить прощения. Я перегнул палку. Сказал вещи, которых не имел в виду. Вещи, что сидят во мне с детства.       Джисон удивлённо приподнял бровь, и Минхо чуть усмехнулся — грустно, почти виновато.       — Люди вроде тебя… с безграничной верой и полной отдачей Богу… вы меня пугаете. Вы — вызов.       Джисон отступил назад и сел на край кровати. Кивком указал на письменный стол в углу и свободное место рядом, давая Минхо возможность выбрать. Тот вытянул из-под стола старый деревянный стул, сел на него, перекинув ноги через спинку, устроился как дома.       — Если я выложу тебе свою жизнь, Хан Джисон, рассчитываю услышать твою взамен, — сказал он с лёгкой улыбкой.       Парень кивнул,его лицо не изменилось.       — Говори. Пожалуйста.       Сделав слишком глубокий, по мнению Джисона, вдох, который не предвещал ничего хорошего, Минхо положил руки на спинку стула и выпалил:       — Для начала — я не приехал сюда, чтобы стать священником, — сказал Минхо, облокотившись на спинку стула. — Хоть Кристофер и сказал иначе при знакомстве, я с этим никогда не соглашался. Мне вполне комфортно заниматься тем, чем занимаешься ты. Я говорил это, когда только переехал, и, если придётся, повторю ещё сотню раз, чтобы ты понял — я не хочу ничего у тебя отнимать.       Джисон глотнул, слегка кивая, давая понять, что слушает.       — Я не создан для проповедей. Это не моё. Посмотри на нас: я сижу тут и извиняюсь перед тобой, хотя мы знакомы всего несколько часов, — Минхо усмехнулся, немного устало. — Люди — это не моя стихия. А вот твоя — да. Эта жизнь создана для тебя, Джисон. И я признаю, моё поведение — от зависти.       Джисон выпрямился, будто в него ударили током.       — Зависти? — прошептал он. Минхо кивнул, глаза сузились.       — Ты уже стал легендой, Хан Джисон. Все, кто учится после тебя, знают твоё имя. За два года, что ты здесь провёл, ты создал себе идеальную репутацию. Ты задал планку. Нас, тех, кто идёт по твоим стопам, с тобой сравнивают. И многие из нас искренне хотят, чтобы ты пошёл дальше.       — Даже ты? — тихо спросил Джисон, не отрывая взгляда от Минхо.       Тот сжал челюсть, приподнял бровь.       — Даже я. Пусть сегодняшний день говорит об обратном — да, я тоже.       — И что это тогда было? — спросил Джисон, сжав пальцами ткань своих брюк. — Я всерьёз подумывал сказать Кристоферу, чтобы он тебя выгнал.       На лице Минхо вновь мелькнула та самая трещина — маска дала сбой. Он отвёл взгляд, покачал головой.       — Заслуженно, я полагаю...       — То, что ты сказал… — прошептал Джисон, вновь погружаясь в то самое неверие, что накрывало его раньше. — Это прозвучало для меня… неестественно, Минхо. Человек на твоём месте, в этой церкви, должен понять, почему это меня испугало.       — Конечно, понимаю, — ответил Минхо. — Прошу, прими, что я всё ещё учусь. Я не рос, как ты. Или как Хёнджин. Я куда ближе к Кристоферу — прожив совсем другую жизнь, прежде чем прийти ко Христу.       Между ними повисла тишина. Через пару секунд Джисон поднял руку, словно позволяя ему продолжить. Они сидели, как грешник и проповедник на исповеди. Минхо, взмахнув ресницами, опустил глаза в пол и склонил голову.       — Я был потерян. Мне только исполнилось девятнадцать, если память не подводит, и я… влюбился, — он поднял взгляд и встретился с глазами Джисона. — Не в женщину. Даже не в человека. В яд. В то время я водился с нехорошими людьми — такими, которые разговаривают так, как я говорил с тобой ранее. Их влияние было опьяняющим. Порой, даже сильнее, чем тот мусор, которым мы себя подпитывали, — ресницы Минхо мягко касались щёк с каждым морганием. — Я вырос с Богом. Мама родила меня совсем юной, привела меня к Его слову с самого рождения. Мы ходили в церковь каждое воскресенье. Ту, что в Соро, — он мельком взглянул на Джисона. — Иногда даже в будни, если ей удавалось нас туда довезти.       — Она была красивой. Все говорят, что у меня её лицо, — Минхо усмехнулся, и Джисону захотелось улыбнуться в ответ. Он верил в это. — Я ушёл от неё, когда мне стукнуло восемнадцать. Не спрашивай, почему. Если и пытаться найти объяснение, то, пожалуй, просто подростковый бунт. Она дала мне всё, а я сбежал. Я бросил её, веру, свою жизнь, которая, в сущности, была вполне сносной… Всё ради людей, что пробудили во мне любопытство. Тех, кто ставил под сомнение мою любовь ко Христу. Людей с другой стороны. Людей, что бросали мне вызов, как ты. Только ты на правильной стороне.       Минхо выдохнул глубоко, собираясь с мыслями. Правильная сторона, Джисон был на правильной стороне. По словам Минхо, он всю жизнь находился на правильной стороне.       Но… что насчёт неправильной стороны?       Минхо ведь не сказал, что она неправильная. Он просто называл веру во Христа правильным выбором, правильной стороной. Джисон знал, что существует, знал свои возможные пути после смерти, но это было что-то новое.       Если есть правильное и есть неправильное... Существует ли нечто между? Место, где нет ни добра, ни зла? Могут ли быть правы оба? Может ли человек быть одновременно и правым и нет?       — А как насчёт середины? — прошептал Джисон, и Минхо резко поднял взгляд. — Я тоже был неправ, Минхо. В том, как поспешно отмахнулся от твоих слов. Хотя уверен, если бы ты их подал иначе, не как нападение на мою веру, возможно, я бы и прислушался. Теперь я понимаю, что в любом случае должен был тебя выслушать. Знаешь… если я и правда хочу стать разносторонним проповедником.       Минхо усмехнулся.       — Я никогда не знал другой стороны. Только веру. Прости за осуждение, я не хочу быть... всезнайкой, который смотрит на всех свысока.       — Ну, значит просто всезнайка, без свысока? — поддел Минхо. Джисон закатил глаза, смеясь. — Да ладно тебе, звезда всех учеников.       — Нет, не хочу этого, — ответил Джисон, убрав улыбку, но оставшись мягким. Он покачал головой, выдохнул и провёл руками по тонким ногам. — Я в этом хорош. Очень. Но стараюсь быть скромным, — Минхо приподнял бровь. — Я учусь быть скромным, — поправился Джисон, и оба тихо засмеялись. — Когда ты живёшь в изоляции с тремя мужчинами, которые превозносят тебя, будто от этого зависит их жизнь… — он пожал плечами. — Опуститься на землю бывает трудно.       — Но они заботятся о тебе, — сказал Минхо. В ответ Джисон закрыл глаза, сложил руки и наклонил голову назад в знак благодарности. — Они хотят, чтобы ты добился своего. Но при этом… не дают тебе зазнаться.       Джисон выдохнул, опустил руки и снова пожал плечами.       — Это правда. И это нужно.       Минхо сузил глаза, чуть наклонив голову:       — А у тебя бывает время на себя? Когда ты не служишь им?       На лице Джисона появилась лукавая полуулыбка, губы выпрямились в его привычной асимметрии.       — Не испытывай меня, Минхо.       — Я серьёзно, — Минхо поднял обе руки, его глаза широко раскрылись. — Я спрашиваю тебя не как верующий. Просто как человек к человек,. — он ухватился за спинку стула, вновь наклонив голову. — Думаю… это ещё и способ узнать, как ты сам. Ты вообще бываешь собой, а не просто Хан Джисоном?       Джисон посмотрел сначала на свои руки, потом на Минхо. Его челюсть и кулаки сжались. Он вздохнул и тихо сказал:       — Думаю… я сам себе этого не позволяю.       Что-то изменилось в лице Минхо. Он моргнул, и в его взгляде появилось что-то новое, будто он обнулился.       — Может, я смогу научить тебя… пока ты учишь меня.

***

      Хлопок мягко скользнул по его пальцам, ткань щекотала подушечки, пока он выравнивал её, где она свисала. Сжав губы, Джион изучал облачение и вносил правки, где требовалось. Это было на Кристофере вчера — зелёная ряса, украшенная золотой и серебряной вышивкой. Тогда он стоял перед церковью, заполненной до отказа. Мужчины, женщины, дети — все глаза были устремлены на Кристофера. Они смеялись, слушая его, просто наслаждаясь его речью. Их взгляд следовал за ним, когда он прохаживался по алтарю, ожидая новых слов. Дети выбегали к нему, когда он звал их вперёд, чтобы дать благословение.       Джисон, служивший при нём, наблюдал за этим с улыбкой. Он никогда не видел своего наставника таким живым, таким счастливым, как в эти моменты, когда он проповедовал для сотен людей, и некоторым из них даже не хватало места на скамьях. Держа младенцев на бедре, детей за руку, они спокойно стояли вдоль стен.       Они просто хотели слушать. Они просто хотели слышать Кристофера.       У него была сила довести их до слёз, и он это делал без малейшего усилия. Джисон никогда не видел, чтобы тот заранее продумывал детали богослужения. Священник бегло просматривал заметки, что-то бездумно черкал и выходил в собор с высоко поднятой головой и расправленными плечами.       И каждый раз, без исключений, он поражал их наповал.       Или ставил на колени, где они склоняли головы в молитве.       Однажды и Джисон наденет это облачение. Он уже почти у цели. Почти достиг своей мечты. Все вокруг знали это. В воскресенье утром, стоя рядом с Кристофером после мессы, выслушивая благодарности и поздравления, пока церковь постепенно опустевала и люди выходили в прохладный сентябрьский воздух, его поздравляли мужчины, женщины, особенно те, кто знал о его пути с самого начала. Часто после службы они задерживались, чтобы поговорить с Кристофером, с Хёнджином, с Чонином — с тем, кто вёл мессу, и, разумеется, с Джисоном. Они знали его жизнь, его мечты. Старшие женщины особенно искренне за него переживали — куда больше, чем мужчины.       За два года Джисон завоевал уважение в церкви Святого Иосифа Каласанского. Люди гордились тем, что он — часть их прихода, их миссии, их общины. И Джисон сам этим гордился. Отчасти поэтому он держал всё в строжайшем порядке — или, по крайней мере, старался. Здесь не было места для ошибок. Он этого не допускал.       — Теперь, когда ты пережил выходные, — выдохнул Джисон, отступая от стены из ткани, слегка наклоняя голову, чтобы уловить любые искажения. — Как самочувствие? — он обернулся, повернувшись спиной к углу, и с лёгкой улыбкой посмотрел вниз на Минхо, сидевшего у ножки стола, с книгой на коленях, поджав ноги к груди.       Острый взгляд метнулся от страницы к Джисону. Челюсть была крепко сжата.       — Нормально.       Джисон сложил руки за спиной и кивнул, сделав пару шагов вперёд.       — Просто нормально? Они всё равно захотят поговорить с тобой об этом, — он присел рядом на ковёр, оставив между ними около фута пространства. — Можешь пока обдумать всё вместе со мной. К тому же мне и правда интересно, что ты думаешь о наших службах.       Минхо выдохнул, захлопнул книгу, по которой только что пробегал глазами и положил её между собой и Джисоном. Скрестив ноги, он сунул руки между ними и дал взгляду свободно скользить по ризнице.       — Это было… иначе, — сказал он. — Совсем не так, как у нас в Соро.       — А как у вас всё обычно пр…       — Вы кажетесь неформальными, — перебил Минхо, разворачиваясь к Джисону.       Тот тут же осёкся.       — Не… неформальными? — переспросил он, тоже поворачиваясь к собеседнику. Минхо кивнул.       — Что, честно говоря, удивило меня. Особенно от тебя, — его глаза пробегали по лицу Джисона, словно сканируя каждую реакцию. — Учитывая, насколько ты уважаешь Кристофера, я не могу поверить, что тебя устраивает, как он проводит службы.       В груди Джисона что-то кольнуло. Не в силах отвести взгляд, он был вынужден поддаться аналитическому взгляду Минхо.       — О чём ты вообще говоришь?       — Только не воспринимай мои слова неправильно, — сказал тот. — Разве не это Кристофер сам тебе говорит? Не позволяй словам засесть у тебя в голове?       Джисон сглотнул.       — Трудно, когда речь идёт о человеке, который мне действительно дорог.       Минхо усмехнулся, но улыбка быстро погасла.       — Она прото ощущалась неформально, и всё. Служба Кристофера вчера утром. Я заметил, что она самая популярная у вас: скамьи забиты, люди стоят вдоль стен. Он отличный оратор, умеет говорить с людьми, это правда. Но… — Минхо чуть улыбнулся. — Ту сдержанность, ту выправку, которую ты несёшь — ты её не у него перенял. Его месса — на грани полного несовершенства, — на миг он замолчал. — Может, в этом и причина, почему его так любят, — опустив взгляд, давая Джисону вздохнуть, Минхо моргнул и коротко усмехнулся. — Они могут узнать себя в нём.       Он попытался сдержаться, но всё же фыркнул. Отвернувшись от Минхо, Джисон подтянул колени к груди и обхватил их руками.       Они провели вместе большую часть выходных, когда не ели и не спали. Минхо помогал Джисону готовиться к мессе, следуя за ним по пятам, словно собака, ждущая следующей команды. Он присутствовал на службах, пока Джисон прислуживал; старшие священники решили, что для начала Минхо будет полезно просто наблюдать и изучать, как всё устроено, прежде чем он сам сможет служить или даже организовать мессу вместе с Джисоном.       Пятничная вечерняя месса прошла гладко. Половина церкви заполнилась, Чонин провёл службу согласно своему плану, Джисон был рядом, а Минхо сидел в первом ряду, слева от Джисона ближе к концу. Старший священник вёл наиболее структурированную службу, привлекая более пожилую паству, которая искала строгости и глубокого покаяния.       В субботу вечером, на закате, проповедовал Хёнджин — для более молодой аудитории, среди которой было много детей, сидящих на коленях у родителей. Он собирал женскую паству, его служба была спокойной, мягкой, проникновенной. Хотя он и следовал канонам, но не мог удержаться от импульсов — он плавно двигался по центральному проходу, брал прихожан за руки, чтобы выразить благодарность и забрать их боль. Его служба никогда не заканчивалась вовремя — несмотря на старания Джисона, Хёнджин заканчивал либо раньше, либо позже, как чувствовал нужным. Минхо сидел в самом конце, наблюдая.       Утром в воскресенье — месса Кристофера, та, ради которой Джисон буквально вскакивал с кровати. Самая радостная из всех трёх. Минхо занял место где-то в середине, потерявшись в море головных уборов, костюмов и фетровых шляп. Джисон был самым счастливым рядом с Кристофером. Между ними была такая химия, какой Минхо никогда не испытывал. Священник относился к Джисону как к младшему брату — даже за пределами церкви. Особенно за её пределами.       Поздними вечерами, после ужина, когда двое старших уже удалялись в свои комнаты до полуночи, Минхо проводил время в кабинете с Кристофером и Джисоном. Читал, пока те вдвоём занимались заметками и изучали отрывки из Писания. Они сидели бок о бок в креслах, склонившись друг к другу, и Минхо наблюдал. Кристофер — с расстёгнутыми верхними пуговицами рубашки, обнажённой широкой грудью и золотым крестом, висящим прямо над сердцем. А Джисон — с пушистыми волосами, всё сильнее откидывающимися со лба по мере того, как он уставал с каждым часом.       Суженные глаза Минхо следили за бумагой, за текстом, иногда поднимались на Кристофера, когда тот читал вслух. Глаза Джисона — цвета тёплой корицы с золотом, иногда с оттенком тёмного шоколада — отражали куда большую любовь к Кристоферу, чем Минхо ожидал. Наблюдая за их связью за последние три дня, Минхо мог сделать вывод — Кристофер обвёл Джисона вокруг пальца. С учётом того, что он узнал о преданности Джисона вере, а также о его стремлении служить Кристоферу, Минхо понял: в этой умной голове Хан Джисон был не кем иным, как невыносимым угодником и крайне внушаемым человеком.       Мальчик стоял своими тощими ногами на шаткой земле, фундамент треснул и был ужасно склеен. Конечно, Кристофером. Что вообще вызвало трещины? Минхо не знал, но он гарантировал, что выяснить это будет легко.       По тому, как он отреагировал на намек, прозвучавший в разговоре несколько дней назад, что ему следует расширить свое понимание греха, и тех, кто грешит или уже согрешил когда-либо, Минхо знал, что попал в цель.       Не позволяй этим словам застрять у тебя в голове.       — Ты с ним самый счастливый, — сказал Минхо почти шёпотом. Джисон опустил подбородок, уставившись на свои колени. — Из всех троих ты счастливее всего с Кристофером, — только его глаза попытались посмотреть на Минхо, который в ответ улыбнулся. — Его служба может быть необычной, ты мог это заметить, а мог и не заметить, и если не заметил, тогда я понимаю, что снова вызвал какие-то невольные волнения…       Джисон скривил губы — почти с отвращением.       — Я заметил. Просто не счёл это проблемой.       Минхо провёл рукой по подбородку, словно пытаясь приглушить свою улыбку.       — Я никогда не говорил, что это проблема, Джисон, — наклоняясь вперёд, он склонил голову, и Джисон наконец повернулся к нему. — Мне просто странно видеть, какой ты… и какой он. Ты ведь знаешь о его прошлом? Такой мужчина, как Кристофер, не держит это всё в себе, правда?       — Уже нет, — пробормотал Джисон. — Он во многом открылся. Чонину, Хёнджину. И мне.       Минхо едва заметно кивнул с половинчатой улыбкой.       — И мне тоже.       Выражение лица Джисона изменилось, на нём проступил шок. В самом начале Кристоферу потребовались недели, чтобы начать открываться ему. Джисон, несмотря на свою любознательность, долго не мог добиться откровенности. Минхо здесь всего четыре дня — и уже знает его прошлое, его путь. Ему доверились слишком быстро. Слишком.       — Я знаю, — прошептал Минхо, будто мысли были у Джисона на лбу. — Деление с ним одной комнаты оставляет много времени для разговоров, — он нахмурился. — Ты знал, что он почти не спит?       — Да, — процедил Джисон, сжав губы.       Тон, с которым это было сказано, как будто слова не имели никакого значения — потрясло его до глубины души.       Кажется, какой-то страх пробрался в его сердце. Все отношения разные, Джисон это знал, и, возможно, Минхо нужно было быстрее почувствовать себя в безопасности. Наверное, поэтому Кристофер с самого начала был с ним так мягок. Минхо нужен был кто-то рядом — Джисон вспомнил. Это ведь в духе Кристофера — слишком быстро делиться личным, завоёвывая доверие, показывая, что и ему можно довериться.       — Что я такого сказал, что тебя задело? — тихо спросил Минхо. Его глаза не останавливались, даже когда Джисон встречался с ними взглядом, Минхо продолжал изучающе разглядывать его лицо.       — Дело не в том, что ты сказал, — пробормотал Джисон, уставившись на брюки, свободно ниспадавшие с его ног.       Минхо подвинулся ближе, расстояние между ними сократилось с фута до пары дюймов. У Джисона перехватило дыхание, он даже не осмелился взглянуть на него.       — Ты можешь сказать мне, Хан Джисон, — голос был игривым, но энергия, исходившая от него, с этим не совпадала. Джисон не мог её прочитать, не мог понять. — Лучше скажи сейчас, чем через годы, когда у тебя будет возможность уволить меня или выслать куда подальше.       Он украдкой взглянул на него, на застывшие, чётко очерченные черты лица, внимательно наблюдающие за ним, и почувствовал, как в его венах заискрилась дрожь, полная тревоги.       — Кристофер открылся тебе быстрее, чем мне, вот и всё.       Уголки губ Минхо приподнялись, всё его существо застыло. Он ждал, продолжит ли Джисон, и, когда тот промолчал, он спросил:       — Это всё?       — Я всё ещё перевариваю то, о чём мы говорили в четверг, — выдохнул Джисон наспех, снова уставившись на свои колени. Он пожалел, что сказал это. Слова вырвались, как будто бессознательно. — А теперь ещё и это… я просто не знаю, что думать.       — О чём именно? — спросил Минхо, его тихий голос вызвал у Джисона озноб.       Моргнув, разбросав взгляд по сторонам, Джисон посмотрел на Минхо и сжал губы в грустной гримасе.       — Я хочу быть лучшим, каким только могу быть, верно? — Минхо кивнул. — Кристофер собирает самую большую толпу, так?       — Дело не в размере толпы, Джисон.       Мальчик зажмурился и мотнул головой, встряхнув волосы.       — Я не это имел в виду, просто… я хочу, чтобы они меня услышали, — распахнув глаза, он посмотрел на Минхо, тот сидел, глядя на него, внимательно слушая. — Я хочу, чтобы они слушали, что я говорю. Я хочу вести, я хочу, чтобы они брали от меня то, что им нужно… и ничего не давали взамен.       — Ты не хочешь их любви и признания? — спросил Минхо, и Джисон вздохнул.       — Конечно, хочу, — прошептал он. — Но если то, что ты говоришь, правда, если моё имя уже несёт какой-то странный смысл для людей — я должен соответствовать, не так ли? — слегка склонив голову, Джисон моргнул и позволил глазам скользить по лицу Минхо. — Я должен быть лучшим, каким только могу. Я должен стать величайшим, и они это поймут, будут ждать этого, я должен…       Его голос угас, когда на мягких губах Минхо заиграла усмешка. Прищурившись, Минхо увидел внутреннюю борьбу, бушующую в голове мальчика, ту самую пытку, которую он устраивал сам себе. Взорвалось ли его эго окончательно или ещё нет — Джисон всё равно излучал уверенность.       — Ты хочешь быть Богом? — прошептал Минхо.       Душа Джисона, казалось, вырвалась из тела. Резко двинувшись вперёд и навалившись на Минхо, он вцепился в его руку, упёршись коленями в его бедра. Глаза были безумны, широко раскрыты, полны паники, пока он повторял свои протесты. Маленькие руки Джисона обхватили предплечье Минхо — плотное, сильное. Минхо рассмеялся, глядя, как тот отчаянно отрицает. Он откинул голову назад, усмешка только ширилась.       — Никогда больше не говори мне таких слов, — лепетал Джисон, продолжая трясти Минхо как мог. — Ты издеваешься надо мной? Почему ты вообще подумал, что я могу такое сказать? Я бы никогда так не подумал, никогда бы не сказал, никогда бы не поверил в это. Если бы кто-то из них услышал тебя — они бы усомнились в нас обоих. Ты сумасшедший! Мы в церкви, Минхо, и ты говоришь такое? Это ты так обо мне думаешь? Это ты думаешь, что я о себе так думаю?       Минхо продолжал улыбаться, глядя на него снизу вверх, а Джисон, теперь полулёжа на его коленях, всё ещё тряс его. Затем он замер, отпустил руку Минхо, но с его ног не слез. Откинув волосы со лба, он полностью преобразился: пухлый мальчик с прыгающими щеками на три секунды превратился в поразительного молодого человека. Джисон уронил руки на колени и глубоко вздохнул.       — Это не то, что я думаю о тебе, Хан Джисон, — сказал Минхо.       Тишина, что окутала их, была оглушительной. Не такой, как раньше, когда они только начали работать в этой комнате. Далеко друг от друга. В противоположных концах ризницы. Минхо едва пробормотал "доброе утро", когда вошел внутрь вскоре после Джисона. А теперь мальчик сидел у него на коленях.       — Не позволяй этим словам застрять у тебя в голове, — прошептал Минхо.       — Сколько ты знал обо мне? — тут же спросил Джисон, не дав Минхо даже перевести дух после сказанного.       Запнувшись, Минхо с трудом произнёс:       — Годы.       Джисон, не отводя глаз от его взгляда, кивнул.       Минхо открыл рот, чтобы что-то сказать, его глаза скользнули вниз к губам Джисона, когда дверь в ризницу со скрипом отворилась, и Джисон поспешно слез с колен Минхо, вскакивая на ноги. Минуя столы, кучи мебели, антиквариата и книг, внутрь вошёл Кристофер с Хёнджином позади него. Оба были одеты в чёрное, волосы аккуратно уложены.       — В ящике, — сказал Кристофер мужчине с длинными волосами, стоявшему рядом с ним.       Хёнджин прикрыл дверь и осадил его одним лишь взглядом. Пройдя немного дальше вглубь комнаты, их взгляды обвели помещение и остановились на Джисоне. Кристофер улыбнулся, Хёнджин приподнял бровь.       — Вот ты где, — сказал Кристофер. — Я так и думал, что найду тебя здесь. А куда ты дел Минхо?       Джисон опустил взгляд на Минхо, который всё ещё сидел на полу. Его улыбка исчезла, и на смену ей вернулось обычное, отстранённое выражение. Хотя… взгляд его изменился. Он больше не изучал, не судил — это просто был взгляд. Джисон откашлялся и покачал головой, пытаясь стряхнуть с себя странное ощущение. Такое же, как тогда, когда осознал, что случайно прыгнул к Минхо на колени.       — Он…       — Я здесь, — выдохнул Минхо, поднимаясь на ноги и поприветствовав старших мужчин лёгким жестом руки.       — А, отлично, — радостно сказал Кристофер, подходя ближе. — Джисон, я как раз хотел поговорить с тобой наедине. Минхо, это значит, что я временно передаю тебя Хёнджину. Не переживай, я не собираюсь отдавать тебя Чонину — пока.       Они обменялись с Минхо тихим смехом, в который Хёнджин и Джисон не включились.       — Кроме того, думаю, тебе будет проще общаться с Хёнджином, чем со мной.       Минхо сложил руки перед собой и улыбнулся.       — Спасибо, Кристофер.       — Не стоит благодарностей, — покачал головой тот. — Скорее наоборот. Потом ты, возможно, будешь меня проклинать за то, что отправил тебя к нему. После этой личной исповеди ты можешь выйти другим человеком.       Хмыкнув, Минхо пожал плечами.       — А может, и нет.       Хёнджин чуть склонил голову, глядя на Минхо поверх очков. Его пристальный взгляд не дрогнул, даже когда тот встретился с ним глазами.       — Я с нетерпением жду, — сказал Минхо.       — Как и я, — напевно ответил Хёнджин, его голос звучал мягко, будто струя воды, и он направился к выходу из церкви.       Минхо одарил Кристофера прощальной улыбкой, посмотрел на Джисона, но тот не смог ответить ему тем же.       — Увидимся, — сказал он.       Протиснувшись между Джисоном и его наставником, Минхо вышел за Хёнджином, но перед самым уходом Джисон всё же пробормотал:       — Ага, увидимся.       Когда они ушли, вне поля зрения и слышимости, Кристофер поморщился и засунул руки в карманы. Немного наклонившись вбок, он приподнял подбородок и окинул с ног до головы своего подопечного, стоявшего перед ним.       — Что случилось?       Его голос был ясным и уверенным, и Джисон едва не вздрогнул, но сдержался.       — Ничего не случилось, — тихо и кротко ответил он.       Кристофер нахмурился и усмехнулся.       — Ты ужасный лжец, Джи, ты же знаешь это. Что произошло? Нам нужно поговорить?       Джисон скрестил руки перед собой и уставился в ковёр.       — Нет, Кристофер, правда не нужно. Я говорю честно. Наверное… я просто ещё привыкаю к этому заданию.       Подойдя к одному из тяжёлых столов в комнате, Кристофер провёл по нему рукой, будто проверяя, нет ли пыли — хотя прекрасно знал, что стол чистый — и сел на край, вытянув перед собой ноги.       — Ну и отлично, значит, я вовремя.       Джисон тихонько подошёл к нему и тоже прислонился к краю стола, не в силах сесть, как старший — ноги у него были короче, и он просто облокотился на край.       — Я хотел поговорить о Минхо.       Он осёкся, наклонил голову, словно задумался, и затем с улыбкой посмотрел на Джисона.       — О задании, — рассмеялся он. — Так ты его называешь?       Джисон пожал плечами.       — В каком-то смысле да. Ты сам сказал, что мне нужно выполнить последнее задание и тогда я стану, ну… тобой. Или, точнее, буду работать с тобой, рядом с тобой, как один из вас, — Кристофер, внимательно слушая, медленно кивнул. — Я не воспринимаю это легкомысленно, надеюсь, ты это знаешь.       — Это же ты, Джи. Конечно, я знаю, — мягко ответил он.       — Это… странно, — прошептал Джисон, позволяя глазам блуждать по комнате, в которой он провёл всё утро. — Он будто из другого мира. Видимо, у них службы проходят совсем не так, как у нас. Или, точнее, ты их проводишь как-то по другому. Он сказал, они у нас неформальные?       — И что ты ему ответил? — тихо спросил Кристофер, наблюдая за тем, как Джисон лихорадочно перебирает в голове возможные ответы. — Джисон?       Выдохнув, парень опустил голову и поморщился.       — Я ничего не ответил, — прошептал он. — Мне кажется, что когда он говорит, я…       Он замолчал, отведя взгляд от Кристофера. Тот толкнул его локтем.       — Договори, Джисон.       Но тот не мог на него посмотреть, как бы ни старался. Кристофер тяжело вздохнул, и Джисон в ответ сжал губы в недовольную гримасу.       — Вы двое — полные противоположности, — сказал Кристофер. Джисон кивнул в знак согласия. — Ты амбициозен, нацелен на результат, у тебя есть чёткий распорядок, график, ты не даёшь никому сбить себя с пути. К несчастью, Минхо такой же.       Джисон резко поднял на него глаза, повернув голову с такой скоростью, словно это был рефлекс.       — Но… но ты же только что сказал, что мы противоположности, — прошептал он, не веря своим ушам.       Кристофер пожал плечами.       — Возможно, я просто соврал. Сказал, не подумав… Хотя в этом есть доля правды. Посмотри на ваши личности: ты — уверенный в себе, открытый, а Минхо, может, немного более сдержанный, немного резкий. Чтобы узнать его, нужно время. А с тобой — такое ощущение, будто тебя знают всю жизнь. Ты располагаешь к себе, ты дружелюбный, в тебе хорошая энергия, и это привлекает людей.       Джисон сжал губы.       — А Минхо — нет?       — Я этого не говорил, — Кристофер сузил глаза. — Несмотря на различия между вами, Джисон, боюсь, у вас больше общего, чем ты думаешь. Вы как две стороны одной медали, — сморщив лицо, Джисон опустил голову и уставился на кожаные туфли на своих ногах. — Тебе это не нравится, и я понимаю, но мне кажется, вы могли бы стать друзьями. Дай себе ещё немного времени, прошло-то всего ничего.       Когда парень не ответил, Кристофер вздохнул.       — Есть что-то ещё, что заставляет тебя так себя чувствовать?       Джисон выпрямился и пробежался взглядом по комнате, пока внутри себя разбирался с мыслями. Было, наверное, тысяча способов ответить на вопрос Кристофера — и ни один из них бы его не удовлетворил. Он мог бы сказать, что завидует связи между Минхо и Кристофером, но это, скорее всего, создало бы трещину в их собственных отношениях, а этого Джисон всеми силами хотел избежать.       Он мог бы рассказать Кристоферу о богохульской речи Минхо в день их знакомства, о том, как тот затронул в нём что-то, что Джисон собирался держать глубоко внутри, под замком. Джисон не хотел, чтобы Минхо уволили — не сейчас, не после того как он извинился за тот разговор, проявив своего рода смирение. Но, несмотря на извинения, его слова до сих пор сидели внутри как заноза. Неприятно было даже думать об этом другом пути, неправильном пути, о котором они тогда говорили. Это была не та тропа, которую нужно было исследовать, не тот камень, который стоило переворачивать. И Джисон решил всё это просто проглотить.       А ещё было сегодняшнее утро, когда Минхо снова поставил под сомнение взгляды Джисона — но уже иначе. Дразнил его, причём так, как Джисон и вся католическая религия считали неподобающим. Это привело к тому, что парень попытался буквально вытрясти мысли из головы. И в итоге оказался у него на коленях, почти сидя у него на ногах, а Минхо смотрел на него снизу вверх своими шоколадно-карими глазами — такими мягкими, что у Джисона скрутило живот. Он был вынужден чувствовать отвращение. Отвращение было легче, чем признать, что, глядя на его красивое лицо, у него заколотилось сердце.       Нет, Джисон не собирался думать об этом. Прошло всего четыре дня, и он не был готов считать Минхо другом.       — Не думаю, — в конце концов пробормотал он. — А если и есть причина, я пока не могу подобрать слова, — он посмотрел на Кристофера. — По крайней мере, пока.       — Понимаю, — кивнул тот. — Если поймёшь, в чём дело, обязательно скажи мне, хорошо?       Джисон кивнул, снова уставившись на свои туфли.       — Если не считать трудности в общении… с работой-то он справляется? Всё хорошо?       Джисон поджал губы, посмотрев на Кристофера, и они оба рассмеялись.       — К сожалению, да.       Священник обнял мальчика за спину и трижды похлопал его между лопатками.       — Рад это слышать, Джи. В конце концов, разве это не главное? — оттолкнувшись от края стола, Кристофер глубоко вдохнул и повернулся на месте, окинув взглядом комнату с высокими стенами. — Ты действительно прекрасно справляешься здесь, Джисон. Я буду скучать по тому времени, когда ты полностью контролировал всё, что происходит в этом месте, в этой комнате, — он обвёл рукой аккуратно организованное пространство и направился к двери. Схватившись за ручку, Кристофер улыбнулся Джисону. — Похоже, мы нашли кого-то достаточно достойного, чтобы занять твоё место, — приоткрыв дверь со скрипом, добавил: — Почти, — после чего подмигнул… и исчез.

***

      Поношенная кожаная обивка кресла дарила ему утешение — подушки обнимали его, втягивали внутрь, согревали, создавали ощущение безопасности. Книга в руках, Джисон откинул голову на высокую спинку кресла, сидел боком, подтянув ноги на подлокотник, а том покоился на его костлявых коленях. Его экземпляр «К востоку от Эдема» был с потрёпанными страницами, изогнутой обложкой и ободранными краями. Джисон перечитывал эту книгу столько раз, что сбился со счёта — она стала одной из любимых с самого момента выхода в свет.       Всегда ясной для него оставалась параллель между Аароном и Калебом, близнецами, вокруг которых разворачивается сюжет — очередное переосмысление Авеля и Каина. Джисону было немного стыдно за то, что он увлекался искажённой версией библейской истории, но он не мог с собой ничего поделать. Особенно теперь.       После ужина с Кристофером — другие были заняты — они поговорили по душам, и Джисон, воспользовавшись моментом, сбежал в кресло с книгой. Он знал её почти наизусть. Теперь, с карандашом в руке, он подчёркивал всё, что цепляло, обводил, оставлял пометки на полях, чтобы вернуться к ним позже.       Он винил Минхо. Именно с ним пришло это тягостное чувство в животе, которое он впервые осознал в четверг вечером, когда тот сидел за его письменным столом в спальне.       Праведное и грешное.       Хорошее и плохое.       И Джисон осмелился спросить: а что насчёт середины?       Может ли быть нечто промежуточное? Возможно ли не быть хорошим или плохим, а просто… быть?       Малый жизненный опыт, вероятно, и стал причиной этого любопытства. Прожив двадцать четыре года при церкви, отдав всё своё время служению Христу… его начинало мутить от одной только мысли об этом.       Он не знал другой жизни. Он знал Бога, и Бог знал его. Он знал молитву. Знал Библию наизусть. Мог бы провести мессу с завязанными глазами и руками, и однажды, когда окажется там, наверху, он бы хотел попробовать — и бросить вызов другим. Тем самым другим, с которыми он не мог бы говорить об этом чувстве.       Делиться этим с Кристофером казалось грешным. Он — человек, сросшийся с Христом, и вряд ли бы смог понять, почему кого-то может тянуть назад.       Хотя нет.       Не назад.       А в промежуток.       Не к греху, а куда-то посередине.       Несмотря на то, что подобные мысли могли бы вызвать отвращение у остальных, настоящий страх исходил из той части его самого, что жаждала совершенства. Если он раскроется — он разочарует. Если мужчины в доме хоть на секунду начнут задумываться о его в измене пути, который он выбрал, — вся проделанная работа, все его старания доказать свою преданность окажутся напрасными.       И всё же, это любопытство росло.       Было глупо с стороны Минхо намекать, что Джисон ничего не знает о грехе. Он с лёгкостью мог бы ткнуть ему в лицо историю Адама и Евы, или Иуду, или Петра, или Павла… Много кто грешил, почти все — были прощены. Кристофер прошёл свой путь, справился со своими испытаниями. И если ему это было позволено, значит, Джисон тоже имеет право на своё любопытство.       Разве это не естественно? И как символично — всё это происходит как раз перед его повышением, прямо перед тем, как он получит возможность стоять там, где стоит Кристофер.       Перелистнув страницу, он едва заметно улыбнулся.       Минхо всё-таки оказался прав. Если Джисон хочет стать полноценным проповедником, священником, способным понять каждого прихожанина, он должен узнать, что находится за пределами этих стен. Джисону нужно было почувствовать что-то. Это пугало его, но в животе у него зашевелились бабочки, которых он не мог ни объяснить, ни остановить.       Резко захлопнув книгу, он откинул голову назад и потянулся, щурясь в свете люстры над собой. Сделав глубокий вдох, он задержал его на три секунды, а потом медленно выпустил через губы. Развернувшись в кресле, он поставил ноги на пол, поднялся и пошёл к книжному шкафу в другом конце комнаты. Засунул книгу на полку, провёл пальцем по её корешку и резко развернулся на каблуках.       Опуская руки вдоль тела, он положил их себе на бёдра, вдавливая пальцы в мышцы, которых было видно больше, чем чувствовалось — просто потому что в теле не хватало плоти. Сжав челюсть, он закрыл глаза. Медленно, более осознанно вдохнув, Джисон выдохнул через нос, наклонил голову в стороны — позвонки тихо хрустнули. А когда он открыл глаза, в арке кабинета уже стоял Кристофер.       — Собираешься спать?       Джисон сжал пальцы в кулаки.       Скажи ему. Эта мысль не давала покоя, тянула за собой из глубины сознания.       Скажи ему, поговори с ним — он бы хотел, чтобы ты сказал.       Джисон кивнул, чувствуя, как его одолевает зевота.       — Наверное, да, — пробормотал он, направляясь в гостиную следом за Кристофером.       Взгляд священника скользнул к полке, от которой только что отошёл Джисон.       — Что ты читал?       Остановившись рядом с ним, Джисон поднял на него глаза. Между ними — всего пара дюймов.       Задержи его. Сейчас самое время.       — Просто… эм, просто мою любимую книгу, — ответил Джисон. Кристофер сжал губы в нечто вроде улыбки. — Спокойной ночи. Увидимся утром.       Положив ладонь ему на плечо, прежде чем тот успел уйти, Кристофер посмотрел ему в глаза. Несколько секунд, и только потом сказал:       — Спокойной ночи, Джисон. Да благословит тебя Бог.       Он попытался улыбнуться. По крайней мере, сделал всё, чтобы улыбка выглядела искренней. Но в себе её он так и не нашёл. Он знал, что врать не умеет, никогда не умел. Поэтому лучше всего — просто попытаться улыбнуться, сославшись на усталость, на тяжёлый день, и что в нём не зреют предательские идеи.       Он не мог ему сказать. Никому не мог.       Он должен разобраться в этом сам.

***

      Сбегая вниз по лестнице, с книгой «К востоку от Эдема» в руке, Джисон улыбался едва заметной улыбкой. Прошла неделя — чуть больше семи дней с тех пор, как Минхо начал работать здесь, и Джисон ощущал, как старшие мужчины постепенно оттаивают к нему, с каждым часом всё больше. Минхо хорошо справлялся со своей работой, каждый день отражая Джисона, как зеркало: он подмечал детали, копировал движения Джисона, учился так же ловко поддерживать расположение священников. Они вошли в молчаливый ритм. Джисон делает — Минхо повторяет. Джисон говорит — Минхо слушает. Джисон расхаживает по церкви, рассказывая Минхо каждую мелочь, на которую тому нужно будет обратить внимание — и Минхо наблюдает, как он кружится под многоцветными лучами света, льющимися из витражей.       О том моменте в ризнице, когда Джисон сидел на коленях у Минхо, они больше не говорили. Джисон думал об этом каждый день после случившегося, но вместе они это так и не обсудили. Он задавался вопросом, застряло ли это и в голове Минхо, несмотря на то что тот теперь повторял заученные фразы, любимые Кристофером: не позволяй этому застрять у тебя в голове. Поздней ночью, не в силах уснуть, Джисона преследовал взгляд Минхо — и всё это казалось… неправильным. Уставившись в потолок и пытаясь распутать клубок беспокойства внутри себя, он безуспешно старался вытеснить это из мыслей.       Если Минхо не говорил об этом, то и Джисон не собирался.       Говорить ведь не о чем. По крайней мере, так твердил себе Джисон — что это ничего не значит.       А если и значило — Минхо не подал виду. Поэтому Джисон просто следовал его примеру.       Каждый день Минхо проводил время с одним из священников — личные встречи, чтобы лучше узнать их, чтобы они могли лучше узнать его. Тот же процесс прошёл когда-то и сам Джисон, когда только устроился на работу. Часы с Хёнджином — беседы о тайнах жизни и тех вещах, что прячутся в подсознании, — всё это тогда многое дало Джисону, хотя подробностей он почти не помнил. Они говорили о том, о чём Джисон не мог говорить ни с кем… вообще никогда. Хёнджин копался в его беспокойном разуме, в гиперактивных суставах — он вскрывал его до последней мысли. В большинстве случаев их сеансы заканчивались слезами, и в итоге Джисону стало легче открываться.       Чувство уступило место знанию.       С Чонином Джисон провёл несколько дней, занимаясь и обсуждая прочитанное. Зная, что Хёнджин передал Чонину «отчёт о прогрессе», Джисон чувствовал облегчение: ему не придётся снова выворачивать душу перед старшим членом дома. Возможно, именно поэтому он почти не помнит, как Хёнджин раз за разом разбирал его по кусочкам и снова сшивал — ему больше никогда не пришлось это обсуждать. Дни с Чонином превращались в ночи: они оставались допоздна в библиотеке или где-нибудь в церкви, обсуждая Писания, делясь мыслями о том, что правда, а что миф. Джисону было легче смеяться с самым старшим, чем со «средним», а это, в свою очередь, помогло ему смеяться и с самым младшим.       И тогда знание передало его разуму.       Он был первым, кого встретил Джисон. Кристофер. После двух недель выживания почти без личного общения с кудрявым мужчиной, в день их первой встречи Джисон словно рухнул на колени. Кристофер, словно в переносном смысле, поднял его с улыбкой, обнял за плечи и стал для него опорой. Через месяц Джисон наконец почувствовал, что принадлежит этому месту, что мужчины вокруг его приняли. Время, проведённое с Кристофером, было ни с чем не сравнимо. Его любимые дни были именно с ним. Эти моменты он хранил в сердце, как, например, ту ночь, когда воспоминания о днях, проведённых с Хёнджином, всплыли на поверхность.       Слёзы текли по его лицу, наволочка была пропитана влагой, и у Джисона едва хватило сил, чтобы подняться с кровати, выйти из комнаты и пройти по коридору. Убедившись, что он у нужной двери, он прижался спиной к стене рядом и глубоко вдохнул воздух, как когда-то учил его Хёнджин. Прошло несколько секунд, и дверь спальни мягко приоткрылась — из щели показались тёмные кудрявые волосы. Не теряя ни секунды, Джисон бросился в объятия Кристофера, без малейшего стыда. Тёплые объятия, крепкие руки, обвивающие его спину, утешали его — Джисон рыдал у него на плече, Бог знает сколько времени. На краю кровати, матрас которой был гораздо больше, чем у самого Джисона, мальчик плакал и бессвязно лепетал своему наставнику, которого, возможно, только несколько дней назад стал так называть.       После той ночи Кристофер стал для Джисона как брат. Даже если раньше не был, то стал им ради него. Джисон прятал свои страхи, свои сомнения, глубоко внутри. Очень глубоко, туда, куда никто не мог бы добраться, если только не завладеет его сердцем так, как это сделал Кристофер. «В нужное время в нужном месте», — так говорил самый молодой из священников, когда старшие спрашивали, как эти двое стали так близки, будто братья. Джисон тоже это знал, и он с Кристофером обменивались хитрыми улыбками каждый раз, когда в их адрес звучали шутливые уколы ревности от других мужчин.       Они были очень разными — это знали оба. Но никогда не позволяли этому мешать их дружбе, их связи, настолько глубокой, что им больше не нужно было выражать словами ни доверие, ни преданность друг другу.       До сегодняшнего дня, казалось.       На нижней ступеньке лестницы, заворачивая за угол в гостиную, Джисон вдруг остановился. На тёмно-зелёном диване у камина, лицом к нему, сидели Минхо и Кристофер, склонённые над книгой, с тетрадями на коленях. Кристофер говорил тихо, глубокий голос глухо доносился до Джисона, хоть он и не мог разобрать слов. Брови Минхо были сведены, взгляд сосредоточен — он внимательно слушал мужчину рядом.       Он не выглядел так, когда работал с Джисоном. Минхо не делал такое лицо, когда изучал его слова, когда они вместе читали, когда разбирали мессы. Он просто смотрел на него. Даже когда Джисон читал вслух, Минхо пялился на него — на губы, на глаза. Джисон шутил, что тот не слушает, но тогда Минхо без запинки повторял весь текст слово в слово, доказывая, что на самом деле он слушал очень внимательно.       Рядом с Кристофером, всего в нескольких дюймах от него, Минхо читал текст, делал пометки в своей тетради, кивал, когда мужчина говорил. Он отвечал на вопросы Кристофера прямо, без ухмылок и провокационных замечаний, которые не всегда были такими уж остроумными, но предназначались лишь для того, чтобы вывести Джисона из себя, заставить его сорваться. Видя их вместе вот так — работающих так же, как когда-то работали он и Кристофер, — в Джисоне вспыхнула ревность. Ревность, соседствующая с раздражением от того, что Минхо не относился к занятиям с ним так же серьёзно, как с наставниками. Хотя, возможно, дело было как раз в этом: Кристофер старше, Минхо хотел произвести на него впечатление. Он жаждал этого. Если он хоть немного похож на Джисона, а Кристофер однажды сказал, что они с ним похожи, значит, это и было его целью.       Кристофер наклонил голову, чтобы хрустнуть шеей, повернул сустав, и когда заметил Джисона, застывшего в арке между гостиной и коридором, расплылся в улыбке.       — Привет, Джи, — мягко сказал он, и Минхо едва повернул голову, лишь на миг взглянув на Джисона.       Тот откашлялся и сделал пару шагов по ковру.       — Привет, — сказал он, пряча книгу за спину. Кристофер это заметил и тихо усмехнулся. — Что вы тут делаете? Извините, что помешал, — Минхо теперь поднял голову, его внимательный взгляд сосредоточился на Джисоне.       Кристофер указал на книги и выдохнул.       — Всё то же, что мы делали с тобой, — кивнул он. — У каждой церкви свои методы — как преподавать Библию, как распространять слово Божье. Так что мы с Минхо просто вводим его в наш ритм.       Джисон подошёл ближе, осторожно обогнув диван с той стороны, где сидел Кристофер, и опустил взгляд на книги, избегая взгляда Минхо, следящего за ним.       — Здорово, — пробормотал он, затем нахмурился и посмотрел на наставника. — Я делал это с Чонином, — тихо сказал он.       — А Минхо делает это со мной, — ответил Кристофер, одарив Джисона своей фирменной, сдержанной улыбкой. Джисону показалось, что Минхо тоже её прячет, отворачиваясь к книгам. Как будто читая его мысли, Кристофер кивнул и добавил: — Мы можем поужинать вместе сегодня, хорошо?       На щеках Джисона, цвета мёда, выступил жар. Почему-то это прозвучало унизительно — тот факт, что Кристофер затронул то, что уже стало всем в доме известно, а теперь — и Минхо. Джисона охватило щемящее чувство юношеской неловкости, будто он надул губы и выпросил внимания у Кристофера. По правде говоря, он именно этого и хотел, даже если слова вышли совсем не такими. Намёк был очевиден, прямо в центре сцены. Джисон мог бы и закричать это вслух — разницы почти не было.       — Я скоро его верну, не переживай, — голос Минхо, почти скользящий, прошёлся по коже Джисона. Их взгляды встретились — и этот взгляд его обезоружил. Кристофер рассмеялся и снова погрузился в книги, качая головой.       — Давай, мы почти закончили на сегодня, — сказал священник, проводя пальцем по мелкому тексту на чистой странице.       Минхо не опустил взгляд. Он удерживал Джисона взглядом, почти не мигая. Кристофер уже начал читать вслух, его мягкое бормотание разливалось в пустоту, не находя отклика. Богатый, насыщенный карий взгляд Минхо прошёлся по Джисону, лишая его душевного равновесия, скользнул по его шее, вниз по телу — туда, где он судорожно прижал руку к пуговицам рубашки и выпрямился в полный рост. Двигаясь беззвучно, Джисон ослабил воротник, который, казалось, сжимал горло, и одновременно проследил, чтобы весь он был как следует прикрыт. Минхо посмотрел на его руку, а потом его взгляд упал на торс Джисона — и он смотрел, не отводя глаз, без капли стеснения. Кожа Джисона покрылась мурашками — будто Минхо умел видеть сквозь одежду.       Мысль, которую он тут же оттолкнул, как только она появилась.       Минхо медленно моргнул и снова посмотрел на него, уголки его губ чуть приподнялись — совсем немного, но достаточно, чтобы живот Джисона сжался.       Язык Минхо скользнул между губ, смачивая их мягкую розовую поверхность, и тогда Джисон…       Резко отвернулся, тяжело выдохнув, не удостоив его вторым взглядом, и стремительно вышел из гостиной в сторону кухни, опустив голову. Он едва не врезался в Хёнджина, который вошёл в арку. Прижавшись к стене, тот пропустил Джисона, мимо которого тот пронёсся, не бросив ни слова извинения. Хёнджин молча проводил его взглядом, видя, как он выскочил через кухонную дверь и направился к церкви. Откинув прядь длинных чёрных волос за ухо, Хёнджин заглянул в гостиную, отмечая, кто остался сидеть на диване.       Второе предупреждение.

***

      «Джо Валери держался на плаву, наблюдая и слушая, и, как он сам говорил, — не высовываясь. Он выстраивал свою ненависть постепенно — начиная с матери, которая его игнорировала, и отца, который то порол его, то лез с поцелуями. Перенести зарождающуюся ненависть на учителя, который его наказывал, на полицейского, который за ним гонялся, и на священника, который читал ему нотации, — было совсем несложно. Ещё до того, как первый судья посмотрел на него с высока, Джо уже накопил немалый арсенал ненависти ко всему миру, что его окружал.»       Пальцы Джисона сжали края книги крепче, нижняя губа оказалась между зубами. В углу тихой ризницы, под лучами света из окна над головой, он устроился в уютной безопасности своей «комнатки утешения». Он был уже на последних страницах книги — и внутри него что-то всколыхнулось. Ледяная, знакомая энергия прорвалась в его грудь, словно старый забытый друг.       «Ненависть не может существовать сама по себе. Ей нужна любовь — как искра, как кнут, как стимул. Джо с ранних лет развил в себе нежную, защитную любовь к Джо. Он утешал, хвалил, лелеял себя. Он выстроил стены, чтобы оградить Джо от враждебного мира. И постепенно Джо стал невосприимчив к вине. Если Джо попадал в неприятности — значит, мир ополчился на него. А если Джо нападал на мир — это была месть, и они, сукины дети, это заслужили.»       Этот холод пронзил всё его тело, разливаясь в животе, в венах. Он ударил в него так же сильно, как и в первый раз, когда он читал эти строки.       «Джо изливал на свою любовь всю заботу и выработал для себя одиночный свод правил, который мог бы выглядеть так: 1. Никому не верь. Ублюдки только и ждут, чтобы тебя достать. 2. Держи язык за зубами. Не высовывайся. 3. Слушай внимательно. Если они где-то проговорятся — хватайся за это и жди. 4. Все — сукины дети, и что бы ты ни сделал, они это заслужили. 5. Делай всё окольными путями. 6. Никогда не верь бабам. Ни в чём. 7. Верь только деньгам. Деньги хотят все. Ради них все себя продадут.       Были и другие правила — более тонкие. Но система работала. А другой Джо не знал, потому и сравнить было не с чем. Он знал только одно: нужно быть умным. И он считал себя умным. Если удавалось что-то провернуть — это ум. Если не вышло — просто не повезло.»       Джисон резко захлопнул книгу, бросив её рядом с собой. Она мягко шлёпнулась на ковёр. Запустив пальцы в свои распущенные кудри, он подтянул колени к груди и положил на них локти. Внезапно к горлу подступил ком, который он успешно проглотил, хотя на глаза все еще навертывались слёзы.       Косо взглянув на книгу, валявшуюся на полу, Джисон судорожно вдохнул, прежде чем потянулся за ней, опустившись на колени. Раскрыл обтрепанные страницы на нужном месте. Он повернулся к подоконнику и нащупал карандаш — тот сам перекатился в ладонь. Поднеся грифель к странице, обвёл правила Джо. Все семь.       Эти правила жили у него в голове годами. Эти слова застряли у него в памяти. Он снова обвёл их. И теперь, когда у него был этот секрет, разъедаемый стыдом, слова ударили не менее больно, чем в первый раз. Вина обвивала его рёбра, сдавливала сердце. Он вдавил карандаш в бумагу и обвёл их ещё раз. Зубы сжались, вдох рванулся сквозь них. Слёзы стекали с пухлых щёк на шершавую страницу, а он всё кружил и кружил грифелем по словам — пока карандаш не прорвал бумагу, и дверь ризницы не заскрипела.       Джисон отшвырнул карандаш прочь. Книга полетела следом. Он метнул их как можно дальше от себя. И, всхлипнув, вновь забился в угол у стены, прячась за книгами, тканями, сундуками и коробками. Закрыв лицо руками, он рыдал в ладони, ногти вонзались в кожу головы, пальцы раздирали кудри.       Шаги приближались, медленные, едва различимые сквозь прерывистое дыхание и сдавленные стоны, которые он тщетно пытался заглушить. Сжавшись, обхватив себя руками, как прежде, он услышал шорох — страницы начали перелистываться. Внутри поднялась дикая, почти нестерпимая потребность вскочить и вырвать книгу из рук того, кто посмел потревожить его. Но Джисон не мог пошевелиться. Он был как парализован. Чувство, которого он не знал уже много лет, приковало его к месту.       Листание стихло. Кто-то читал. Шесть шагов — и Джисона накрыло их присутствие. Они присели перед ним. Джисон, сам того не замечая, замолк, слёзы прекратились в тот момент, когда книга оторвалась от пола. Убрав руки от лица, от заплаканных щек и опухших глаз, он резко вдохнул, словно воздух вырвали у него из груди.       Минхо, уставившись на заднюю обложку книги с едва заметной гримасой, поднял взгляд на Джисона, когда тот опустил свой щит. Молчание окутало их. Но между ними повисло нечто другое. Понимание.       Пока он моргнул, стряхивая с ресниц слёзы, Минхо задумчиво повертел книгу в руках, чуть качнув головой.       — Джо в конце убивают. Ты ведь это знаешь, да? — голос у него был мягкий, без тени осуждения. Джисон молча кивнул, крепко сжав челюсть. Минхо опустил взгляд на обложку, его пальцы легко скользили по ней. — Ты правда веришь ему? В его правила? — его взгляд был пронзителен. Ещё дней десять назад он бы пронзил Джисона насквозь. — Он ведь не герой. Я, честно, в шоке, что ты так много времени потратил на разбор его характера, — Минхо опустился на пол перед Джисоном, поймав его взгляд. — Он преступник. Сбежавший преступник. Пользуется больной женщиной и её состоянием. А потом ещё и демонстрирует, что не изменился — всё тот же, каким его считали с самого начала.       Джисон вдруг понял, что дышит ровно. Минхо продолжал говорить, разбирать не только Джо, но и всех персонажей вокруг. Казалось, он знал роман досконально. Слишком досконально.       — Ты его читал?       Минхо кивнул.       — Несколько раз, — приподняв брови, он бездумно пролистал страницы. — Не верится, что и ты его читал, — он что-то пробормотал себе под нос, едва слышно. — Хан Джисон, читающий про предательство, лжецов, манипуляторов, шлюх…       Джисон уже готов был возмутиться, но Минхо перехватил:       — Знаю, — он поднял руку. — Но это слова прямо из книги. Ты сам принёс её в церковь.       Он бросил роман на пол. Джисон прикусил губу, так и не сказав ни слова.       — Почему ты плакал? — голос Минхо стал тише, проникновеннее. — Из-за книги?       Джисон кивнул.       — Почему?       Джисон не двигался.       — Из-за чего именно?       Он лишь крепче обнял колени руками.       — Там же сплошная трагедия за трагедией. Я думал, ты скорее фанат «Волшебника страны Оз».       Джисон фыркнул.       — Это же детская книга, — пробормотал, прищурившись. Минхо улыбнулся, и у Джисона внутри всё сжалось.       — Я читал её в двадцать. Мне понравилась, — сказал Минхо с гордостью, слегка задрав подбородок. Джисон не смог сдержать улыбку — именно на такую реакцию и рассчитывал Минхо.       — Этого Хан Джисона я не знаю, — продолжил он, вглядываясь в него. — Это та сторона, которую я не ожидал.       — Не бери в голову, — прошептал Джисон, опуская взгляд.       Минхо подвинулся ближе, отчего тот резко поднял голову.       — А я всё равно возьму, — спокойно сказал Минхо, кивая. Он уселся так же, как и Джисон, скрестив руки на коленях. — Это были слёзы не из-за чтения литературы, это были слёзы того, кому причинили боль. Того, кто прошел через боль, — у Джисона дёрнулся уголок губ, и Минхо снова кивнул. — Ты услышал мою историю через несколько часов после знакомства. И я готов рассказать её снова. Ты можешь довериться мне, Джисон.       — Там нечего знать, — прошептал Джисон.       — Очень сомневаюсь.       Джисон тяжело вздохнул.       — Клянусь.       Минхо театрально втянул воздух сквозь зубы.       — Сильные слова… для такой слабой аргументации. Хан Джисон, ты правда думаешь, что я поверю...       — Почему ты всегда так со мной? — резко перебил его Джисон. Минхо замер. — Только со мной, с другими ты так не ведёшь себя. Из-за чего? Потому что ты старше на пару лет? Думаешь, можешь издеваться надо мной?       — Джисон, я не...       — Ты — да, — усмехнулся тот, но в голосе была злость. — Я не собираюсь так жить до конца наших дней, Минхо, перестань так вести себя со мной.       Повисла тишина. Единственный звук, который мог слышать Джисон, была пульсация крови в ушах. Быстро пожалев о своей вспышке, он почувствовал себя в десять раз легче. Минхо не отвёл взгляда. И… улыбнулся.       Он улыбнулся.       — Полегчало? — спросил он, и Джисон не смог соврать.       — Да, — прошептал тот.       Минхо кивнул, на губах всё ещё играла усмешка — почти торжествующая.       — Теперь поговорим?       Джисон провёл руками по волосам, откидывая вьющиеся пряди со лба. Они остались зачёсаны назад, и Минхо застыл, как будто увидел это в замедленной съёмке. Все шутки и ирония мигом исчезли с его лица, губы разомкнулись, но слова не вышли. Он закрыл рот, как только Джисон нахмурился.       Эта сцена напомнила ему то, что случилось днём в гостиной — Минхо на диване рядом с Кристофером, тот самый взгляд, из-за которого Джисон потом рыдал. Его испугало то, как смотрел на него Минхо. Так на него ещё никто не смотрел. Такие глаза — живые, внимательные, но нежные. Мягкие, но пронизывающие насквозь. Удовлетворённые, и в то же время голодные.       Казалось, Минхо читал его мысли. Он должен был слышать каждую — все эти потаённые, невыносимые, застывшие в горле слова. Его подбородок чуть отклонился в сторону, почти незаметно, но Джисон уловил каждое движение, потому что тоже смотрел. Потому что не мог не смотреть. Что-то сжалось внутри, нет, потянулось вниз, в живот. Красивые глаза Минхо моргнули, переместились к губам Джисона и вернулись обратно. Он вздохнул и коснулся пальцами кожи, как будто ему нужно было вернуться в реальность.       Джисон и сам не мог объяснить, что с ним происходило. Он не мог это разобрать, как обычно. Всё, что с ним случалось прежде, он умел разложить по полочкам: понять, осмыслить, предсказать. Он всегда знал, к чему всё ведёт. Всегда был какой-то план, следующее действие, предчувствие, намёк — что-то, что подсказывало: вот, что будет дальше. Но сейчас… Сейчас он просто смотрел на Минхо, в его мягкий, почти ласковый взгляд — и ничего не чувствовал, кроме полной пустоты в голове.       Он сидел перед ним — совершенно, абсолютно без мыслей.       — Что происходит в твоей умной голове? — прошептал Минхо.       Джисон не шелохнулся. Минхо облизнул губы, и в его глазах заиграла улыбка, когда он заметил, как взгляд Джисона невольно скользнул вниз.       — О чём думаешь?       — Не знаю, — прошептал Джисон, брови чуть сдвинулись. Минхо подвинулся ближе, так, что их ноги едва соприкоснулись.       — Думаю, знаешь.       Джисон сжал губы и вдохнул через нос, медленно выдохнув. Та холодная пустота, которая когда-то заполняла его изнутри, в какой-то момент исчезла. Джисон больше он не чувствовал пустоты.       — Кристоферу не нравится, когда я читаю эту книгу, — тихо сказал он, указав взглядом на лежащий на полу роман.       Минхо нахмурился, посмотрел на книгу и снова вернулся к нему.       — Почему? Она же отличная.       — Да, — вздохнул Джисон. — Но… не хороша для меня.       Минхо в ответ только приподнял бровь.       Джисон откинул голову назад, прислонившись к тканям, свисающим со стены.       — Она загоняет меня не туда, — снова встретившись с ним взглядом, он кивнул, и Минхо кивнул в ответ — словно понял.       — Почему тогда ты снова её открыл, если она тебе вредит? — спросил Минхо спокойно, не шевелясь.       — Не знаю, — пожал плечами Джисон. — Я её не открывал с тех пор, как приехал сюда, но раньше… в школе… она была для меня почти всем. Это была единственная вещь, кроме одежды, которую я взял из дома. Я сам её купил. Это моя книга, — Минхо слушал, не перебивая, даже когда по щеке Джисона скатилась слеза. — Я читал её каждую ночь. Разбирал каждого персонажа. Учился у них — у кого хорошему, у кого плохому. Я впитывал их в себя, потому что они были со мной, когда никого больше не было. Я всё время отдавал себя другим. Люди брали и брали, и ни разу никто не дал ничего взамен. И я ничего ни разу не попросил взамен, — он поднял книгу, встряхнул перед собой, затем уронил её Минхо на колени. — А они — никогда ничего не просили.       Минхо посмотрел на него внимательно.       — Но они всё равно заставляют тебя чувствовать так… Почему?       Джисон фыркнул, провёл ладонями по щекам, стирая слёзы. С хлопком опустил руки на колени и метнул в Минхо взгляд, тут же скривившись.       — Потому что, Минхо… это напоминание. Напоминание, что ничего не бывает идеальным. Эти люди — не идеальны. Жизнь — не идеальна. Никто вокруг меня не идеален. Ничто не может быть идеальным. И я… — он сжал губы. — Я тоже не идеален.       — Я не идеален, ты же знаешь, — сказал Минхо. Джисон моргнул, взглянув на него, и тотчас в его глазах проступила такая тоска, что Минхо нахмурился. — Кристофер — не идеален, ты это тоже знаешь. А те двое… гарантирую, они не идеальны. Никто не должен быть идеальным. И не обязан быть. Если ты боишься, что подумает Бог — то знай, его любовь к тебе не зависит от того, идеален ты или нет.       Джисон смотрел на него. Смотрел на его губы, на движение скул, на то, как при некоторых словах чуть морщится нос. Его густые тёмные ресницы едва касались кожи — чистой, гладкой, почти светящейся в лучах закатного солнца. Оно струилось через окна, и свет ложился на Минхо мягким тёплым светом, так же, как в тот самый первый день, когда Джисон привёл его в эту комнату. В свою любимую комнату. Он слушал, и голос Минхо заполнял ту самую пустоту, в которой раньше жило холодное, мёртвое ничего.       — Ты не идеален, Хан Джисон, — продолжил Минхо. — Но, чёрт побери, до идеала тебе недалеко, — он поднял взгляд к маленькой статуэтке Богоматери, стоящей на полке, и на секунду сложил ладони. — Прости, — усмехнулся он, и Джисон тихо рассмеялся. — Я не знаю, кто превратил тебя в такого, — Минхо снова повернулся к нему, подвинувшись ближе и сев по-турецки. — Или ты сам это с собой сделал… но ты должен помнить, насколько ты удивителен.       — Мои родители, — прошептал Джисон. Так тихо, что Минхо не расслышал.       — Хм? — переспросил парень, сдвинув брови к центру лба. — Я не...       — Мои родители, — повторил он, уже чуть громче, утвердительно кивая. — Люди, которые меня вырастили… пока не отправили в ту мужскую школу в Сенте.       — Академия Презо, — тихо повторил Минхо.       — Да. Мне было тринадцать, — сказал Джисон, и Минхо поморщился. — Я до сих пор не знаю, почему они так поступили. Они не объяснили. Но, чтобы как-то унять голову, я придумал объяснение сам. Я говорил себе, что всё из-за того, что я выглядел как мама, но был в характере как папа. И они просто не знали, что с этим делать. Вот и отдали меня в школу, — Минхо нахмурился. В его взгляде появилось недоумение, и Джисон хмыкнул. — А, точно… эту часть я уже давно никому не рассказывал. Даже с тех пор, как начал работать здесь. Мои «родители», те, кто меня растил — это мои бабушка с дедушкой.       Минхо не выказал ни удивления, ни жалости. Он остался ровным, спокойным, таким, каким нужен был Джисону. Кивнув, он придвинулся ближе, и их колени соприкоснулись.       — Я никогда не знал своих настоящих родителей, — тихо произнёс Джисон. — Мне всегда говорили, что они разошлись сразу после того, как меня принесли домой. Буквально через пару дней после моего дня рождения. Моей матери было пятнадцать, отцу — чуть больше. Они оставили меня с бабушкой и дедушкой. Тогда они ещё жили в Соро, но вскоре после того, как я оказался у них, переехали сюда, в Авиду.       — А потом отправили тебя в Презо, аж в Сенте, — сказал Минхо.       Джисон медленно моргнул.       — Да. Все годы до этого мы жили верой. Это было всё, чем мы занимались, о чём говорили, что читали, что слушали. Мы ходили на мессу так часто, как только могли. И не дай Бог я всё это время не сидел спокойно, — он вздохнул. — Они вбивали это в меня. Бог, Иисус, Христос. Они ограждали меня, воспитывали строго, клали спать в слезах… но вместе с тем они дали мне самый ценный дар, который я мог бы получить.       — Ты мог возвращаться домой? — осторожно спросил Минхо.       — Да, — кивнул Джисон. — На праздники, летом, на обычные школьные каникулы. Но я пытался проводить это время здесь, в церкви, — он посмотрел на дверь, ведущую в зал. — Сидел в задних рядах, просто слушал, — Минхо прищурился, увидев, как в глазах Джисона блеснул свет. — Я приходил пешком, в любую погоду. В снег, в дождь. Приходил, мокрый до нитки, садился туда, и сидел часами. Хор репетировал несколько раз в неделю, я приходил на эти репетиции.       — Ты пел?       Джисон усмехнулся.       — Боже, нет. Даже не пробовал. Мне просто… нравилось слушать. До сих пор нравится. Эта музыка — она делает мне хорошо. Напоминает те бесконечные часы, что я проводил ту,. — он опустил взгляд. — Потому что домой я идти не хотел.       Подняв глаза на Минхо, он тихо добавил:       — Ужасно, да? Они дали мне крышу над головой, кормили, учили вере, а я и часа не хотел провести с ними.       Минхо покачал головой.       — Совсем нет, — Джисон нахмурился, не веря. — Ты правда удивлён, что я так сказал?       Оба рассмеялись.       — А что ты думал, я скажу? Что ты ужасный человек, и попадёшь в ад только потому, что в подростковом возрасте не хотел сидеть дома с родителями? По крайней мере, ты был в церкви, Хан Джисон. А я в то время прятался по подворотням с разбитыми бутылками в руках.       Жизненный опыт.       Джисон чуть наклонился вперёд, шепнув:       — А как это было?       Минхо закатил глаза.       — Ужасно, — пробормотал он. — Не думаю, что сейчас хочу об этом говорить. Я только-только добился от тебя разговора не о том, какой Кристофер замечательный, — Джисон, к счастью, рассмеялся, и это мгновенно облегчило сердце Минхо. Парень протянул руку и легонько постучал по его колену. Минхо почти перехватил тонкое запястье, но удержался.       — Он правда замечательный, Минхо, — улыбнулся Джисон. — Но теперь мне больше не нужно тебе об этом напоминать.       Улыбнувшись в ответ, Минхо отвёл взгляд, посмотрел себе на колени, а потом на книгу, лежащую рядом с ними на полу.       — Джисон, — произнёс он, поднимая глаза. — Ты говорил, что в последний раз читал её примерно тогда, когда только пришёл сюда.       — Да, — выдохнул тот, проследив его взгляд. Он вдруг остро почувствовал, насколько близко сидел Минхо. Сердце забилось чаще.       — Если твоё начало было хоть немного похоже на моё… если тебе пришлось иметь дело с теми тремя мужчинами в доме, тогда я понимаю, насколько непросто было открыть им свою историю, — Минхо встретился с ним взглядом. — Я понимаю, ты, может быть, что-то пока скрываешь от меня… потому что я не Кристофер. Хотя, надеюсь, когда-нибудь ты захочешь мне рассказать. Но разговор с Хёнджином, должно быть, дался тебе тяжело.       Джисон сжал челюсть, покачал головой.       — Я не люблю об этом говорить.       — Понимаю, — кивнул Минхо. — Просто… можно я спрошу одну вещь?       Джисон подался вперёд, их ноги соприкоснулись, и он прошептал:       — Ты можешь спросить что угодно.       Между их носами остались считанные сантиметры.       — Ты говорил, что герои в этих страницах ничего от тебя не требуют, — начал Минхо. Джисон молча кивнул. — Ты прячешься в этой книге… из-за меня? Из-за того, что я попросил тебя сделать?       — Минхо… — вздохнул он, отвёл взгляд лишь на три короткие секунды. — Нет. То есть… да. Но дело не только в этом.       — Из-за того, что я сказал, — прошептал Минхо. Его глаза поймали взгляд Джисона и не отпускали, в них появилась новая сила, не похожая на ту, что была раньше. — Потому что я повёл тебя туда, где ты снова начал бояться несовершенства. Два года ты всё контролировал. Я знаю, мужчины в доме не заставляют тебя говорить, сомневаюсь, что они вообще спрашивают тебя об этом.       Губы Джисона разошлись, он даже не заметил, как это произошло. Сердце билось как безумное. Но не от страха, а от понимания. Минхо не жалил словами. Он гладил ими его боль.       — Ты ужасно скрываешь эмоции, Джисон. Всё на лице написано. С тех пор как я здесь — ты борешься.       Минхо придвинулся ещё ближе. Если это вообще было возможно. Джисону показалось, что сердце поднялось к самому горлу. Он пытался дышать ровнее, но воздух рвался наружу короткими, торопливыми выдохами.       — Джисон, прости, что я довёл тебя до этого, — прошептал он. — Я не хотел возвращать тебя в боль, не хотел, чтобы ты вновь оказался в таком состоянии. Наоборот, я хотел помочь тебе двигаться вперёд, к свету. Ради этого я и здесь, — они смотрели друг на друга. Минхо изо всех сил пытался не улыбнуться, пока глаза Джисона скользили по его лицу. Они были широко раскрыты, больше обычного, наполненные какой-то пронзительной мягкостью. Блестящие, мерцающие, цвета тёмной корицы — вкуса, который Минхо будто бы ощущал на языке. — Пожалуйста, прости меня… и позволь мне помочь тебе.       Молчание. Сердца бьются. Частое, жадное, полное ожидания дыхание. Полные губы, точёный нос, глаза, в которых можно утонуть. Каково бы это было — просто протянуть руку и удержать его, почувствовать его ладонями?       Джисон резко зажмурился и отвернулся. Вдох, срывающийся на дрожь, и выдох — рваный, почти вскрик. И вдруг Минхо касается его челюсти — его большой палец мягко обхватывает подбородок — и разворачивает лицо к себе. Джисон распахивает глаза, в них вспыхивает потрясение. Большой палец скользит по щеке, замирает на нижней губе. Осторожное, но уверенное прикосновение.       — Ты красивый мальчик, — шепчет Минхо. Джисон замирает, как парализованный. Его прикосновение, как ток. — Не бойся, — он слегка кивнул, глядя в глаза. — Я тоже это чувствую.